Глава 14. Симптом

Placebo — Special K

Через три дня школьный шум никуда не девается. Металлическая пустота локера никуда не девается тоже. Алекс стоит перед ним. Он хотел найти тетрадь по истории. Просто ёбаную, блядь, тетрадь. Вместо этого стоит уже — сколько? Две минуты? Три? Десять? И слышит Кейт. Смотрит в поцарапанные серые стенки пустым взглядом — и слышит Кейт. Ещё щелчки замков. Молнии на чужих рюкзаках. То, как кто-то говорит: «Кингсли на этой неделе чёт совсем ёбу дал». И Кейт. Она стоит где-то далеко. Говорит что-то про тренировку девочкам из команды. Смеётся. Она, блядь, смеётся. Чисто. Расслабленно. Как будто не было никакой хуйни на парковке. Как будто его тоже нет. Он не хотел на неё смотреть. Он не хотел её слышать. Не хотел знать, где она, ещё на входе в школу. Он хотел просто пережить очередной блядский день. Но стоит как дебил перед открытым шкафчиком и почему-то с точностью сраного навигатора знает её местоположение. Противоположный конец коридора. У окна. Там ещё женский толчок рядом. День начинается охуительно. Можно дату записывать. «Очередной раз, когда Алекс решил, что у него всё под контролем, а контроль взял и послал его нахуй». Алекс почти закрывает шкафчик. Почти забывает про тетрадь. Вспоминает. — Блядь. Достаёт. Она мятая, но хотя бы есть. Пускай старый хрен радуется. Звонок, в лучших традициях невидимого насильника нервных систем, оглушительно бьёт в самый затылок. Алекс возится с замком, пока все заходят в класс, потому что, конечно, вселенная решает предать его именно сейчас. — Сука, да закройся ты уже. Не закрывается. Приходится приложить силу и обозвать тупой хуйнёй. Так почему-то легче. Алексу, не замку. Легче злиться на замок, на шкафчик, на историка и на этот ёбаный коридор, в котором где-то существует Кейт Коннорс. Не легче даже. Безопаснее. Безопаснее злиться на замок, чем остановиться и признать, что за три дня его не отпустило вообще нихуя. Хуйня на парковке ноет как свежий ожог до сих пор. И это бесит. И отвратительно. И заебало. Алекс заходит в класс. Учитель поднимает голову от рабочего стола. — Опять опаздываете, Севилл? Пиздец. — Извините за опоздание. Кингсли качает головой. Вздыхает. Поправляет очки на носу и отворачивается к доске. Указывает на таблицу. — Итак, продолжим. В период Второй Мировой войны Европа поделилась на два лагеря: последователей Муссолини и последователей Гитлера соответственно. Он уже вторую неделю вытаскивает их в межвоенную Европу: Версаль, Муссолини, Гитлер, экономический кризис, радикализация и почему люди стремились к порядку любой ценой. Алекс закатывает глаза. Проходит к своему месту. Порядок. Конечно. Даже в Европе времён Второй Мировой был порядок. Какой-то. Алексов мозг сегодня определённо уступает Европе времён Второй Мировой. Он садится. Пишет тему, почти не вникая. Пятка красного «Конверса» стучит об пол. Ритмично. Раздражающе. Кто-то сзади шипит на него. Шипение теряется в шуме внутри головы. Муссолини, Гитлер и Кингсли с его неодобрительным взглядом теряются где-то там же. Кейт сидит через ряд. Пишет. На Алекса не смотрит. Алекс знает, что она не смотрит, потому что замечает периферическим зрением. Ебучее периферическое зрение, кто его придумал вообще. Кингсли диктует конспект. Алекс вроде пишет. Или делает вид, что пишет. Разницы сегодня нет.

***

Со звонком Кейт застёгивает рюкзак. — И напоминаю, что к следующему уроку жду от вас проектные задания! — напутствует мистер Кингсли, когда она выходит. Она уже решила, что возьмёт Версаль. Лампы светят с потолка сухим белым светом. Почти стерильно. Почти слишком тупо. Алекс у локеров. Она видит. Делает сначала один шаг — и зависает. Потому что помнит. Помнит, как он взорвался и свалил с парковки, оставив напряжение висеть в воздухе. Она хотела поговорить. Выяснить. Получила яростью по лицу, а потом долго сидела в машине, сцепив пальцы на руле и опустив голову, и ещё минут десять никуда не ехала, потому что ехать было опасно. Пыталась дышать. Но сейчас — не тогда. Сейчас внутри уже не горит. Так, жжёт, по инерции отвоёвывая свой кусок справедливости, который Кейт знает, что не получит. С Алексом в последнее время по-другому не бывает. Кейт думает просто: «ладно». И делает второй шаг. Третий. — Привет, — говорит она, когда оказывается напротив. Просто слова. Просто попытка удержать контакт по-человечески. Кейт протягивает ему тетрадь. Тетрадь, очевидно, его. По истории. — Ты в классе оставил. Алекс замирает так резко, что сводит шею. Прикрывает дверцу. Сглатывает и понимает, что рот сухой, а сердце взлетает куда-то под горло. Поворачивается к ней. Она всё ещё тут и держит эту ёбаную тетрадь. Пальцы на корешке. Рюкзак на одном плече. Волосы собраны в хвост, а одна прядь всё равно выбивается. Слишком живая. Слишком настоящая. Слишком Кейт. Он забирает резко, но пальцы путаются. Не слушаются. Касаются её пальцев, мажут по коже быстро, неуклюже. Кейт отступает на шаг. Не испуганно — скорее автоматически, оставляя ему воздух. — Ты нормально? — спрашивает. Алекс кидает тетрадь в шкафчик не глядя. В шею долбит пульс. Лицо краснеет пятнами. Кейт пахнет шампунем и чем-то тёплым. Алекс замечает и ненавидит, что замечает, в ту же секунду. Когда руки освобождаются от тетради, он уже не знает, куда их деть. Засовывает в карманы худи. Легче от этого не становится, потому что тело вдруг делает самую тупую вещь, которую может сделать, когда тебе шестнадцать. Джинсы становятся теснее. Не сразу. Или сразу — хуй их знает. Но ощутимо настолько, что он почти перестаёт слышать коридор. Алекс ненавидит тело. Коридор. Себя. Джинсы. Особенно джинсы. Осознание приходит как обухом по голове. У него стоит. Пиздец. Нет. Только не сейчас. Не здесь, блядь. Стыд липкий. Горячий. Захлёстывает волной и тисками берёт за горло. Жар в шее сухой, настойчивый. Не уходит. Алекс чувствует, как пульсирует кровь под кожей. Часто, отрывисто. И как под рёбрами что-то ломается. Но Кейт всё ещё перед ним. Ждёт ответа. Ему хочется исчезнуть. Вылезти из собственной кожи. Провалиться под плитку. Уйти. Сказать что-то резкое. — Нормально, — бросает он. На «резкое» оказывается нужен ресурс, которого у него не находится. Он щёлкает замком и уходит в другой конец коридора. Быстро, остро, с поднятыми плечами. Тянет край худи вниз. Кейт видит плечи. Кейт видит, что он сбегает. Опять. Остаётся стоять, потому что ей нужен учебник, а перемена ещё не кончилась, и не понимает ровным счётом ничего. Открывает свой шкафчик и хмурится. Господи, Севилл, почему с тобой так.

***

Алекс почти влетает в туалет. Дверь за ним захлопывается с пустым пластиковым звуком. Он слышит звонок. Похуй. Опоздает — опять, — но, может быть, сохранит остатки достоинства. Он подходит к раковине. Пальцы врезаются в холодный, скользкий керамический край. Под подушечками сразу влажно, противно, но он держится так крепко, будто от этого что-то зависит. Да. Его моральное благосостояние, потому что внутри аварийная сирена орёт настолько громко, что хочется сдохнуть. Алекс стоит. Дышит. Ждёт, пока тело заткнётся. Тело протестует. Не затыкается. В висках стучит. Мелко, зло. Горло сжимается. Костяшки белеют. Блядь. Блядь! Нет. Это не Кейт. Это не может быть Кейт. Кейт была запахом хвои в деревянном домике в Солт-Лейке. Маминым «держи варежки» и отцовским «накинь куртку, холодно». Теплом кухни. Смехом над «богами Риталина» в тёмной гостиной. Не пятнами по лицу. Не грохотом крови в ушах. Не джинсами, которые за минуту стали проблемой мирового масштаба. Не этим. Не Кейт. Алекс взъерошивает волосы и внезапно не может посмотреть в зеркало. Если зеркало вдруг окажется слишком честным, он не переживёт. Вместо зеркала смотрит в надтреснутый, уродски блестящий кафель на стене, отливающий каким-то флуоресцентно-голубым. В пол с разводами от воды. В носки кед. Лампа тонко гудит прямо над ним. Потрескивает. Воздух влажный, мерзкий, тесный. Воняет. Алекс ненавидит школьный туалет. Алекс радуется, что он есть как место, где разгромное поражение от собственного организма можно пережить хотя бы в относительном одиночестве. Но всё ещё его ненавидит. Тело наконец унимается. Джинсы перестают быть проблемой. Голова не унимается. Голова орёт. Это не Кейт. Это возраст. Ёбаный пубертат. Тело вспомнило, что у него есть функции. Восхитительно, очень вовремя, блядь. Или таблетки. Конечно, таблетки. В последние три месяца на них всё было глухо. Голод, сон, либидо — всё как через стекло. Если встал — может, просто наконец начало отпускать. А может, давно не дрочил нормально. Может, надо тупо сбросить и оно заткнётся. Но не Кейт. Кейт просто стояла напротив. Просто отдала ему эту сраную тетрадь. Она обстоятельство. Не причина. Алекс умывается холодной водой. Чёлка намокает, липнет ко лбу. Капли ползут по коже. Похуй. Он выходит, так и не решившись посмотреть на себя в зеркало.

***

У Кейт химия. Урок не совмещённый и она не знает, хорошо это сейчас или плохо. Пока мисс Сандерс приветствует учеников и напоминает домашку, она думает. Про коридор. Подошла спокойно. Просто поздоровалась. Просто отдала тетрадь. Просто встала на шаг ближе, чем, наверное, стоило. Слишком много «просто» для человека, который сказал «нормально» таким тоном, будто где-то пожар, но никто ещё не понял, где именно. А потом развернулся и ушёл. Кейт вздыхает и пишет дату. Рождество в Юте она помнит ещё слишком ярко. У него дома она не была лишней. Там ей дали место. Тёплый свет. Тишину. Варежки. Подарили кружку, как будто она своя. Так почему теперь даже обычное «привет» вдруг стало лишним? Кейт подпирает лицо рукой. Понимает, что почти не слушает учительницу. Перестаёт делать вид, что слушает. Кружка та, кстати, стоит дома, в шкафчике для посуды. Кейт из неё в последнее время не пьёт. Совсем. Потому что, ну. Блядь. Она думает, потому что мысли никуда не деваются. Значит, есть какая-то граница. Значит, она что-то сделала, если ему опять стало рядом с ней невозможно. Значит, надо понять, что. Отойти. По крайней мере до тех пор, пока не станет понятно.

***

На литературе Алекс садится не на своё обычное место. Дальше. Забивается куда-то в угол. — Алекс, — тут же замечает миссис Блэйк. — Ты не на своём месте сегодня. Алекс поднимает голову. Надо соврать что-то правдоподобное. Потому что обычное место слишком близко к Кейт, а слишком близко к Кейт он быть не готов. — Да я просто… Ничего правдоподобного не придумывается. Голова занята не тем. Миссис Блэйк вдруг оказывается самым милосердным человеком на свете, потому что избавляет его от необходимости выдумывать оправдания. — Поступим так: можешь сидеть где сидишь, но я даю переписывать эссе с прошлого урока. Либо пересаживаешься к себе и работаешь со всеми. Да господи. Ладно. Алекс тяжело выдыхает и трёт виски. — Перепишу. Напрягать мозг не получается и не хочется. Но это всё равно лучше, чем… ну. Учительница выдаёт ему распечатку с текстом. Обращается к классу: — Открываем учебники и прекращаем болтать, уважаемые, — и наклоняется к Алексу. Говорит вполголоса: — Не начинаешь писать сразу. Сначала план. Тезис, два аргумента, цитаты. Потом черновик. В прошлый раз плана не было. Алекс помнит, что не было. Забыл, что вообще-то должен был быть. Он берёт ручку. — Понял. — Работай. Сдаёшь в конце урока, угу? — Угу. — Вот и договорились. Она уходит к доске. Начинает урок. Алекс придвигает к себе распечатку. Читает заголовок. Аналитическое эссе по литературе, 10 класс. «О мышах и людях». Исправленная версия Красной ручкой ниже: структура абзацев тезис яснее не пересказывать сюжет добавить цитаты Сначала буквы расползаются, предложения теряются, смысл не находится. Кто-то шепчется слишком громко. Кто-то роняет учебник вместе с подставкой и полкласса ржёт как имбецилы. Колено трясётся. Быстро, почти отчаянно. Алекс слышит вообще всё. Не может собраться. Хочет смять ебучую распечатку и кинуть куда-нибудь подальше. Сжимает кулак так, что ручка в нём хрустит. Он нашаривает в кармане худи кейс с наушниками. Надевает, потому что в пятьсот четвёртом прямо сказано: «шумоподавляющие наушники при необходимости». Тише становится почти сразу. На полтона, но тише. А потом в голове что-то щёлкает. Он составляет план и помечает на полях черновика: «тезис», «АБЗАЦЫ!». Жирным обводит: «проверить ошибки». Что-то внутри бесится. Почему ему вообще не похуй на это сраное эссе, блядь. Стимулятор не спрашивает. Просто даёт фокус. Шум умолкает совсем. Не потому что одноклассники перестают говорить, а потому что внимание собирается в линию. Алекс пишет. Мир перестаёт существовать. Кейт тоже перестаёт существовать — и от этого почти легче. В конце урока он сдаёт работу. Миссис Блэйк смотрит на него тем своим особенным поощряющим взглядом, от которого хочется умереть. Не умирает. Просто выходит. И, кажется, внутри отпускает. Тоже на полтона. Но уже тише. До конца учебного дня Алекс доживает кое-как. Рядом с Кейт не садится. Почти на неё не смотрит, но всё равно смотрит. Иногда. Замечает, что она держится на расстоянии, как будто что-то уже поняла. Или не поняла, но в процессе. Общается с девочками. Готовится к урокам как совершенно нормальный человек. А потом, когда все собираются по домам, она идёт через школьный двор с рюкзаком и спортивной сумкой через плечо. Исчезает в спортзале. Не смотрит. Просто у неё тренировка — и она идёт тренить. Алекс не знает, лучше ли ему от этого. Лучше, наверное. И хуже. Блядь.

***

Гараж пахнет пылью, разогретым бетоном и бензином из канистры, которую Ник вечно не закручивает до конца, а Джейсон закручивает и ругается. Ругается по-джейсоновски, то есть взглядом, вздохом и «Ник, блядь» таким голосом, от которого Нику хочется одновременно огрызнуться и вспомнить всех святых. Тут пусто, если не считать их двоих, двух мотоциклов, старой Никовой куртки в углу, которую он туда кинул, потому что «хуй с ней, пусть валяется», россыпи каких-никаких инструментов на полу — и бутылки воды, потому что надо как-то жить. Электричество здесь существует как идея. Очень плохая идея. Лампа убогая, с больным жёлтым светом и трещит предсмертными хрипами. Но ею всё равно пользуются. Матерясь. Джейсон в грязной футболке лежит под Триумфом на куске картона и подтягивает крепление. Ключ стрекочет ровно. Уверенно. У Картера вообще всё всегда ровно и уверенно. С весом. — Ключ на десять подай, — доносится из-под байка. Ник сидит на перевёрнутом деревянном ящике, который они нашли у чёрта на рогах и припёрли сюда «на всякий», а теперь используют как место, куда можно приземлить жопу, потому что больше нихуя нет. Они и гараж-то этот нашли почти случайно что-то типа в прошлом году; у какого-то знакомого семьи Картеров оказался в простое и числился в кооперативе, заброшенном сто лет назад. А отец потом Джейсону так и сказал: — Хотите зависать — зависайте, но без глупостей. И чтобы не вздумали там сгореть, понятно? Джейсон со всей серьёзностью ответил: — Понятно. И вот они здесь. В пустой бетонной коробке. Когда холодает — тут почти норм. Когда солнце жарит — сдохнуть можно. Зато есть где спрятаться от мира, а это уже, вообще-то, пиздец как функционально, если подумать. Ник крутит в пальцах HQD в кислотно-зелёном корпусе. Про ключ слышит, но сидит с лицом, на котором написано: «загрузка системы, подождите». Джейсон выглядывает из-под мотоцикла. Смотрит на Ника. Прищуривается. Ждёт. Вейп перестаёт крутиться. Ник нашаривает ключ на полу и кладёт в открытую ладонь. Не сразу. Джейсон берёт. Исчезает обратно под раму. В боксе снова встаёт тишина. Открытые ворота с пятнами ржавчины лязгают петлями на ветру. По полу тянется щёлка света. Солнце постепенно укатывается за горизонт. Джейсон заканчивает. Не вылезает сразу — с минуту просто лежит. Дышит. Слышит, что Ник тоже дышит. Как-то не так. — Ник. — Чё. — Ты дышишь как умирающая гиена. Ник вскидывает брови. Потом наклоняется так, чтобы видеть лицо. — Пошёл нахуй. Джейсон хмыкает. Знает, что щас, вот прям щас его понесёт. Ник суёт вейп в карман джинсов. На Джейсона не смотрит. Смотрит в пыльные кеды. — Просто… бесит, блядь. Вот. Джейсон выкатывается из-под байка. Садится. Вытирает пот со лба о сгиб локтя. Картонка под ним шуршит. — Что? — Рыжий. — Его тут нет. Ник продолжает делать вид, что очень интересуется ржавым пятном на воротах. — Вот именно. — Тогда почему— — Да потому что ты видел вообще, как он ехал? — Ник наконец смотрит на Джейсона. Взгляд — натянутая проволока. — Он ехал как псих, Картер. Джейсон смотрит на бардак на полу. На открытый пластиковый кейс из-под инструментов с трещиной наискосок, потому что другого нет. Спокойно перекладывает ключи. — Он ехал не как псих, — отвечает. — Он ехал как человек, который… ну не знаю. Пытается свалить от чего-то внутри. С той поездки прошла неделя. Прошла неделя, а Ник до сих пор помнит тот поворот перед опасным участком на обратном пути, в который Алекс лёг так, будто хочет сдохнуть на скорости. Он удержал. Вписался. Выровнялся и погнал дальше, как будто ничего не было. Ник помнит угол. Ник ненавидит, что до сих пор помнит. Встаёт. Достаёт вейп. Затягивается резко. Выдыхает облако пара в сторону ворот. Гараж начинает ядовито пахнуть мятой. — Я сам не святой, Картер. Я тоже гоняю, — говорит Ник. — Я знаю кайф от дороги и пиздец люблю ветер в лицо. И когда Кава так рычит, как будто мы с ней щас весь мир разъебём. Но ещё я, к сожалению, знаю, где можно, а где надо сбросить, потому что иначе будет свидание с богом. А этот ехал, будто ему вообще похуй. На нас, на себя. — И на бога тоже? — уточняет Джейсон. Продолжает раскладывать инструмент. Ник фыркает. — Особенно, блядь, на бога. Солнце всё-таки проваливается за горизонт. В боксе становится ощутимо темнее. — Мне кажется, он не просто любит гонять, — задумчиво говорит Джейсон. Защёлкивает кейс. Ник складывает руки на груди. Цепочка на шее блестит под лампой. — Все любят гонять, — заявляет он. Откидывается на стену. Бетон под спиной влажный, прохладный. Джейсон придерживает закрытый кейс одной рукой. Поднимает глаза. — Не так. — «Не так» — это не диагноз, Картер. — Я и не ставлю диагноз. — А что ты делаешь? — Пытаюсь понять, почему мне не понравилось. — Джейсон хмурится. — Я не знаю, что у него там, но на понты это не похоже. — О, бля. — Ник ухмыляется. Криво, как-то наполовину. — Эксперт заговорил. Джейсон даже бровью не ведёт. Продолжает. — Ты же знаешь, как ездят понторезы. Помнишь Дэна? Ник прищуривается. — Того ебанутого на синем «Дукати»? — Ну да. Ник помнит. Они сначала катались вместе, а потом Дэн как-то слился. Стиль езды у него был выёбистый — с рывками на старте, с пылью из-под колёс. Он гнал по прямой, но на поворотах сбрасывал всегда. — Дэн просто любит, чтобы на него смотрели, — заключает Ник. Затягивается опять. — Вот. Понты видно. Они сначала газуют как ненормальные, а потом оборачиваются и смотрят. Проверяют, заметили или нет. Ник замирает. Переводит взгляд на Джейсона. — А этот? — Этот не смотрел. Джейсон относит кейс с инструментами в угол. Туда же, где валяется куртка Ника. Стеллажей нет, так что всякая нужная хрень складируется в этом ебучем углу. Ник думает. Фу, думать. — Самое мерзкое знаешь что? Он же ехал как пиздец на колёсах, но, сука, ехал нормально. Нормально, понимаешь? Как чуваки с опытом ездят. Джейсон не понимает. Чуть сводит брови. — А что, было бы лучше, если бы он ехал плохо? — Да, было бы! — Ник хлопает себя по бёдрам. — Было бы, потому что тогда я бы сказал: «слезь, пока не убился». А я не мог так сказать. У него, блядь, спортбайк, который летит красиво и у которого скорость отклика на газ — ёбнешься просто. Но он ехал так, будто чувствует каждую хуйню. Джейсон кивает. — То есть он умеет. Ты это хочешь сказать? — Я хочу сказать, что он меня бесит, — фыркает Ник. — То есть тебе не похуй. — Джейсон. — Ник. Ник очень зло щёлкает колпачком вейпа. Смотрит в стену в надежде прожечь в ней дыру. Не получается. Обидно. — Мне не похуй только потому, что если этот идиот однажды разложится, я до конца жизни буду в кошмарах видеть его рыжую башку, а мне оно нахуй не надо. — Значит, допускаешь, что мы можем ещё раз с ним выехать. Ник кривится. — Фу, господи, Картер, прекращай строить из себя психоаналитика. Тебе не идёт. Джейсон останавливается посреди бокса. Молчит. Молчание это падает в гараж тяжёлой кузнецкой наковальней. Ник ёжится. Джейсон вообще-то часто молчит. Ник привык. У него молчание иногда вместо разговора. Нормальное. Обычное. Потому что он словами не разбрасывается. Но сейчас Джейсон молчит так, будто уже что-то понял о мире, и Ник вообще не хочет знать, что это. — Не молчи так. Ты меня пугаешь. Джейсон опускается на корточки. — Я просто думаю. — Нет, серьёзно, я сейчас сдохну от страха. Ник говорит это в своей обычной манере — чуть лениво, расслабленно, с вызовом пространству. И всё равно получается как-то криво. Не как обычно. — И о чём ты там думаешь, мыслитель? Джейсон поднимает глаза. Зелёные, вот эти свои «я понял жизнь, просто вам не скажу». — О том, что если мы реально ещё с ним поедем, его нужно будет учитывать. Ник брыкается сразу. — Ой блядь, не начинай. Я не подписывался. Он нам вообще никто. — Вот именно, — кивает Джейсон. Серьёзно. Слишком серьёзно. — Ага, да. Обожаю. Просто охуенно. Встретили человека, покатались с ним один раз — и здравствуйте, моральные обязательства. — Вот именно потому, что он нам никто, его и надо учитывать. Потому что мы видели, как он ездит. — Мы про него вообще нихуя не знаем, — не унимается Ник. — Кроме того, что он рыжий, психованный, ездит как суицидальный рекламный ролик Хонды и умеет материться глазами. Ну и имя у него есть. Алекс. Всё. «Алекс» на языке ощущается как что-то чужое. Что-то, с чем Ник не готов связываться вообще. Джейсон вздыхает. Поднимается. Колено хрустит. — Этого достаточно, чтобы не дать человеку разъебаться о трассу, если что. — «Если что», — передразнивает Ник. — Господь бог, ненавижу твоё «если что». Он отходит к Кавасаки. Проверяет цепь. Сухая. — Слышь, смазка есть? — спрашивает куда-то в потолок, не оборачиваясь. — В углу посмотри, — отзывается Джейсон. — Это не угол, — обижается Ник. — Это зона стратегической подготовки к апокалипсису. — Всё равно посмотри. — Бесишь. Ник смотрит. Матерится. Находит. Смазывает цепь. Встаёт. Внутри всё равно что-то кипит. Вылетает через слова, потому что язык у Ника работает как оружие массового поражения. — Нет, и всё-таки он псих. — Ник, — предупреждающе говорит Джейсон откуда-то из другого конца гаража. — Что «Ник»? — он оборачивается. Смотрит большими глазами. — Ты видел его? Ему как будто… я хуй знает, как будто в коже тесно или чё. Дёргается постоянно, не сидит, как пропеллер в жопу засунули. Я думал, убью его на светофоре. — Мы ехали сорок миль, там дохуя светофоров было. Уточни. Ник помнит, что почти на каждой остановке Алекс либо ходил корпусом взад-вперёд вместе с байком, либо дёргал ногой на асфальте, либо перчатки перебирал, либо ещё что. Боковое зрение цеплялось за это даже в шлеме. Пиздец. — А чё уточнять? Он на каждом, блядь, светофоре творил какую-то херню. — Он просто двигался. — Значит, ты тоже видел. — Видел не значит понял, МакГилл. — Ага, — усмехается Ник. — А потом мы ехали дальше, и его как будто в нужную розетку включало сразу. Джейсон кивает. — Это я тоже видел. — И чё, ничего не хочешь сказать по этому поводу? Вдруг у него раздвоение личности и оно заразное. — Я не знаю. Но ему реально как будто сложно в себе. — «Сложно в себе», да, великолепное экспертное мнение. — Ты сам спросил, — жмёт плечами Джейсон. Ник отмахивается. — Иди нахуй. Собирается опять присесть перед байком, но Джейсон трогает его за плечо. — Слушай. Если он появится — не начинай сразу. Ник строит обиженную гримасу. — Я вообще-то очень дружелюбный. Джейсон не напирает, но взгляд у него становится жёстче. — Я серьёзно. Не начинай. Ник запрокидывает голову и стонет в потолок. — Господи, блядь. Ладно. Всё. Не начну. Я могила. Джейсон хмыкает. Отходит. Телефон на ящике вибрирует. Джейсон опускает глаза в экран. Лицо у него сразу становится тише. Мягче. Ник тянет спину. Потом всё-таки приседает перед Кавасаки. Но, конечно, не может оставить Джейсона и это его лицо без внимания. — Лиз? — спрашивает. — Угу. Заеду к ней сегодня. — Если спросит — скажи ей, что занимался спасением этого бетонного гроба. — Сам скажешь. Ник ржёт. — Меня она не так любит. Джейсон кивает с таким явным удовлетворением, что ржать ему сразу хочется меньше. — И правильно делает. — Ой, отъебись, — отмахивается Ник. Гараж чуть тихнет. На кооператив медленно ложатся сумерки.

***

Алекс уезжает с парковки поздно. Гораздо позже обычного. Сначала не уезжает. Просто стоит и смотрит на Хонду — красную, блестящую, прекрасную и совершенно готовую обогнать его голову по первому зову. Она всегда готова. Воздух подрагивает от остатков жары. Небо уставшее, плотное, бледно-свинцовое. У Алекса внутри всё тоже уставшее. Выгоревшее. Ему хочется уехать. Куда-нибудь. Не домой. В гаражи. Потому что там воздух другой. Потому что там нет Кейт. Потому что надо куда-то деться, потеряться от себя, чтобы, может быть, потом найтись опять. Может, пацаны там будут. Может, нет. Какая разница. Ему просто нужно проветриться. Шлем на голове ощущается не так, кажется тесным. Пальцы не могут попасть в крепление с первого раза. Сначала «блядь». Потом — щелчок. Наконец-то. Хонда заводится быстро. Звонко. Алекс выезжает с парковки. В затылке стучит усталость, но внимание находит его всё равно. От этого дышится. Он едет. Не летит. Едет. Хонда под ним не орёт — просто прорезает воздух мотором так, как делает это всегда. Точно. Как лезвие. Через двенадцать минут он останавливается на площадке. Не успевает заглушить, но успевает зависнуть. Бокс открыт. В нём дрожит плоский жёлтый свет. Там силуэты. Звон инструмента. Разговор. Он вроде как не к ним, а они тут. Вроде как они никто, а он всё равно приехал. Нахуя? Ник слышит короткий высокий рёв. Усмехается, выглядывает наружу. — О. Проблему с двигателем притаранило. Алекс снимает шлем, дёргает головой. Волосы торчком, мятые, взъерошенные. Смотрит на Ника. — Сам ты проблема, — огрызается. Вынимает ключ из зажигания, скидывает в карман. Слезает. Бросает рюкзак у заднего колеса. Заходит. В боксе всё выглядит как инсталляция «Мы тут пытаемся не сдохнуть (и у нас есть мотоциклы)». Срач, одним словом. Кавасаки слева. Триумф посередине. — Ворота прикрой, — доносится из-под него голосом Джейсона. — Дует. Алекс фыркает. Прикрывает. Джейсон вылезает из-под байка. — Бля, ну ты и абориген, — комментирует Алекс, оглядывая его. Весь пыльный, в масле. Футболка вообще была белой в прошлой жизни. — Он там три часа уже валяется, чё ты хочешь, — бросает Ник. Подкидывает в руке одноразку. Ловит. Делает затяжку. — Два с половиной, так-то, — поправляет Джейсон. — Зануда. Джейсон его не слышит. Слышит Хонду — она там, снаружи, щёлкает остывающим металлом. Потом смотрит на Алекса. — У тебя вообще права есть? Плечи у Алекса сразу лезут вверх. — Чего? — хмурится он. — Права, спрашиваю, есть? — спокойно повторяет Джейсон. — С хуя ли спрашиваешь? Ты чё, коп? Ник не вмешивается. Наблюдает с лицом человека, которому подвезли драму века. — С того, что если мы хотим с тобой ездить, нам надо знать, что ты легально имеешь право сидеть на этом байке. — Так вы, может, хотите, а я не хочу. Джейсон встаёт. Не подходит — просто смотрит. — Алекс. Алекс хмурится, потому что его имя голосом Джейсона звучит… странно. Как будто надо защититься. Но не надо. — Чё. — Если есть — покажи. Алекс суёт руку в задний карман джинсов. Нашаривает пластик. Не показывает — предъявляет. С ненавистью. — Доволен? Джейсон пробегается глазами по строчкам. Севилл, Александер Дэвид 17.08.2009 Ник в это время устаёт изображать статую и подходит. Смотрит через его плечо. — Тебе шестнадцать? — спрашивает Джейсон. — Ну типа, — фыркает Алекс. — Александер Дэвид Севилл, — читает Ник. — О, так ты у нас всё-таки не просто рыжий, получается. — Завались. Он убирает права. Потом смотрит на обоих — долго, вызывающе. — У вас самих-то права есть? — А чё, тебя сильно колышет? — ухмыляется Ник. Алекс складывает руки на груди. — Не, а какого хуя не должно? Мне устроили досмотр — покажите свои. — А ты борзый, — замечает Ник. — Учусь у худших. Так чё, МакГилл, права покажешь? Ник фыркает. — Пошёл ты. Алекс не отстаёт. Давит. Даже не словом — присутствием. Повторяет: — Права. Джейсон встаёт между ними. Достаёт свои. — Вот, смотри. Алекс видит: Картер, Джейсон Скотт 11.10.2008 Ник показывать не торопится. Смотрит на Алекса и пытается уебать взглядом. Джейсон оборачивается. Понимает. — Ник, — коротко. Он закатывает глаза. — Заебали вы оба. Отходит к Кавасаки, открывает кофр. Копается. Возвращается с пластиком в руке. Показывает. МакГилл, Николас Коул 27.11.2008 — Всё, успокоился? Псих. — Сам псих, — машинально бросает Алекс. Читает. — Николас Коул МакГилл, значит. — Ник. — Ну-ну. «Александер Дэвид Севилл» можно обсуждать, а Николас у нас уязвимый. Ник смотрит очень предупреждающе. Глаза у него в глухом свете гаража становятся опасно темнее. — Слушай, я тебя сейчас очень вежливо приложу лицом о бетон, если не перестанешь выёбываться. — Он не перестанет, — говорит Джейсон. Всё ещё держит права при себе. Алекс дёргается на голос. Оборачивается. Взгляд опять цепляется за дату рождения на пластике. — Ты старше. Джейсон прячет права в передний карман джинсов. — Мне семнадцать. Ему, — кивает на Ника, — тоже. У нас год разницы, не поколение. Алекс не отвечает. Стоит посреди бокса. Косится на Ника, который до сих пор смотрит этим своим взглядом «не подходи, укушу». Почему-то задумывается. И тут же психует, что задумывается. Молчит. Дышит стоялым бензином. Хочет свалить. Хочет остаться. Джейсон вытирает руки старой ветошью. Взгляд случайно падает на Кавасаки. Ник замечает. Тут же чует неладное и подаётся корпусом вперёд. — Ты чё там удумал? Джейсон подходит к байку. Приседает рядом. Смотрит на цепь. — Провис большой. — Не говори такое. — Провис большой, — повторяет Джейсон. — Я попросил не говорить, Картер, — закипает Ник. Оказывается рядом в два шага. — Я слышал. — Тогда зачем продолжаешь? — Потому что провис большой. Ник закрывает глаза. — Картер, клянусь, я сейчас— — И смазал хуёво. — Джейсон, блядь! Алекс стоит чуть в стороне и наблюдает почти что со священным трепетом. Ага. МакГилл тоже иногда проёбывается. Пиздато. Джейсон смотрит на Кавасаки. Ник смотрит на Джейсона и хочет умереть. — Господи, забери меня. Джейсон не хочет улыбаться. Честное картеровское — не хочет. Но улыбается, сука. Уголком рта. — Не ржи, — буркает Ник. — Я не ржу. — Ржёшь. Джейсон снова вытаскивает набор инструментов в дурацком треснутом кейсе на бетонный пол. Открывает. Достаёт ключ. — Ключ, Ник. И протягивает ему как самую естественную, самую правильную вещь на свете. Потому что в его голове, если цепь провисает — надо не пиздеть, а брать ключ, трещотку, ставить на подкат и подтягивать. Но Ник, конечно, обязательно накинет сверху драмы. — Ненавижу тебя, — процеживает Ник сквозь зубы. Но берёт. Алекс подходит. Делает вид, что ему похуй и вообще он тут случайно. Но цепляется глазами за цепь. За маятник, на котором метки не совпадают. — Заднее колесо криво стоит, — говорит он. — Ты как ездить собрался, придурок? Ник поворачивает голову. Очень медленно. Смотрит. Испепеляет взглядом. — То есть ты пришёл в мой гараж оскорблять мою Каву? — Я не Каву оскорбляю, а её владельца-долбоёба, — жмёт плечом Алекс. — Закройся, — выплёвывает Ник. — Я на ней приехал, всё заебись было. Джейсон поднимает голову. — Во-первых, гараж не твой, — рубит. — Во-вторых — он прав. Ник закрывает глаза. — Господи, зачем вы существуете вообще. — Затем, чтобы зад не повело и ты не сдох красиво, — фыркает Алекс. — Наверное. — Всё, — останавливает Джейсон. — Работаем. Они ставят Кавасаки на подкат. — Зад подними, — говорит Алекс. — Я щас тебе подниму, — огрызается Ник. — Я про мотоцикл, дебил. — Так уточняй. Алекс закатывает глаза. Колесо всё-таки встаёт на подкат. Ник достаёт телефон. Включает фонарик. Держит над цепью чуть под углом. Джейсон находит трещотку. Меняет на ней головку. Вытаскивает картонку из-под Триумфа и кладёт перед Кавасаки. Встаёт на неё коленями, ослабляет гайку задней оси. Алекс смотрит на метки. — Чуть назад, — командует. — Не-не-не, ещё. Вот. — Ты чё, техинспекция? — фыркает Ник. Дёргает плечом. Свет тоже дёргается. — МакГилл, — предупреждает Джейсон снизу. — Да держу я. Алекс на поддёвку не отвечает. Только: — Не техинспекция. Просто глаз есть. Ник злится. Не весь. Плечи злятся. Колесо наконец встаёт ровно. Ник отключает фонарь, находит в углу очиститель цепи. Кидает рядом. — Проверь натяжение сначала, — напоминает Алекс. — И не перетяни. — Да нормальное натяжение, я чё, не вижу, по-твоему? Алекс выгибает бровь. — Проверь. Ник прокручивает колесо назад с видом человека, который делает одолжение всему ёбаному миру, почему-то вдруг посмевшему усомниться в его компетентности. Джейсон проверяет провис. Кивает. — Нормально. Ник берёт очиститель. Распыляет. Джейсон смотрит. Коротко, без давления. — Не на покрышку, гений. — Сам знаю. — Угу. По лицу вижу. Цепь проходит между пальцами грязной, липкой полосой. Джейсон кидает ему тряпку. Ник вытирает руки. — Смазку найдите мне кто-нибудь. — Если ты её опять проебал, я начну орать, — вздыхает Джейсон. — Не пизди, — отрезает Ник. Алекс уже выуживает баллон со смазкой из свалки в углу. Ухмыляется. — Выбирай, МакГилл: хэдшот или тупо в руки отдать? Ник оборачивается. Резко. — Только попробуй, Севилл, я тебе её в жопу засуну! Алекс хохочет. Коротко. Всё-таки кидает баллон. К счастью, не в башку. Ник ловит. С очень угрожающим видом. Отворачивается обратно. Телефон у Алекса в переднем кармане джинсов вибрирует. Он достаёт. На экране светится: Кейт, 6:40 Если я что-то делаю не так — скажи. Пальцы замирают. Дисплей гаснет. Сразу. Желудок проваливается. Сердце вспоминает, что оно сердце, и начинает настойчиво долбить под кадык. Так настойчиво, что выбивает нахуй дыхание. Алекс засовывает телефон обратно в карман. Он в ёбаном гараже. В гараже, блядь. Кейт здесь нет. Она не стоит напротив. Не протягивает тетрадь. Не мажет пальцами по пальцам. Не пахнет шампунем. Так какого хуя жар по спине опять есть? Алекс на минуту забывает про гараж. Думает. Тупой мозг, кажется, привязался к утренней хуйне. Среагировал на имя. Ну бывает. Условный рефлекс, сука. Нормально. Научно. Павлов бы охуел. Ник оборачивается. — Ебать, чё с лицом? — спрашивает. — Кто умер? Алекс хмурится. — Щас ты умрёшь, если не замолчишь. — Ладно-ладно, — поднимает Ник руки. — Не провоцирую. Пользуйся моментом. — МакГилл. Ник стаскивает Кавасаки с подката. — Молчу! Кава возвращается на своё прежнее место. Ник пытается оттереть руки от смазки и матерится, потому что перчатки для идиотов, конечно. Джейсон просто пьёт воду. Алекс стоит у стены. Смотрит в телефон. Если я что-то делаю не так — скажи. Открывает чат. Пишет: Ты ничего не делаешь Стирает. Пишет: Это не из-за тебя Стирает. Пишет: Я не знаю Стирает. Гасит экран. Запрокидывает голову. Упирается затылком в бетон. Закрывает глаза и делает долгий выдох. Не помогает.

***

Телефон Кейт лежит на скамейке. Не мигает экраном на сообщения. Просто лежит. Уже давно вечер, а она на домашней площадке. В форме «Пантер». Отрабатывает броски. Один. Второй. Третий. Тренировка в спортзале помогла команде. Не ей. Она ищет структуру. После утреннего столкновения с Алексом структура развалилась на атомы. В баскетболе понятно: позиция — бросок — выдох. Не попала — корректируешь. Ошиблась — исправляешь. Вошла слишком жёстко — получи фол. С Алексом? С Алексом такой категории, как «понятно» не существует уже долгое время. Она подходит к скамейке. Встряхивает головой, откидывая влажные волосы назад. Дышит. Делает несколько глотков воды из спортивной бутылки. Пробуждает телефон двойным касанием. Новых сообщений не видит. Заходит в чат. Две галочки. Всё. Она не понимает, где граница. Чувствует, что граница есть. Окей. Он не отвечает — значит, не хочет объяснять. Или не может. Ладно. Кейт на секунду думает, что обидеться было бы проще. Кейт не обижается. Убеждается в одном: нужно держать дистанцию. Если только он сам не решит подойти.

***

Алекс возвращается домой заёбанный. Перегретый. Со злостью под кожей. С чем-то ещё, не похожим на злость. Запах гаража лежит в складках худи, в волосах, в пыли на кедах. Сухой бетон. Пот. Бензин. Химия от очистителя и, кажется, никовская дурацкая мятная жижа. Бриана встречает его в коридоре. Волосы собраны в небрежную гульку, в руках мокрое полотенце. — Ты сегодня долго, — говорит она. Не «я переживала». Не «где ты был». Ты сегодня долго. — Пришёл же, — буркает Алекс. Стаскивает кеды. Кидает шлем на полку. — Еда на столе. Вода там же. Таблетка рядом. Алекс идёт на кухню. Лезет в холодильник. Находит полупустую бутылку воды. Пьёт, потому что всю дорогу до дома тело догоняло мозг с дубиной. — Алекс, руки, — напоминает Бриана. Алекс ставит бутылку на тумбу. Пытается отдышаться, потому что пол-литра в него упало залпом. — Да, — выдох, — ща. Бриана вздыхает. Вешает полотенце сушиться. Алекс уходит в ванную. Включает воду. Смотрит на себя в зеркало. Взъерошенный. Сухой. Уставший до костей и с ёбаным током под кожей, который никуда не исчезает. Он моет руки дольше обычного, потому что на них пыль, следы смазки для цепи и царапины хуй знает откуда. Если бы мать спросила, он бы, наверное, не знал, что ответить. Типа что? Был в гараже, который стоит в ебенях, и с пацанами, которых знаю неделю? Отвратительно. Отвратительно, но почему-то там было легче. Там были конкретные задачи: байк, ключи, маятник, на котором метки не совпадают. Там можно было поставить проблему на подкат, ослабить ось, поправить, выставить колесо как положено и обматерить мир так, как будто он заслужил. Там был Ник со своим «я существую как уголовное дело на ножках, и чё ты мне сделаешь». Джейсон, у которого вся стабильность пространства держится на работе руками. Там внутри почти не орало. А теперь он дома, злой, горячий, вымотанный. С башкой, которая опять начинает нестись, и с телом, которое весь день мешало жить. Охуенно. Алекс пытается поесть. Честно пытается. Колено под столом дёргается. Свет давит на лоб. Кожа под простой хлопковой футболкой слишком стянутая, слишком тесная. Горит. Он впихивает в себя половину сэндвича. С отвращением смотрит на таблетку, не уверенный, что его башке сейчас поможет хоть что-нибудь, но пьёт всё равно. Уходит к себе. Щёлкает замком. Шторы задёрнуты. Света нет. Стук в висках стихает почти с благодарностью. Алекс падает на кровать. Матрас амортизирует так, что выбивает выдох. Темно. Спокойно. Должно стать тише. Тише не становится. Тело горело и дребезжало каким-то тупым напряжением полдня. Оно продолжает. Телефон рядом вдруг светит экраном, потому что какое-то приложение присылает в «шторку» уведомление. Приложение, блядь. Просто функция. А гортань сжимается так, будто это чат с Кейт. Он открывает. Кейт, 6:40 Если я что-то делаю не так — скажи. К горлу поднимается что-то горячее. Что-то, от чего сразу хочется отбросить телефон. Алекс отбрасывает. Кейт ничего не делает не так. Это вообще не Кейт. Темнота лежит в комнате плотным чёрным покрывалом, в котором, по идее, должна утонуть вся хуйня прошедшего дня. Хуйня никуда не девается. Сердце настырно бьёт в рёбра. Алекс вдруг очень хочет спорить. С миром. С Кейт, которая ничего не сделала. С собой. Со своим ёбаным телом, которое предало его сегодня самым скотским образом из возможных. Хочет доказать миру, себе, телу — и Кейт, — что это вообще нихуя, блядь, не Кейт. Дышит. Рвано. И суёт руку под резинку спортивок. Не она. Просто, блядь, тело со своей тупой физиологией, которому внезапно потребовалось техобслуживание. Окей. Низ живота сводит так, будто оно только этого и ждало. Хват резкий. Движения сразу почти агрессивные. Почти с ненавистью к самому факту наличия члена, потому что этот уёбок сегодня решил, что может жить своей жизнью. Пиздец. Пошёл нахуй. Смазка тоже пошла нахуй. Всё пошло нахуй. Сухо. Неприятно, хотя, вообще-то, приятно. Просто не про Кейт. Про башку, которая получает, наконец, понятную задачу. Потому что подрочить — это задача. Ебанутая, телесная, пиздецки простая, но задача. Главное не пустить в эту задачу лишние переменные. Как рукав её худи. Или волосы. Или голос. Или— Блядь. Нет. Ничего из этого. Алекс не пускает. Ей нельзя туда. Не туда. Вообще. Оргазм всё равно приходит. Оглушающий, громкий в его голове настолько, что дыхание застревает под рёбрами. Футболка противно липнет к животу. Спортивки тоже липнут. Пот. Сперма. Стыд. Облегчение. Пальцы. Всё, блядь, липкое. Мерзость. В шее дёргается пульс. Под веками вспышки. В голове тихо. Громко тихо. Так тихо, как давно не было. Голову отпустило. Всё остальное не сдвинулось ни на миллиметр. Вросло в него какими-то цепкими невозможными корнями, которые так просто не вытащишь. Подрочил. Не полегчало. Заебись. Алекс поднимается по частям. Сначала сесть. Потом не сдохнуть, потому что голову ведёт. Потом найти тело в пространстве, потому что оно ватное. Потом ноги на пол. Потом дойти до ванной и не заорать от света в коридоре. Он доходит. Стаскивает с себя вещи. Встаёт под душ. Вода горячая. Летит в лицо, бьётся о плечи. Забирает остатки напряжения, но не забирает Кейт из его головы. Голова всё равно приносит её обрывками. Алекс ненавидит голову. Теория, которая успешно жила до вечера, умирает тихо и без фанфар. Просто умирает. Оставляет какое-то пустое место внутри, которое сразу хочется заполнить. Алекс не знает, чем. Выползает из душа. Возвращается в комнату. Снова падает на кровать. Сначала лежит. Просто. Потом тянется за телефоном. Кейт, 6:40 Если я что-то делаю не так — скажи. Он смотрит на сообщение. Пытается опять. Ты ничего не делаешь Стирает. Это не из-за тебя Стирает. Я не знаю Стирает. Курсор ввода мигает. Издевается. Давай. Объясняй себя. Ну. Алекс не объясняет.