Глава 10: Пять часов пополудни и «бульдог в твиде»

На третий день тягучих, как смола, бдений, когда Грач уже мог по памяти воспроизвести карту всех трещин на потолке в квартире Королёва, знал наизусть график вывоза мусора его соседями и начал вести мысленные диалоги с голубем, упорно садившимся на капот его фургона, в самом Институте, в его бетонном сердце, запахло грозой. Но не той, привычной, внутренней, с разносами от начальства, лишением квартальных премий и нудными разборами полетов. Эта гроза пришла извне, с туманных улиц Лондона, и пахло от нее не озоном, а дорогим, чуть старомодным одеколоном с нотками сандала, выделанной кожей, крепким чаем и едва уловимой, но оттого еще более отчетливой угрозой. В святая святых, в обшитой темным дубом и пропахшей мебельным воском приемной генерала Сомова, словно материализовавшись прямо из сырого лондонского воздуха, появился джентльмен. Он был настолько безупречен, что казался не живым человеком, а рекламным плакатом, иллюстрирующим все стереотипы о британском правящем классе. Твидовый пиджак цвета вересковой пустоши сидел на нем так, словно он в нем родился; идеально накрахмаленный воротничок белоснежной рубашки, казалось, мог перерезать горло; безупречно выглаженные вельветовые брюки цвета сухого хереса и начищенные до зеркального блеска замшевые туфли, очевидно, не знавшие грязи лондонских тротуаров, довершали образ. И надо всем этим сияла вежливая, хищная, хорошо отрепетированная перед зеркалом улыбка выпускника Итона. Звали его, как он с легким поклоном представился испуганной секретарше, мистер Седрик Филби, и прибыл он, якобы, по делам «Королевского общества защиты редких видов орхидей», чьим почетным попечителем он имел честь состоять. Но глаза у этого «орхидеиста» были совсем не ботанические. Это были глаза бульдога, который уже мертвой хваткой вцепился в ногу медведя и теперь лишь с холодным любопытством решает, с какой силой сжать челюсти, чтобы кость хрустнула особенно музыкально — умные, цепкие, лишенные всяких эмоций, кроме профессионального, хорошо замаскированного интереса. Он вошел в кабинет генерала и присел в одно из тяжелых кожаных кресел без приглашения, с такой естественной грацией, словно это был его собственный кабинет в клубе на Пэлл-Мэлл. Изящно закинул ногу на ногу, небрежно оглядел массивный письменный стол Сомова, портрет Дзержинского и с легкой усмешкой остановил взгляд на трепетно лелеемом кусте томатов. — Генерал, — его английский был эталонным, тем самым аристократическим Received Pronunciation, который уже почти не встретишь за пределами Букингемского дворца и студий BBC Radio 4. — Мое скромное общество, которое, как вам, без сомнения, известно, ревностно следит за сохранением уникальной флоры и фауны нашего славного города, в последнее время крайне обеспокоено некоторыми… скажем так, агрономическими и энтомологическими аномалиями, которые, к несчастью, наблюдаются в самых респектабельных районах столицы. Мы получили несколько весьма тревожных сигналов от наших корреспондентов на местах. Сперва, как нам стало известно, в районе отеля 'Савой' наблюдались серьезные проблемы с… сорняками. Необычайно буйная, можно сказать, взрывная жизнедеятельность неких растений, повлекшая за собой существенный материальный ущерб отелю и ментальный — его постояльцам. А затем, буквально на днях, на изумрудных полях для гольфа в Уэнтворте имело место еще более странное… скажем, энтомологическое явление. Внезапное появление целого роя каких-то неопознанных наукой летающих объектов, очень похожих на крупных насекомых, который с необъяснимой жестокостью и целеустремленностью уничтожил весьма дорогостоящий спортивный инвентарь одного весьма уважаемого джентльмена... Мы, знаете ли, как патриоты своей страны, считаем своим священным долгом оберегать хрупкий экологический баланс нашего великого города от любых… неестественных, чужеродных вторжений. Генерал Сомов из просто багрового, каким он бывал во время разносов, медленно, но неуклонно превращался в свекольно-фиолетового. Чертовы англичане в своих идиотских твидовых костюмчиках. Они пришли. Вежливо, с идиотскими улыбочками, под видом садоводов-любителей, но они пришли. И они не задавали вопросов — они излагали факты с точностью протокола вскрытия, не оставляя ни малейшего пространства для маневра. Удар был нанесен не в лоб, а под дых, с истинно британским коварством, замаскированный под светскую беседу. — Это… это были досадные, никак не связанные между собой, я уверяю вас, недоразумения, — просипел генерал, чувствуя, как накрахмаленный воротник его форменной рубашки превращается в тонкую, но прочную испанскую удавку. Он инстинктивно поправил на столе массивный малахитовый письменный прибор, словно это простое действие могло вернуть ему утраченное самообладание и контроль над ситуацией. — Разумеется, разумеется, недоразумения, кто бы сомневался, — охотно и с самой доброжелательной улыбкой согласился мистер Филби, и в этот момент в его бесцветных глазах блеснул холодный, острый, как скальпель хирурга, стальной огонек. — Мы нисколько в этом не сомневаемся. Но, видите ли, старая английская традиция гласит, что джентльмены должны помогать друг другу в беде, не так ли? У нас, в нашем скромном Обществе, имеются отличные, я бы сказал, лучшие в Европе, специалисты по… сильнодействующим гербицидам широкого спектра действия и уникальным инсектицидам, которые действуют избирательно. Возможно, нам стоило бы скоординировать наши усилия в этом благородном деле? Провести, так сказать, совместную, дружескую санитарную обработку городской территории. Чтобы окончательно и бесповоротно очистить лондонскую почву от всяческих нежелательных… вредителей. Вместе. Как добрые соседи, живущие на одной улице. Это был ультиматум чистейшей воды, пощечина, поданная под соусом из безупречных светских манер и приправленная тонкой, но отчетливой угрозой. МИ-6 не просто вступала в игру — она предлагала поглотить их операцию, взять под свой «дружеский» контроль, а по сути — отобрать все лавры. Для генерала Сомова, чья профессиональная гордость была размером с его же тепличные помидоры сорта «Бычье сердце», это была личная и профессиональная катастрофа. Позволить англичанам «помогать» означало расписаться в полной беспомощности, потерять лицо перед начальством и до конца своих дней выслушивать ядовитые шуточки от «соседей» на всех официальных и неофициальных раутах. Едва за мистером Филби закрылась тяжелая дубовая дверь, как генерал заметался по кабинету, словно разъяренный медведь в тесной клетке, едва не сбив плечом драгоценную подставку со своим главным агрономическим достижением. Он тут же нажал кнопку на селекторе, вызывая ЛИСа. — Часы тикают, Леонид Ильич! Они не просто тикают, они набат бьют уже! — почти кричал Сомов, обычно такой сдержанный, размахивая руками так, что его генеральские погоны подпрыгивали в такт. Его лицо было искажено от смеси ярости и бессилия. — Эти твидовые пиджаки, эти выкормыши Оксфорда, эти проклятые садовники, они обложат нас со всех сторон своими вежливыми улыбочками и острыми секаторами! Они отрежут нашу добычу, нашу дичь, прямо у нас из-под носа, и мы останемся в дураках, как мальчишки, укравшие яблоки и пойманные за руку! Они доложат наверх, что русские устроили в центре Лондона балаган с медведями и балалайками! Делай что-нибудь! Срочно! Мне нужен результат, а не твои философские размышления! ЛИС стоял неподвижно у окна, за которым серый лондонский дождь меланхолично омывал стекло, и смотрел на далекий силуэт колеса обозрения «Лондонский глаз». Его лицо было спокойным и непроницаемым, как гладь замерзшего пруда перед бурей. — Я уже делаю, товарищ генерал, — тихо, но на удивление отчетливо в этом крике, произнес он. — Часы действительно тикают. И, если моя интуиция меня не подводит, наша лабораторная мышь вот-вот побежит за бесплатным сыром в мышеловке. Главное сейчас — чтобы эта мышеловка не захлопнулась слишком громко и не привлекла внимание посторонних кошек.