Глава 9: Паутина для паука

В самой преисподней, в подвальном «лимбе» Института овощеводства, где сам воздух казался древним и спрессованным, как уголь, где время не текло, а сочилось по бетонным стенам ржавыми подтеками, состоялось не просто совещание, а почти языческий ритуал. Это было святилище Степана Аркадьевича, завхоза-демиурга, и даже его физическое отсутствие не умаляло его власти. Его дух витал здесь, воплощенный в идеальной геометрии расставленных стеллажей, в каллиграфических надписях на коробках с сургучными пломбами («Иглы патефонные, алмазные, 1000 шт., 1958 г. Годны до…» — далее было неразборчиво), в запахе, который был сложным букетом из тлеющей бумаги, высохшего силикатного клея и чего-то неуловимо-металлического, словно здесь десятилетиями хранили саму суть порядка. Под единственной тусклой лампочкой в проволочной броне, отбрасывавшей дрожащие тени, подобно огню в пещере заговорщиков, образовалась странная, противоестественная троица, своим присутствием нарушавшая всю священную энтропию этого места: ЛИС, чья темная, неподвижная фигура казалась не человеком, а сгустившимся участком пустоты между стеллажами; Грач, чье мускулистое тело источало волны нетерпения, словно хищника, пойманного в мышеловку и вынужденного обсуждать с мышами философию Канта; и Тимур, чьи глаза за толстыми стеклами очков мерцали тем голодным, фосфорическим, почти безумным огнем, который загорается лишь у истинного художника, стоящего на пороге создания своего главного, и скорее всего, абсолютно противозаконного шедевра. — Значит, так, — начал ЛИС, и его тихий, бесцветный голос не нарушил, а словно впитался в гулкую тишину, сделав ее еще плотнее. В его голосе не было начальственных ноток, лишь сухая, бесстрастная констатация, как у патологоанатома, описывающего причину смерти. — Мы должны уяснить одну простую вещь. Мы имеем дело не с вульгарным предателем. Не с идейным перебежчиком. И уж точно не с человеком, продавшимся за банальные тридцать сребреников или их современный криптовалютный эквивалент. Все это было бы слишком просто, слишком понятно, слишком… скучно. Мы имеем дело, господа, с эстетом. С извращенным, утонченным ценителем дурного вкуса, для которого шпионаж — это не работа и не ремесло. Это форма высокого, в его понимании, искусства. Поэтому бить его или пугать сроками — все равно что читать сонету Шекспира глухому павиану. Эффект будет, но не тот, что нам нужен. Его нужно поймать на его же поле. Заманить в ловушку, сотканную не из стали и логики, а из дешевой голливудской драмы, фальшивого пафоса и запаха попкорна. Тимур благоговейно кивнул, словно слушал не инструктаж, а божественное откровение. Его длинные, тонкие пальцы уже порхали в воздухе, словно играя на невидимой арфе, разыгрывая симфонию будущего кода. — Я уже все продумал, Леонид Ильич. Я представлял себе это в деталях последние двое суток, почти не спал. Это будет не просто файл-ловушка. Это будет поэма. Это будет цифровой «Черный квадрат» Малевича — бессмысленный для профанов, но полный глубочайшего значения для ценителя. Я создам фиктивный архив, многоуровневый, зашифрованный по трем разным протоколам. Назовем его, скажем, «Кси-Протокол». Название должно быть в меру наукообразным, в меру пафосным и в меру бессмысленным — идеальное сочетание для сноба. Внутри — абсолютная, дистиллированная чушь, но облеченная в форму высшего государственного секрета. Я даже сам напишу пару страниц текста в стиле старых аналитических записок КГБ — с витиеватыми оборотами, отсылками к решениям Политбюро и обязательной фразой «по оперативным данным, не вызывающим сомнений». Содержание — липовые схемы экстренной эвакуации нашего несуществующего, выдуманного час назад агента «Фиалка» из осажденного Дамаска. Маршрут — через албанскую границу в Черногорию, оттуда на подводной лодке в нейтральные воды. Почему Албания? Потому что это звучит безнадежно, экзотично и очень кинематографично. Там будут факсимиле карт, нарисованных от руки химическим карандашом, отсканированные с намеренными дефектами — пятнами от кофе, следами от сигаретного пепла. Будут шифровки с расписанием поездов, которые отменили еще при Энвере Ходже. Пароли, составленные из слегка искаженных цитат из Ницше, переведенных на фарси и обратно через Google Translate. Явки в заброшенных тавернах на побережье, где нужно заказать «стакан ракии для старого партизана». Все будет выглядеть так аутентично, так… по-старорежимному, так по-настоящему, что у него сведет зубы от эстетического восторга. Он сделал паузу, жадно глотнув пыльный воздух, и его глаза за стеклами очков вспыхнули с новой силой. — Но! Это только первый акт. Самое главное — я намеренно «поврежу» файл. Не грубо, а изящно. Я симулирую сбой при записи, введу ошибку контрольной суммы в заголовок архива. Любой нормальный пользователь, любой системный администратор увидит системное сообщение «Файл поврежден или имеет неизвестный формат» и пойдет дальше — мало ли цифрового мусора на серверах. Но не он. Не наш эстет Королёв. Для него с его неограниченными администраторскими правами это будет не досадная ошибка, а персональный вызов. Брошенная перчатка. Это же классический голливудский троп, его любимый! Только он, гениальный, непонятый миром хакер, единственный на всю организацию, может спасти бесценную информацию. Обезвредить цифровую бомбу, пока на воображаемом таймере тикают последние секунды! Он не сможет устоять перед искушением доказать самому себе — и целому миру в своем лице — что он Избранный. Это будет для него не вопрос долга перед его американскими хозяевами. Это будет акт утоления всепожирающего, болезненного тщеславия. И в ту самую наносекунду, когда он, гордый своей победой, словно Прометей, похитивший огонь, откроет наконец «восстановленный» архив, чтобы насладиться его секретным содержимым, его терминал отправит один-единственный, невидимый, как дыхание призрака, UDP-пакет данных на мой, специально подготовленный для этого сервер. Один щелчок мыши — и наш Нарцисс, любующийся своим отражением в битом коде, окажется в мышеловке, щедро облитой клеем его собственного непомерного эго. Грач недоверчиво хмыкнул, его массивная фигура, казалось, излучала волны здорового, прагматичного скепсиса. Вся эта цифровая эквилибристика казалась ему чрезмерно сложной и ненадежной. — Все это, конечно, прекрасно. Шекспир, Ницше, албанские партизаны в одном флаконе. Цифровые сонеты. А мне, конкретно мне, что делать в этой вашей постановке? Какая у меня роль? Сколько мне придется просиживать штаны в этой ржавой консервной банке и караулить, как он, извиняюсь, в носу ковыряется, пока ваш гений-самоучка соизволит клюнуть на вашу заумную «поэму»? Неделю? Месяц? Я успею там, скорее всего, отрастить бороду и написать мемуары. — Столько, сколько потребуется, Александр, — ровным, лишенным интонаций голосом, который, однако, исключал всякие возражения, отрезал ЛИС. — Твоя роль — самая важная и самая сложная. Ты — не просто наблюдатель. Ты — наши глаза, уши, обоняние и интуиция. Я не доверяю цифрам без их физического воплощения, без плоти и крови. Мне нужно знать, с кем он говорит по телефону. Куда ходит после работы. Какую пиццу он заказывает — это тоже может быть важно. Во сколько он ложится спать и выключает свет. Храпит ли он. Мне нужен его полный, исчерпывающий, унизительно подробный физиологический и бытовой портрет. Мы должны понять его ритм. Его привычки. Его маленькие ежедневные ритуалы. Любой человек — это набор привычек. Дьявол кроется не в больших, тщательно спланированных операциях, а в мелких, неосознанных, повторяющихся изо дня в день деталях. Они выдают человека с головой. — Это унизительно, — с нажимом, вкладывая в каждое слово свою фрустрацию, процедил Грач. — Леонид Ильич, я — боевой офицер. Я проходил спецподготовку. Моя работа — ломать двери, выкручивать руки и получать информацию. А вы предлагаете мне стать хроникером быта какого-то прыщавого задрота. Вуайеристом. Ассенизатором его частной жизни. — Ты сам совсем недавно, в кабинете у генерала, с пафосом жаловался, что мы работаем методами прошлого века, и требовал нового подхода, — голос ЛИСа стал еще тише, но от этого в нем появилась стальная твердость. — Так вот он, этот новый подход. Прими его. Настоящая разведка, Саша, это не эффектная стрельба с двух рук, как в кино. Это девяносто девять процентов бесконечного, терпеливого, сводящего с ума ожидания и наблюдения, и только один процент действия. Тебе выпал уникальный шанс из простого исполнителя стать аналитиком. Из рядового солдата — Шерлоком Холмсом. А ты упорно хочешь остаться доктором Ватсоном, который только и умеет, что с восхищением смотреть, как работает другой, и удивленно восклицать: «Но как, Холмс?!». Выбор за тобой. ЛИС, не дожидаясь ответа, беззвучно, как тень, шагнул назад и растворился в сумрачном коридоре, оставив Грача наедине с его уязвленной гордостью, запахом старой бумаги и грядущей перспективой мучительной, экзистенциальной скуки. Так начались долгие, тягучие, как дешевая ириска, бдения Саши «Грача» Белова в сером, до неприличия безликом фургоне «Форд Транзит». Фургон, набитый аппаратурой, был припаркован на гостевой стоянке напротив такого же унылого жилого комплекса из бежевого кирпича, где в однокомнатной, вечно зашторенной квартире, больше похожей на пещеру оцифрованного отшельника, обитал объект «Крот», он же Антон Королёв. Это была не работа. Это была изощренная пытка обыденностью, экзистенциальное испытание, которое могли бы придумать Сартр или Кафка после недельного запоя. На второй день, чтобы окончательно не раствориться в безделье и не слиться с обивкой водительского кресла, Грач завел нечто вроде бортового журнала, фиксируя жизнь объекта с педантичностью Дарвина, изучающего повадки особенно скучного вида ленивца. «Вторник, 20:14. Объект 'Крот' вернулся с работы. Передвигается характерной походкой 'офисного планктона' — плечи сведены, взгляд устремлен в асфальт, в руке пластиковый пакет из супермаркета 'Tesco', натянутый, как парус. Судя по форме и объему, внутри классический 'набор холостяка-неудачника': замороженная пицца 'Маргарита', упаковка сосисок и двухлитровая бутылка диетической колы. Признаки надвигающейся депрессии, проблем с холестерином и самооценкой. Жалкое, но с антропологической точки зрения интересное зрелище». «21:05. Объект приступил к ритуалу вечерней трапезы. В качестве аудиовизуального сопровождения для поглощения пищи выбран кинофильм 'Грязные танцы' 1987 года, наблюдаемый на большом мониторе. Произвожу наблюдение через тепловизор с десятикратным усилением. Объект принял позу эмбриона на продавленном диване, укрывшись старым клетчатым пледом. В наиболее сентиментальные моменты сюжета (особенно во время реплики 'Никто не поставит Бэби в угол') зафиксировано подозрительное ритмичное подергивание плечевого пояса. Не исключены несанкционированные осадки в виде скупых мужских слёз на обивку дивана. Требуется дополнительный психоанализ». «22:47. Фильм окончен. Объект неподвижен. Взгляд устремлен в погасший экран. Предположительно, производит глубокий рефлексивный анализ хореографии финального танца Патрика Суэйзи. Моя собственная жизнь, кажется, тоже превратилась в медленный танец на месте. Отсчитываю трещины на лобовом стекле. Их семь». Он отправлял эти шифрованные доклады ЛИСу с периодичностью в час, с каждой отправкой все больше надеясь услышать спасительную команду, приказ, разрешение к действию — к любому действию. Но в ответ из динамика зашифрованной рации доносился лишь неизменно спокойный, чуть скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос старого шпиона, который, казалось, видел во всей этой тоскливой бытовухе какой-то скрытый, тайный, недоступный Грачу высший смысл. — Продолжай наблюдение, Саша. Детали. Мне нужны детали, а не твоя ирония. Он ест один? — Один! Абсолютно один, если не считать призраков Патрика Суэйзи и Дженнифер Грей на экране его монитора! — с плохо скрываемым отчаянием в голосе отвечал Грач. — Это не просто ужин, Саша. Это ритуал, — невозмутимо, словно объясняя прописную истину, парировал ЛИС. — Одиночество — это вакуум. А природа, как известно, не терпит пустоты. Он заполняет ее не едой. Он заполняет ее эмоциями, украденными из старых фильмов. Он что-то ищет в этой своей пицце, в этом своем заезженном кино. И это не грибы, и не потерянный смысл жизни. Он ищет подтверждение, что он — особенный, что он — главный герой своей собственной, пускай и унылой, истории. Продолжай наблюдение. И не отвлекайся. Скоро он захочет сыграть свою главную роль.