Наши крепкие узы

      На улице начало темнеть. Совсем скоро Сан-Диего погрузится в сон. Улицы постепенно утихали, магазины утихали, люди расходились по домам, огни начали освещать город, окрашенный в цвет вечернего и позднего заката.       В одной комнате Шелли рассказывала своему воспитаннику сказку, которую она знала, которую ей самой рассказывали в детстве. Джон слушал её с интересом, его большие карие глаза были полны любопытства. Он очень хочет узнать, чем же эта история закончится, что будет с главными героями, и не уснёт, пока рассказ не закончится.       Сразу после объявления об их чувствах Пэм сразу распределила своих приезжих детей и их сына по комнатам, несмотря на просьбы шерифа не делать этого. Не потому, что он против того, чтобы в доме юности пожить. Просто мест в доме не хватает. Да и Кольт подумывал поселится в гостинице всей «семьёй». Спален всего две (мужчина делил комнату с Джесси), а кроватей — три. Из-за этого мужчина и думал о гостинице — лишь бы не было тесно в одном доме.       Однако Памела оказалась настойчивой и предложила такую идею: сын с возлюбленной поселятся в спальне самой женщины, пока она поспит в комнате с дочерью. Что касательно малыша Джона, мама решила попросить у местного шерифа на время одолжить свой лежак — ну не на полу же спать мальчику! Поэтому тесниться в небольшом доме всё же придётся.       Шелли закончила рассказ. Она погладила мальчика по голове, пожелала ему спокойной ночи и собиралась покинуть комнату. Она давно как помылась, поэтому полностью готова ко сну.       — Тётя! — мальчик окликнул девушка как раз тогда, когда та уже открыла дверь.       — Да?       Воспитанник сжимал одеяло. Молчал. Возможно, он думал, говорить то, что хотел, или промолчать.       — Te… Te amo.       Эти слова звучали неуверенно, чуток коряво, с паузой между словами, но без дрожи, словно Джон знает смысл этих слов, знает, что они обозначают.       — Ты где это выучил? — Шелли и не пыталась скрыть своё удивление, ведь её воспитанник не знает испанского.       Он пожал своими маленькими плечами:       — Ты это дяде говоришь. Он — тебе. Что оно значит?       Точно… Они с Кольтом иногда говорят друг другу эти слова, говорят о своих чувствах через них. Им стоило думать о приватности и перед ребёнком — он ведь тоже всё видит, всё слышит, но дети в его возрасте чувствуют куда больше, чем взрослые. Возможно, мальчик знает, что между его опекуншей и шерифом далеко не безобидные и дружеские отношения.       — Ничего, — отвечает на вопрос мальчика Шелли. — Обычные слова людей, которые очень близки.       — Как вы с дядей?       — Да, — девушка кивнула. Кончики её губ слегка приподнялись. — Как мы с дядей.       Кольт сидел на краю широкой кровати с записной книжкой, в которой было записано несколько строчек — список того, что любит его младшая сестра. Ещё после ужина, когда Джесси ушла мыться, мужчина поинтересовался у матери о любимых вещах младшей, поскольку за два года он не верил в слова Пэм, что Джесси начала увлекаться изобретениями. Из всех любимых вещей неизменными остаются только васильки (которых не найти в округе Сан-Диего) и книжки. Если с цветами никаких изменений нет, то теперь она хочет получить книги всемирно известных изобретателей. Шериф толком и не знает, кто что и когда изобрели тот или иной механизм или технику, что говорить о наличии какой-либо книги касательно великих творений великих людей.       А дальше просто непонятный набор всего, чем владеют настоящие мастера: ручной микробур, молоточек, щипцы, отвёртка, ненужные металлические детали (к примеру, пустая гильза от пули), ржавые шестерёнки, гвозди, болты — список огроменный, будто это не набор возможных подарков для младшей сестры, а список недостающих деталей, которые трудно найти и купить.       Может, просто букетик или веночек васильков сделать? Банально, но хоть не вызывает у людей подозрение касательно младшей сестры Кольта. Хотя, Сан-Диего довольно маленький город — в пять раз меньше, чем тот же Даллас. Каждый третий знает всех в лицо, и любые слухи могут распространяться со скоростью огня. Возможно, все знали, какое увлечение у сестры шерифа.       — Что записываешь?       Кольт не заметил, как в комнату зашла его возлюбленная. Кажется, он сильно увлёкся своими думами, раз не услышал, как двери отворилась, хотя петельки давно заржавели и скрипят мерзко, будто ребёнок пробовал играть на скрипке.       — Да так, — мужчина закрыл книжку. — Записал возможные подарки для Джесси. Даже у меня в детстве было только два желания.       — Быть со мной и создать семью? — Эти слова прозвучали не как насмешка или сарказм.       — Стать почтальоном и помогать маме, — покачал головой молодой шериф. — О тебе и о совместной семье я задумался потом, когда понял, что влюблён в тебя.       Он положил книжку на прикроватный столик, рядом с тлеющей свечой. Не очень безопасное место для блокнота, но ему сейчас было тяжело убрать книжку куда-нибудь подальше от огня. И так он не смог хорошенько отдохнуть после поезда, поэтому сильная усталость оправдана.       — А что там с Джоном? — по привычке спросил Кольт перед тем, как укутаться в одеяло.       — Почти сразу уснул. — Шелли тоже опустилась на кровать с другой стороны. — Только пришлось чуток задержаться, но это ничего. Главное, что он спит.       Молодой стражник закона сразу заметил недосказанность в речи любимой девушки. Она что-то скрывает в этом рассказе. Однако мужчина не стал расспрашивать у неё об этом — только улыбнулся и молча кивнул.       — Но мне хочется задать тебе вопрос.       Только после этих слов мужчина почувствовал, как внутри всё похолодело. О чём хочет спросить дама его сердца? Что её мучает?       — Да, я знал, что Джесси захотела стать механиком, — сразу дал ответ на неозвученный вопрос девушки Кольт, будучи уверенный, что именно об этом его любовь хотела поговорить. — Но я думал, что мама пошутила или неправильно поняла, что делает Джесси.       — Я не об этом, — отвечает его любовь.       — Не об этом? — Брови мужчины подскочили вверх, почти к середине лба. — А о чём тогда?       Девушка прижала свои колени к груди, как ребёнок, который уже не надеется на помощь со стороны взрослых посреди людной улицы города: плечи приподняты, но не напряжены, пальцы не сжимали ни рукава, ни юбку ночной сорочки, нижняя половина лица пряталась за коленами, уткнувшись носом в них, а в глазах… в глазах читались скорбь и чувство вины. Кажется, этот вопрос задать для Шелли очень тяжело.       — Это правда? — И всё же она спросила. Её голос прозвучал как-то иначе. Не озлобленно, не с давлением, а… виновато и полный сожалений. — То, что Джесси за столом сказала, правда?       Кольт замер, будто его превратили в камень. Он боялся этого. Боялся, что его возлюбленная не просто поймёт всё правильно — что она задаст этот вопрос рано или поздно. Если б не сестра, могла бы и вовсе не заинтересоваться подобным вопросом.       — Шелли, ты ведь знаешь её, — попытался хоть как-то убавить напряжение и ещё одно неведомое чувство в воздухе молодой шериф. — Она может не так понять, не то сказать — а потом ещё обижается, что мы не так её поняли.       — No mientas. — Эти слова прозвучали резко, но не громко. — Al menos ahora, no me mientas.       — В каком смысле «хотя бы сейчас»? — стражник закона и порядка выглядел так, будто ему сообщили о воскресшем отце. — Когда это я тебе врал?       — Десять лет врал, что чувствуешь ко мне только братские чувства.       — Но это не совсем обман…       — Кольт, — резко перебила его Шелли. Она подняла свои небесно-голубые глаза и посмотрела прямо в зеницы своего мужчины. — Скажи мне: ты правда все эти годы из-за меня страдал?       Тот помедлил с ответом. Он понимал: если попробует уйти от ответа, станет только хуже. Хуже для него, хуже для любимой. Для мужчины — что почувствует себя виноватым, что опять скрыл правду. Девушке — потому что посчитает его молчание за утвердительный ответ. Но и честно признаться он не может — от этого ей не станет легче и спокойнее.       «Чёрт тебя подери, Джесси! — начал в мыслях ругаться Кольт, убирая взгляд и хватаясь за голову. — Какого хрена ты вообще заговорила об этом?! Кто тебя вообще за язык тянул такое говорить?!»       — Да… — тихо, что едва можно было расслышать, прошептал шериф Джанкер. — Вернее, нет… А если точнее…       Он не смог подобрать нужных слов для точного ответа.       — Ya entiendo. — Голос девушки имел плохо скрываемые нотки грусти и понимания. — Всё-таки, из-за меня… А я-то думаю, почему в твоих глазах уже не было той привычной искры, которую мы все привыкли видеть.       — Нет, я стал таким не из-за тебя, а из-за твоего отсутствия.       — ¿Acaso no es lo mismo?       — Для меня нет, — отвечает мужчина. — И никогда не будет.       — Но ты ведь из-за меня…       — Шелли, — вздохнул он. Не устало, не раздражённо — просто вздохнул, набираясь мислями и силами, — то, что произошло со мной за эти пять лет — не твоя вина. Не стоит думать, что ты причастна к изменению моего характера, моего настроя. — Шериф почувствовал, как ему тяжело это признавать — так ещё и при любимой девушке. Однако он всё же сказал: — Когда наш дом горел, я думал только об одном — чтобы не дать тебе умереть. Я с этим не справился… Думал, что ты действительно погибла, что ты отправилась на тот свет, как мой отец, — он посмотрел на потолок. Вернее, сквозь потолок, — что я не успел тогда… Я не знаю, что было бы дальше, как бы всё сложилось, если бы тогда матери и Джесси не было рядом со мной.       Он говорил это спокойно, тихо, но в голосе звенели нотки печали. Слабой, виноватой печали.       — Если б я тогда знал, — продолжил Кольт, — если б только я знал, что тебя тогда тревожило, быть может, этого пожара не случилось вовсе. Но, несмотря на то, что ты покинула Сан-Диего, несмотря на твои грехи, — его глаза вновь опустились, и теперь он смотрел прямо в очи Шелли таким же взглядом, каким он смотрел на родных и близких людей, — я понимаю, почему ты не вернулась, понимаю, зачем ты это сделала.       Лицо Шелли за время монолога шерифа менялось несколько раз: сначала она выглядела виноватой, потом — нейтральной, однако в её глазах читался интерес, ближе к концу — удивлённой, и уже после окончания монолога — спокойной.       — И всё равно, из-за меня ты похолодел.       — Но и с тобой я снова такой, каким был пять лет назад, — улыбка шерифа стала только заметнее, от чего его зубы почти проявились между его губ.       Он прижал свою возлюбленную к себе и нежно обнял за плечи. Одной своей пятёркой поглаживал её по пурпурным волосам, которые заметно удлинились за два месяца; теперь они дотрагивались её плеч и даже пробовали спрятать их от внешнего мира. Девушке пришлось уткнуться носом в его плечо, но отстраняться не спешила.       — Ты слишком добрый, — пробормотала та. Её голос уже не звучал виновато и печально. Наоборот — кажется, будто ей стало намного легче после этого разговора. — Прощаешь меня за любые ошибки — даже за мои смертные грехи.       Объятия ослабли, благодаря чему влюблённые могли смотреть друг другу в глаза. Так близко они давно не были.       — Потому что я очень сильно тебя люблю. — Рука Кольта накрыла щёку дамы своего сердца. — И я не могу полюбить кого-либо так же, как тебя.       Впервые за время их разговора Шелли слабо улыбнулась. Теперь уже искренне, без чувства вины и попытки скрыть печали.       — Yo también te amo, mi querido.       Молодой шериф впервые за несколько недель приблизил лицо дамы сердца к своему. Из-за стресса и отсутствия времени он уже и забыл, как целоваться, как проявлять через самый приятный жест свои чувства, как показать свою серьёзность в любви. Было чувство, словно он вообще не целовался с единственной любовью — так, только в щёчку, по-детски. Их поцелуй не был самым идеальным и самым лучшим в этот момент, но в нём по-прежнему столько чувств, которых невозможно было объяснить простыми словами: ни испанскими, ни английскими.       Их уста отстранились, и после этого пара влюблённых разлеглась в кровати, готовясь ко сну. Странно, вот только Кольту спать не хотелось от слова совсем, хотя несколько минут назад усталость была ощутимой. Он просто лежал, смотрел в потолок, его руки закинуты под голову. Глаза просто прожигали невидимую точку. Спать не хотелось, хотя пора уже. Молодой шериф задумался над собственными словами о том, как бы всё было иначе, как бы история развернулась, если бы он всё же застрелился. Он точно знает только одно: Памела начала бы рыдать над трупом собственного сына, Джесси тоже проплакала от потери старшего, друзья в лицах Брока, Дарвина и Спайка горевали бы по-своему, а Шелли… А что она бы почувствовала, если бы узнала о смерти друга? Наверное, почувствовала бы пустоту внутри, или просто попыталась сдерживать слёзы, дабы не разрыдаться — всё-таки, она девушка, ей позволено плакать и при родных, и при посторонних… не то, что Кольту, ведь он мужчина и обязан сдерживать слёзы.       И всё же, как бы она отреагировала на то, что сделал мужчина пять лет назад, если бы всё же у него получилось нажать на курок и выпустить пулю прямо в мозг? Возможно, об этом никто и никогда не узнает точно…       Тут мужчина почувствовал на себе взгляд. Не со стороны, но рядом. Рядом и, кажется, прямо над ним. Он был готов уже погрузиться в царство Морфея, если бы не то чувство, говорящее о чьём-то зрительном контакте с ним. Ещё что-то плотное упиралось по обе стороны его головы. Кольт уже готовился ко сну и не собирался обращать на это внимание. Ничто не должно прервать его скорый сон.       Однако он почувствовал странную тяжесть на животе, будто ему положили мешочек с камнями, и эти камни лёгкие по отдельности, но не когда вместе. Кольт нехотя поднял веки. Другая свеча, которую Шелли не потушила перед сном, продолжала освещать комнату, хоть и своим слабым свечением. Но даже так, разглядеть и комнату, и виновника «запрета на сон» было очень легко.       — …Шелли? — спросонья забормотал мужчина. Его возлюбленная нависала над ним, будучи в сидящем положении на его животе, её волосы свисали над его лицом, от чего лица самой хозяйки локонов со стороны не видно вообще. — Ты чего?       — Да так, — короткий ответ. — Я тут подумала… — девушка медленно убрала одну руку и кончиками пальцев коснулась пуговок на своей сорочке. Одним медленным и незаметным движением пуговица прошла через мелкий разрез, и от этого воротник чуток раскрылся.       Этого жеста было более, чем достаточно, чтобы Кольт понял, к чему его дама клонит, на что она намекает.       — Что это ты такое удумала, дорогая? — Вопрос был риторическим, с усмешкой в интонации.       — А что? — кончик её губ дёрнулся, почти сделав улыбку. — Только вам, мужчинам, можно проявлять инициативу в этом?       — Кто тебе такое сказал? А куртизанки не начинают первыми?       — Вот одна такая «куртизанка» как раз перед тобой сейчас.       После этих слов Шелли наклонилась к лицу мужчины. Их губы вновь слились в поцелуй, который оказался страстным, а по вкусу сладок, как мёд. В эту ночь влюблённые не думают спать. Они попросту не хотят провести сумерки в мире снов…

***

      В комнате было тихо и темно. За открытым на проветривание окном слышится пение цикад, наверняка ищущие партнёров для продолжения рода. Этот плач напоминал плач скрипки: проводишь по струнам смычок — и в ушах звенит этот красивый, но очень печальный звон.       Джесси открыла глаза посреди тёмной комнаты. Луна пряталась за тёмными облаками, изредка выходя за них и слегка освещая всё вокруг своим слабым, белым свечением. Такой нежный, такой мягкий, и при этом легко разглядеть всё, что происходит в этой комнате, в этом доме. Но проснулась девочка вовсе не из-за плача цикад или лунного сияния. Ей попросту хотелось попить воды.       Девочка осторожно села на край своей кровати, начала осматривать комнату. Её мама — Памела — продолжала спать в кровати, в которой когда-то старший брат Джесси засыпал по ночам, особенно после работы целыми сутками. Не крепко, но достаточно, чтобы та наверняка увидела восьмой сон. Джесси взяла в руки коробок со спичками, провела стержней одной из палочек по деревянной поверхности прикроватного столика и поднесла малый, слабый огонёк к фитилю потухшей свечи. Свеча загорелась почти моментально. Огонёк был слабым, но благодаря металлическому подсвечнику в комнате стало чуть светлее.       Первое, на что Джесси обратила внимание, взяв за ручку подсвечника, — так это пустой лежак. Пустой — в смысле, без третьего в комнате. Джона не было на месте. Он тоже вышел попить воды? Но почему не сообщил об этом взрослым? Хотя бы ей, Джесси? Она тоже ребёнок, но она старше него, почти взрослая.       Не смотря на это, девочка бесшумно и осторожно вышла из спальни. Так, чтобы маму не разбудить.       На кухне Джесси заметила маленький тёмный силуэт, неподвижно сидящий за столом, где несколько часов назад её старший брат рассказал о взаимных чувствах с любимой девушкой. Девочка подошла поближе к сидящему. Огонёк свечи отражался в тёмных волосах мальчика. В волосах Джона, который, кажется, даже не заметил присутствие другого человека.       — Тебе тоже не спится, малыш? — тихо, но слышно спросила девочка.       Воспитанник Шелли повернулся на её голос. Он не выглядел напуганным — скорее, чуток растерянный, что неудивительно, поскольку мальчишка не ожидал увидеть здесь кого-либо ещё, так ещё в это время суток.       — Я захотела попить воды, — на немой вопрос мальчика отвечает Джесси. — Не хочешь тоже попить?       Джон кивнул. Медленно, словно не был уверен, стоит ли вообще соглашаться на предложение юной девушки, с которой познакомился только сегодня, хоть видел её на ярмарке и даже слышал разговор опекунши с ней и матерью шерифа.       В бочке была почти половина воды, которой хватит на пятерых в этом доме. Джесси счерпала всю металлическую кружку холодной, прозрачной воды. Она протянула посуду Джону, поскольку он был самым младшим в их доме. Тот осторожно принял посуду, будто эта была хрупкая семейная реликвия, которую можно было разбить неосторожным движением. Мальчик отпил почти всё содержимое в кружке, а потом вернул посуду девочке. Отпив свою порцию воды, Джесси убрала кружку на своё почётное место — именно тогда Джон задал вопрос, который спросила у опекунши пару часов назад?       — Что означает te amo?       Джесси посмотрела на него так, будто он спросил о значении непристойного слова.       — Te amo? — переспросила она. — Я не очень испанский знаю, но, насколько я помню, оно означает «я тебя люблю». А что?       — Тётя сказала, что это говорят друг другу очень близкие люди, — сказал мальчишка. — Она говорила te amo дяде, а дядя — ей.       — Ну, во-первых, тебя не учили, что подслушивать некрасиво? — затараторила девочка. — А во-вторых, тут она права. Это te amo говорят только тогда, когда очень-очень любят друг друга — даже друзья, но не так сильно, как брат и сестра, мать и сын или дочка, муж и жена.       — Любят? — повторил это слово Джон. Что-то в этой интонации вызвало у Джесси чувство, которое не описать словами.       — Ты не знаешь, что такое «любовь»? Не знаешь, что значит «любить»?       Малыш Джон помотал головой. Он не знает.       — Нет, я знала, что ты сирота, но не думала, что ты вообще не знаешь значение слова «любить».       Младшая сестра Кольта ещё немного пробормотала себе под нос неразборчивые слова, подтирая переносицу. Ей казалось, что перед ней стоял не мальчик младше неё на шесть-восемь лет, а существо, которое не понимает людской речи.       — Ну ладно, слушай.       Они вместе с мальчиком сели за стол друг на против друга. Свеча стояла рядом с юной девушкой, от огня её огненно-красные волосы выглядели как язычки пламени, от чего она смахивала на древнюю владычицу огня и солнца.       — Любовь — довольно интересная штука, скажу я откровенно, — начала говорить девочка. — Когда человек влюбляется, его сердце начинает биться всё чаще, дышать тяжелее, в голове появляются мысли только о том человеке, в которого влюблён или просто любишь. Тебе хочется обнять этого человека, когда любишь, поцеловать, говорить успокаивающие слова, и самое главное — ты всегда хочешь быть рядом с ним, сколько бы времени не прошло.       — Как тётя с дядей?       — Да, — улыбнулась ему Джесси. — Как тётя с дядей.       То, что она сказала, это лишь её представление о любви к дорогому тебе человеку. Сама она не влюблялась никогда — не могла найти человека, готовый принять её такой, какая она есть. Мама с трудом приняла новое увлечение младшей дочери, а с Кольтом она не могла понять: одобряет ли он её, как женского мастера, или же не желал это принять, однако вслух не говорил — не хочет её обидеть её. Но даже так она знает, как и мама, и старший брат любят её. И она их любит. Особенно она помнит, как старшему было тяжело после потери любимой, как они с матерью пытались успокоить его, как утешали, говорили, что Шелли не одобрила бы то, что он сделал бы, если б не Джесси и Памела.       Больно даже представлять, что было бы, если б тогда Джесси не заглянула к старшему брату, не увидела, как он подносил к своему виску дуло украденного револьвера.       — А теперь пойдём спать, — решила прервать не долгое молчание девочка. — Ночь — не то время, чтобы сидеть и болтать.