Знакомство и первая потеря

*Пов: Николь Майэр* Я проснулась намного раньше обычного, ощущая приятное предчувствие предстоящего дня. Приняв душ, я аккуратно собрала волосы в элегантный коричневый краб, наслаждаясь спокойным моментом уединения. Сев за стол я начала завтракать, чувствуя, как аромат свежей выпечки и теплого кофе настраивает на интересное приключение. В выборе одежды я остановилась на благородном коричневом костюме двойке — плотная ткань обнимает фигуру, подчеркивая мою женственность. Зауженная юбка по щиколотки с легким разрезом сзади добавляет изящества, а приталенный пиджак создает образ собранной и уверенной девушки. В руках я держала элегантный белый клатч. На ногах — белые зимние лоферы с меховой отделкой, подчеркивающие мою заботу о себе и желание оставаться стильной даже в мороз. Из украшений выбор пал на тонкое кольцо, серьги и кулон из желтого золота — детали, придающие образу утонченность и изысканность. Белая длинная шуба мягко обволакивала плечи. Обычно я не ношу перчатки, но сегодня их будто не хватало, для завершения образа. Все аксессуары добавляли особую грацию и деликатность, словно каждая моя деталь — важный штрих в утонченном портрете. Я выехала заранее, чтобы успеть заскочить за бальзамом для губ и не опоздать. Через двадцать минуть машина остановилась у парфюмерного магазина. Я выбрала два ароматных бальзама — кокос и кофе со сливками. Упаковки я выбросила прямо на выходе, мне хотелось скорее оценить запахи своих приобретений. Кофейный бальзам я положила в клатч, словно маленькую тайну, а второй — в бардачок машины, ведь я знаю, как легко забыть такие мелочи. Они разбросаны у меня по всей квартире, а теперь и в машине, словно напоминание о заботе по отношению к себе в каждом уголке жизни. Прихватив с собой горячий какао, словно в предвкушении чего-то особенного, я снова села за руль. Признаться честно, о бальзамах для губ я думала основную часть дороги, эти заботы, казалось, наполняли мою душу больше, чем предстоящая экскурсия. Я прибыла на место за несколько минут до назначенного времени, но было ощущение, будто я уже опоздала. Уже из машины я видела толпу людей у ворот фабрики, они куда-то ломились и кричали, словно звери, стремясь проломить границы этого, еще неизвестного нам, мира. Прорвавшись сквозь зевак и подойдя ближе к людям у ворот, я начала сопоставлять то, о чем говорила Мэган. Первый мальчик — Август Глуп, судя по всему, с мамой. Очень полный ребёнок, с шоколадом Вонки в руке. Я всегда уделяю особое внимание тучным пациентам при проведении наркоза, так как они требуют более тщательного контроля. Мне всегда немного волнительно за таких пациентов, хочется, чтобы всё прошло максимально безопасно и комфортно. Далее я заметила девочку и её маму — обе одеты одинаково спортивно, в яркие, современные вещи. Вероятно, это Виолетта Борегард. В лицо сразу бросились натренированные челюсти и резиновые губы девочки, словно они специально накачаны, чтобы выглядеть идеально. Девочка непрерывно жевала жвачку, и я вспомнила, что вероятно это та самая, которую она жует уже три месяца подряд. Жевать одну жвачку три месяца, по моему мнению, настоящее проявление какой-то зацикленности, что ли. Затем я заметила Веруку Соль с отцом. Они были дорого одеты, спокойные, словно уверенные в себе и своей неотразимости. Но на лице девочки читалось недовольство и пренебрежение. Такие девочки, воспитанные в богатых семьях, часто устраивают своим лечащим врачам настоящие испытания. В такие моменты я еще больше люблю своих пациентов, они оказываются на редкость спокойны и молчаливы из раза в раз. Далее, Майк Тиви с папой — оба худощавые, блеклые, словно тени. Их лица не вызывают никакого интереса, и я не могла не заметить, как они сливаются с серым пространством, будто растворяясь в нем. И, наконец, мальчик с дедушкой — их имена мне были неизвестны. Но их взгляд, бледность и определенная аккуратность говорили о многом. Было видно, что одежда служит обоим, кажется, не один год, и я задавалась вопросом, как они не замёрзли в этот холодный день, но в этом и было какое-то достоинство. Я внимательно всмотрелась в лицо дедушки мальчика. На первый взгляд, оно было обычным — пожилой человек, с морщинами и усталостью в глазах. Но вдруг мне показалось, что в этом лице спрятано нечто большее — словно отражение времени, которое оставило на нём свой неизгладимый отпечаток. Этот взгляд говорил о пережитых испытаниях и мудрости, скрытой под слоем прожитых лет. Как только я закончила сопоставление, то заметила, что все взгляды мгновенно переключились на меня и я понимаю почему. Я единственная без пары. Ну а что они думали? Только дети выигрывают билеты? Справедливости ради, наш внутренний мир формируется в детстве. Можно сказать, что все мы внутри еще те дети, которые теперь принимают решения и в зрелой жизни. И потому все мы в какой-то степени равны, одинаковы в своей уязвимости и сильных переживаниях, даже если на поверхности всё кажется чуждым и холодным. И вдруг, пронзительный, как стеклышко, голос прорезал воздух. Гадать, кому он принадлежит, не пришлось. Конечно же, это была она — мисс «Хочу-сейчас-же» в роскошной шубке, сама Верука Соль! — Папа, я хочу войти внутрь! — Верука, — замялся он, — сейчас девять пятьдесят девять. — Заставь время идти быстрее! Дальнейшую тишину в нашей компании нарушил тихий, почти робкий голос мальчика. Он смотрел на своего спутника с любопытством, смешанным с недоверием. — Думаешь, Мистер Вонка тебя узнает? — выдохнул он, и слова застыли в морозном воздухе маленьким облачком. Человек рядом с ним взглянул вверх. Его взгляд, глубокий и затуманенный грустью, устремился к знакомым, но изменившимся за долгие годы стенам. — Трудно сказать, — наконец проговорил он, и его голос звучал глухо, словно доносился из-под толщи лет. — Много лет прошло… Эта простая фраза повисла в воздухе. Значит, этот человек не просто случайный прохожий. Он когда-то тут работал. Наверное, просто давно ушел на пенсию. Воздух постепенно наполнялся отвратительно влажным звуком, оказалось это слилось воедино чавканье прожорливого Августа и яростное, жующее резину жевание Виолетты — Думай о победе, Виолетта, — раздался резкий, как удар хлыста, голос её матери. — Ты должна выиграть. Она скандировала эти слова с гипнотической настойчивостью. А я стояла, завороженная этим зрелищем, в полном шоке. Неужели эти люди всерьез надеятся на выигрыш? А вдруг это какой-нибудь жалкий пакетик с конфетным воздухом, пустота, обман? В любом случае на том билете нам обещали целые горы сладкого, и если вдруг это правда, то разве этого недостаточно? Рядом со мной, застыло семейство астеников — невероятно худощавое, бледное, с забавной фамилией. Они стояли в полнейшем, почти неестественном молчании. И вот, с глухим, металлическим скрежетом, ворота начали медленно, почти торжественно расходиться, открывая таинственную мглу за собой. Это выглядело смутным приглашением, и кто-то первый, не в силах сдержать нетерпения, ринулся вперёд. Подхваченная общей волной, я последовала за толпой, но мы дружно споткнулись о невидимую черту, замерши в нерешительности. Голос повелел идти дальше, и едва мы сделали несколько робких шагов, ворота начали закрываться за нашими спинами. — Дорогие гости, я с огромным удовольствием приветствую вас на своей скромной фабрике. А кто я такой? Что же... Не успели мы оглянуться, как перед нами с лёгким шелестом распахнулся бархатный занавес, открыв вереницу марионеток — изящных, с фарфоровыми личиками, до жути похожих на маленьких детей. Они пустились в сложный, замысловатый танец, заливаясь сладкоголосой приветственной песенкой Вилли Вонки. Выступление было таким динамичным и ярким, что захватывало дух. Но когда последняя нота отзвучала, из люка в полу за спинами кукол медленно вознёсся стул, но он был пуст. А потом пространство взорвалось оглушительными фейерверками. Искры дождём посыпались на сцену, и некоторые куклы вспыхнули ослепительным пламенем. Музыка начала замедляться, растягиваясь в жуткий гул, а куклы — горели и плавились, их прекрасные личики искажались в немой муке. Мы стояли в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. Лишь один человек весело хлопал и начал хвалить представление. — Великолепно, правда? Я боялся, что в середине вышло немножко затянуто. Но зато финал... Вау! Мужчина поднялся по лестнице на сцену, и мне хватило пары секунд, чтобы узнать его — это был тот самый человек, который дважды спас меня от падения. И я увидела, что он тоже заметил меня — наши взгляды сцепились, не в силах оторваться друг от друга. — Вы кто? — продолжая яростно жевать жвачку, проскрипела Виолетта Борегард, своим вопиющим вопросом разрывая тяжелую тишину. — Это Вилли Вонка, — пролепетал дедушка Джо. — Точно? — переспросил его мальчик, и в воздухе повисла ещё более густая, давящая неловкость. Я перестала понимать, что вообще происходит: какие-то обгоревшие куклы, какие-то люди. Может, стоило подарить этот чёртов билет коллеге? Мужчина перед нами нервно дёрнулся, пытаясь что-то сказать — его рот беззвучно открывался и закрывался, будто у рыбы, выброшенной на берег. Я подумала, что он просто волнуется, это ведь абсолютно нормально. Первые гости на фабрике, провальное выступление, хотя ему, кажется, единственному, оно пришлось по вкусу. Дальше он проскандировал какое-то безумное приветствие земле — лучше от этого не стало. Неловкость витала в воздухе, густая и удушающая, как смог. Я подумала, что должна как-то поддержать «нового старого» знакомого — мы же узнали друг друга. Главное — не выдать что-то такое, от чего всем станет ещё хуже, а мне будет мучительно стыдно. Хотя, куда уж хуже. — Неординарное приветствие у вас получилось, Мистер Вонка, — вдруг выпалила я, и у самой перехватило дух от этой задорности. Чёрт меня подери! На меня сразу вылупились все гости. — Долго готовились? — Достаточно долго. — выплюнул магнат, скорчил жуткую гримасу и достал откуда-то из складок сюртука помятые карточки. Как обычно — задумала «Барбароссу», а вышел «план-кабан». Но хоть какое-то движение пошло после моих слов. В конце концов, мне никогда не опозориться сильнее, чем пациентам у проктолога. Тут мужчина соизволил наконец прочесть с карточки: — Дорогие гости, здравствуйте! Добро пожаловать на фабрику, я с удовольствием жму ваши руки... — он механически протянул руку и тут же дёрнул её назад, увидя наши окаменевшие лица. Справедливости ради — я бы таким тоже руки не пожала. — Меня зовут Вилли Вонка. — И после этого он нервно, почти истерично захихикал. Девочка в роскошной норковой шубке, Верука, язвительно подметила, что место кондитера должно быть на том самом пустом троне, а не где-то в стороне. Магнат парировал с лёгкой, почти воздушной улыбкой, что не мог бы тогда увидеть собственное выступление. Тут вперёд робко подался старик. Его голос, похожий на шелест старой бумаги, дрожал от волнения. — Вы… вы меня не помните, мистер Вонка? Ответ обрушился, как удар хлыста — колкий, необоснованный и параноидальный. Магнат сгорбился, его пальцы судорожно сжали трость, и он просипел о шпионстве и том, что старик был подослан конкурентами. Воздух мгновенно сгустился от этой нелепой, тяжёлой подозрительности. К счастью, обвинения были сняты, и напряжение слегка спало, сменившись уже привычной всеобщей неловкостью. — Идёмте, дети, — с неестественной резкостью бросил Вилли Вонка и, развернувшись, засеменил прочь, и мы, как загипнотизированные, потянулись за ним. В голове у меня пронеслись самые дурацкие и пугающие сценарии: нас сейчас заберут в рабство, расчленят, пустят на корм для этих самых ужасных кукол. Неужели я настолько испорченный и ужасный человек, что легче поверю в продажу в рабство, чем в простую бесплатную экскурсию? — А вы не хотите узнать, как нас зовут? — произнес, немного задыхаясь от быстрой ходьбы, упитанный мальчик. Не знаю, куда кого зовут, но такие, как он, сами должны первыми бежать к диетологам. — Конечно, ты не представляешь, как это важно! — сказал Вонка, и в его голосе вдруг прорвалась неподдельная, лихорадочная радость. — Идёмте скорее, нам надо многое увидеть! Мы ускорили шаг, буквально пробегая сквозь строй обгоревших, обуглившихся кукол, от которых всё ещё тянуло гарью и палёным деревом. И вот мы вступили в огромный, поражающий воображение зал. Он уходил вдаль, теряясь в сумраке, и единственным ориентиром была алая, как свежая кровь, ковровая дорожка, расстеленная по центру. — Бросайте одежду, где хотите, — небрежно бросил Вонка. Все послушно начали раздеваться. Я, после секундного колебания, сняла свои перчатки, сунула их в карман шубы и с нарочитой небрежностью швырнула дорогую вещь на ту самую красную дорожку, словно у меня таких — тысяча. Да, это не единственная моя шуба, но я безумно люблю эту — она безупречно сидит, всегда выглядит презентабельно и вызывает восхищённые взгляды на приёмах. Но сегодня я себе всё разрешаю. В конце концов, зачем я живу? Не только ради зарабатывания денег и решения проблем других людей. Сегодня я даю волю себе, своим чувствам и эмоциям, какими бы странными они ни были. Худой мужчина в очках — мистер Тиви — робко заметил, что в зале невыносимо жарко. В ответ мы узнали, что загадочные сотрудники фабрики привыкли к тропическому климату и не выносят холода. — А кто они? — с детским любопытством спросил Чарли, крепче сжимая руку дедушки. — Ты скоро всё узнаешь, — загадочно, почти певуче заверил магнат. — Идёмте. Я заметила, что он, несмотря на вполне уверенную походку, опирается на изящную трость. Видимых причин для этого — хромоты, увечья — я не увидела. Взгляд зацепился за набалдашник: он был выполнен в виде идеальной круглой конфеты — белой с тёмными полосками. Скорее всего, просто декоративный аксессуар, подчёркивающий статус. Внезапно к мистеру Вонке прилипло, как пиявка, жвачное животное в голубом костюме — Виолетта Борегард. Она обняла его с силой, на которую, по виду, не была способна. Магнат вздрогнул всем телом, скривился в гримасе чистого, неприкрытого отвращения и попытался резко отшатнуться. Да, внезапные прикосновения могут быть неприятны, но это же ребёнок! Неужто нельзя сдержаться? — Мистер Вонка, я — Виолетта Борегард! — Оу… — протянул он, съёживаясь ещё сильнее, будто пытаясь стать невидимкой. — Мне всё равно. От этой ледяной, откровенной грубости даже я, вся из себя ворчливая, впала в лёгкий ступор, продолжая стадно двигаться вперёд. — А вот и нет, — не унималась девочка, и теперь, к моему удивлению, она вызывала у меня не раздражение, а жалость и желание, чтобы она дала по носу этому надутому балбесу. — Это я выиграю ваш особый приз. Ясно? — Что же, ты уверена в себе, а это важно, — неожиданно спокойно, даже отстранённо согласился он, словно переключившись на другую программу. Тут наше шествие внезапно замерло, и перед магнатом, будто вырастая из пола, возникла «дорогая девочка». — Я — Верука Соль. Рада познакомиться, сэр. Звучало это уже куда манернее. Она даже сделала маленький, почти придворный реверанс. Лицо её оставалось таким же надменным и неприятным, но наблюдать стало интереснее. — Я всегда думал, что Верука — это такая мозоль на пятке. Представляешь? Ха-ха-ха! — язвительно бросил Вонка. Верука моментально поникла, её надменность сдулась, как проколотый шарик. Мне стало её искренне жаль, и я, не раздумывая, вставила своё слово, желая дать сдачи. — А я думала, Вилли — это марка расширителей естественных отверстий, — выпалила я с такой ядовитой сладостью, какой не ожидала от себя самой. Все вокруг застыли в немом шоке. Секунду назад я переживала за психику детей, а теперь сама нанесла удар по ней. У мистера Вонки появился достойный соперник в искусстве быть социально невыносимым. — Я — Август Глуп, — раздался голос с того места, где только что стояла Верука. — Я люблю шоколад. После недолгой паузы мистер Вонка лишь озвучил то, о чём думали, наверное, все. — Это видно. Я тоже люблю его. Вот уж не думал, что между нами, столько общего. Магнат сделал полшага вперёд и развернулся к другой части нашей маленькой толпы. — Ты — Майк Тиви. Ты маленький дьявол, который взломал систему. Его взгляд скользнул на соседнего мальчика. — А ты просто рад, что оказался здесь, верно, Чарли? — ответа не последовало, лишь смущённое молчание. — А остальные это, наверное, ррр… — он попытался издать слово, но губы будто слиплись, звук застрял где-то глубоко внутри, не в силах прорваться наружу. Уже не в первый раз я замечала эту странную блокировку речи, и мне отчаянно хотелось поставить диагноз, но я не имела нужной квалификации. А Вонка продолжал мучительно пытаться говорить. — Мы родители, — с достоинством произнёс отец Веруки. — Да! — с почти детским облегчением выдохнул магнат, будто ему подсказали спасительное слово на уроке. — Не совсем, — вежливо, но твёрдо начала я, чувствуя, как на меня устремляются взгляды. — Кто-то уже слишком стар, чтобы считаться ребёнком, но достаточно молод для материнства. Меня зовут Николь Майер. Едва я успела представиться, как отец Веруки перебил меня: — Вы врач? — Да, — скромно ответила я, чувствуя, как в голове тут же начинают всплывать лица недовольных пациентов, скандальные истории, и среди них я уже искала имя этого человека, а этого мне сейчас хотелось меньше всего. — Может быть, вы помните такого мужчину? Его зовут мистер Файер? Конечно, я помнила этого нахала, благодаря которому оказалась здесь. Но я ответила иначе: — У меня много пациентов, каждого не запомнить, к сожалению. А что, он особенно отличился? Или я перед ним? — решила разведать я. — Нет, он сказал, что вы настоящий специалист. Видите ли, у нас всё решается деньгами… — Не всё, — мягко, но уверенно перебила я его. — Доверие пациента нельзя купить. Оно строится не на деньгах. — Этим вы и не такая. Очень жалко, что вы не терапевт. А мне было совсем не жалко. Я привыкла к тишине и глубокому, управляемому сну моих пациентов. Но решила играть в профессионала до конца: — Ну тогда я была бы не я. Наркоз — одна из главных составляющих в операции. Также я беру сутки в реанимации. Это тоже очень ответственно, и я хорошо справляюсь с этим. Поэтому лучше, чтобы, если и случится что-то крайне серьёзное, то с вами работала именно я. Я осталась довольна своей речью, подкреплённой одобрительными, даже восхищёнными взглядами родителей. Лишь Вилли Вонка не выражал никаких эмоций — он просто пристально, без стеснения меня рассматривал. Я думала, дело в тёмных очках, но теперь он был без них, и его взгляд, прямой и нечитаемый, смущал меня ещё больше. Отец Веруки сказал, что он как-то связан с орехами, и вручил мне свою визитку. Я, не глядя, сунула её в клатч — прямиком до первой мусорки. Мы уже должны были двинуться дальше, но кондитер вдруг улыбнулся и подхватил прерванную мысль: — Мамы и папы. Отец… — его лицо внезапно расслабилось, взгляд стал рассеянным, уставившись в одну точку на стене. — Папа… — вдруг позвал он тонким, почти детским голоском. Его глаза округлились, а уголки губ жалобно поползли вниз. Возможно, у человека недиагностированное расстройство? Смена настроения не была столь стремительной, как при биполярном расстройстве. Может, циклотимия? Не совсем похоже, но какая-то эмоциональная неустойчивость налицо. И как такой человек управляет одной из крупнейших фабрик мира? Мы стояли и ждали, когда этот странный «приступ» кончится. К счастью, он длился всего несколько секунд. Его лицо вновь расслабилось, приняв привычное «хозяйское» выражение. Он будто очнулся и снова улыбнулся, уже своей обычной, немного отстранённой улыбкой. — Ну ладно, идёмте дальше. Все взрослые переглянулись и посмотрели на меня. Я понимала почему — я врач, со мной как бы безопаснее. Но помочь я пока ничем не могла. Только начало экскурсии, а уже столько впечатлений. Мы двинулись по красной дорожке дальше. Отец Майка что-то сказал отцу Веруки. Я не расслышала, но, судя по тому, как отец Веруки фыркнул и ушёл вперёд, оставив собеседника с глупо-недоумённым лицом, они не поладили. Дети потихоньку начали общаться, разговоры клеились плохо, хотя девочки уже шли под руки. Меня это мало интересовало. Мы приближались к какой-то неправдоподобно маленькой, почти игрушечной двери. — Тут очень важный цех, не забывайте, это шоколадная фабрика, — таинственно прошептал мистер Вонка. — А почему дверь такая маленькая? — скептически буркнул Майк Тиви. — Чтобы не выходил дивный запах шоколада! Хи-хи-хи! — магнат вставил один из ключей с огромной связки в замочную скважину, повернул его и толкнул створку. Мы застыли на пороге в абсолютном, немом ступоре. Перед нами открылась не цех, а фантастическая, сюрреалистичная долина: гигантские грибы-мухоморы, шоколадный водопад, низвергающийся в молочную реку, изумрудные деревья из сахарной пудры. И всё это — под небом из взбитых сливок. В нос ударил ошеломляющий, пьянящий, густой запах какао и ванили. Мы, как во сне, загипнотизированные этой невероятной красотой, молча последовали за кондитером в этот съедобный рай. — Итак, будьте осторожны, мои дорогие дети, — его голос прозвучал приглушённо, словно обволакивая нас этой сладкой, густой атмосферой. — Не теряйте голову. Не волнуйтесь, ведите себя очень спокойно. Мы не могли вымолвить ни слова, завороженные открывшимся чудом. Воздух был насыщен до одури густым, тёплым ароматом шоколада, от которого слегка кружилась голова. Первым тишину разорвал тихий, полный благоговейного восторга голосок Чарли: — Красиво-то как… — Что? Ах, да, — отозвался магнат, будто возвращаясь из своих грёз. — Тут очень красиво. — Он подтвердил это с лёгкой, почти мечтательной улыбкой и вновь двинулся вперёд. Восхищённое стадо, ведомое им, послушно поплыло дальше. Мы начали спускаться по причудливым, будто выточенным из песочного печенья ступенькам к самой реке. — Каждая капелька этой реки — горячий шоколад наивысшего качества, — произнес он с благоговейной гордостью, словно посвящая нас в величайшую тайну мироздания. Мы взошли на изящный арочный мостик и замерли. Вилли Вонка обернулся к нам, его глаза блестели лихорадочным, почти безумным восторгом. — Водопад — это самое важное. Он перемешивает шоколад, вспенивает его, делает лёгким и воздушным. Кстати, — добавил он с горделивой ноткой в голосе, и поднял палец вверх. — ни на одной фабрике в мире не перемешивают шоколад водопадом, дорогие мои. Это я вам точно говорю. Мы начали сходить с моста, и тут Вонка вновь окликнул нас: — Гости, эти трубы! — В воздухе плавно парила серая тарелка с торчащей из неё трубой. — Засасывают шоколад и разносят его по всей фабрике. Тысячи литров в час, да! — Он был явно доволен нашим остолбеневшим, оглушённым видом. — А как вам мои поля? Отведайте моей травы, съешьте хоть травинку, пожалуйста! Трава такая замечательная, такая вкусная! — Траву можно есть? — решил убедиться Чарли, смотря на изумрудный ковёр с широко раскрытыми глазами. — Конечно! Всё, что есть в этом цехе, съедобно. Даже я съедобен! — он фыркнул своим коротким, сухим смешком. — Но это называется каннибализм, мои дорогие дети, и не приветствуется в большинстве обществ, да. Наслаждайтесь! Я мысленно оценила его мрачноватую шутку, но на лице не дрогнул ни один мускул, сохраняя маску вежливой отстранённости. Все разошлись в разные стороны, словно рассыпавшиеся конфетти. Я тоже решила прогуляться, ощущая под ногами упругую, сладкую почву. Рассмотрев гигантские грибы из зефира и леденцовых капелек, я наткнулась на невероятное дерево с ягодами-зеркальцами, в которых отражалась вся эта сумасшедшая красота. Облокотившись на ствол, пахнущий корицей и мёдом, я плавно сползла вниз и удобно устроилась в бархатистой траве. Голова расслабленно упала на плечо. Пока другие с жадностью набрасывались на всё вокруг, я наконец-то почувствовала, как по-настоящему расслабляюсь. Из головы ушли все мысли о работе, больнице и бесконечных проблемах. Мышцы приятно заныли и загудели от непривычной, полнейшей расслабленности. Я любовалась шоколадной долиной, и глаза сами начали медленно смыкаться, но уснуть так и не вышло. — С вами всё хорошо? — раздался совсем рядом приятный и уже знакомый мужской голос, нарушивший сладкую истому. Я мгновенно открыла глаза. Передо мной, склонившись и смотря с неподдельным, почти детским беспокойством, стоял Вилли Вонка. — Да, спасибо большое, — поспешила я успокоить его, слегка смущённая. — А почему вы спрашиваете, мистер Вонка? — Вы так резко сползли на землю, — объяснил он, и в его голосе звучала искренняя тревога, — словно вам стало плохо. Тут есть врачи и весь персонал. О, они очень квалифицированные работники! — внезапно начал он горячо оправдываться, подняв вверх указательный палец. — Спасибо, мистер Вонка, я очень ценю вашу заботу, но я сразу пойму, если мне станет плохо. — улыбнулась я, чувствуя неожиданную теплоту к его странной суетливости. Он кивнул, удовлетворённый, и убрал палец. Повисла неловкая, затянувшаяся пауза. Магнат не уходил, а продолжал рассматривать меня с тем же пристальным, изучающим интересом, от которого по коже бежали мурашки. Я решила разрядить обстановку. — Очень красивая долина! — произнесла я, жестом обводя всё пространство вокруг. — Потрясающее место, никогда не была в таких прежде. Тут очень уютно будет посидеть с книгой. — Ох, да! — воодушевился он, его лицо внезапно просияло, словно я нашла самый главный секретный код. — Любите читать? — это был неожиданный, но очень приятный и человечный вопрос. — Да, — ответила я и решила подняться. Я уже собралась опереться о дерево, как кондитер с поразительной ловкостью снял свою перчатку и подал мне руку. — его пальцы были удивительно длинными, тонкими и прохладными на ощупь. *Пов: Вилли Вонка* Я заметил, как взгляд девушки метнулся в поисках опоры, а её рука неуверенно потянулась к стволу дерева. Не раздумывая, я стянул с руки перчатку и шагнул вперёд, предложив ей свою ладонь. Она мельком взглянула на меня — быстрый, оценивающий взгляд — и доверчиво вложила свою хрупкую кисть в мою. Я сжал её крепче, стараясь придать ей устойчивости, но боясь даже малейшим давлением причинить боль — она была такой маленькой и хрупкой на фоне моей длинной, исчерченной прожилками руки. Не знаю почему, но я задержал взгляд на её пальцах: тонкие, изящные, с идеально овальными ногтями, покрытыми прозрачным лаком, сквозь который просвечивала естественная розоватая пластина. Её кожа была удивительно мягкой и бархатистой, как самый тонкий слой глазури на изысканном десерте, который боишься повредить одним неосторожным движением, или как шёлковая простынь в дорогом отеле. Её рука исчезла из моей так же быстро и внезапно, как появилась, оставив лишь мимолётное ощущение тепла. Я молча натянул перчатку, возвращая себе привычную броню. Гостья вежливо поблагодарила, и мы медленно двинулись вдоль водопада. — Вы ничего не едите, — начал я, нарушая затянувшееся молчание. — Не любите шоколад? Вам не нравится? — я знал ответ заранее, ещё с той самой первой встречи, но мне вдруг страстно захотелось услышать её голос снова. — Люблю… — она начала что-то говорить, но порыв непреодолимого желания что-то предложить заставил меня перебить ее. — Вам нравятся эти вишни? — мой палец резко ткнул в сторону дерева, усыпанного огромными, глянцевыми, словно отполированными рубинами, ягодами. — Да, — она лишь ошарашенно посмотрела на меня, широко раскрыв глаза. Я подошёл, сорвал самый совершенный на вид плод и протянул ей на ладони, как драгоценность. — Мисс Майер, угощайтесь, пожалуйста. Не люблю, когда гости голодные. Она молча приняла дар и осторожно откусила. Я не отрывал от неё взгляда, наблюдая, как на её лице сначала отразилась простая вежливость, а затем — медленная, настоящая, мягкая улыбка, от которой на скулах появились едва заметные ямочки. И на душе у меня стало необъяснимо легче, словно камень свалился. — Очень вкусно, мистер Вонка, — прозвучало её признание, и это было лучше любой похвалы. — Насчёт книг… — я коротко кивнул, безмерно довольный, что она сама вернулась к разговору. — В школьные годы я читала много классики. Но оценила не всю. Поняла, что мне не нравятся романы… — А что читали? — снова не удержался я, жадно ловя каждое её слово. — «Джейн Эйр», «Что делать?», «Преступление и наказание», «Анна Каренина»… и очень много всего. Сначала было интересно, но я быстро наелась этим и потихоньку перешла на научную литературу. До сих пор не читала классику уже несколько лет. А вот научную обожаю, и сама пишу литературные обзоры и статьи, ещё со студенческой скамьи. А вы что любите? — Наверное, могу сказать то же самое, — выдавил я, неожиданно смутившись. — К сожалению, на мой досуг не всегда есть подходящая литература, поэтому в детстве я начал… с инструкций к приборам по приготовлению сладостей. Она тихо хихикнула, и этот звук показался мне удивительно приятным. — О, очень целеустремлённо и в своей степени очаровательно! — никогда в жизни я не слышал таких странных и в то же время таких искренних комплиментов. Но этот мне понравился. Внезапно краем глаза я уловил движение. Август Глуп, кряхтя и пыхтя, пытался наклониться к бурлящему шоколадному водопаду. Этого категорически нельзя допустить! — Мальчик! — голос мой прозвучал резко, как щелчок кнута. — Моего шоколада не должна касаться рука человека! — Скорее, нужно его оттащить — мгновенно среагировала Николь, её голос стал собранным и профессиональным, и она сделала длинный шаг вперёд. Я тоже ускорил шаг, но помогать не слишком торопился. У меня на этот счёт были свои, особые планы. Моя гостья очень милая девушка, на первый взгляд. Но в первую очередь — врач. Врачи — это люди особого склада ума, и она, как мне кажется, не исключение. Прямо как мой отец. Я никогда не считал себя каким-то «не таким», но я чувствую, что эта нить, эта странность во мне, тянется из чего-то давнего, очень глубокого, быть может, даже из самого детства. Мой отец был жёстким. Эмоционально холодным, как мраморная плита. Чрезвычайно прагматичным, абсолютно нечувствительным к моим детским потребностям и страхам. Я носил тогда огромную, уродливую железную конструкцию на голове — для выравнивания прикуса. Мне не разрешалось пробовать конфеты, в то время как другие дети с наслаждением уплетали их на моих глазах. Я ярко, до боли, помню, как в канун Рождества он взял горсть конфет, которые я с таким трудом собрал, и с холодным, безразличным лицом швырнул их в камин. Я смотрел, как плавится и чернеет фольга, а с ней и мои маленькие надежды. Мой отец руководствовался лишь своими непоколебимыми убеждениями. Он был блестящим стоматологом. Его внешний вид всегда был безупречен. Да и вся его жизнь тоже. В ней не было места спонтанности, слабостям, глупой радости. Тогда у меня и родилась идея этого фантастически шоколадного мира, где сладости стали для меня единственной опорой, смыслом, мечтой и побегом. До сегодняшнего дня, до этой самой секунды, я никогда не позволял себе задумываться об этом так откровенно. — Мистер Вонка, вы меня слышите? — её голос, как крючок, вырвал меня из глубин воспоминаний. Видимо, она что-то говорила, а я утонул в себе. — Скорее, пожалуйста! К её сожалению, у меня на этот счёт были свои, совершенно чёткие соображения. *Пов: Николь Майер* Как бы я ни спешила, сердце колотилось где-то в горле, Август Глуп, ослеплённый жадностью, не обращая никакого внимания на предостережения Вонки, продолжал жадно пить шоколад, почти лёжа на скользком, изогнутом берегу. Мы не успели сделать и пары шагов, как раздался оглушительный всплеск, мальчик, потеряв равновесие, соскользнул в бурлящую коричневую пучину. Его толстая фигура на мгновение мелькнула на поверхности, захлёбываясь и барахтаясь, а затем мощный поток подхватил его и, как щепку, засосал в одну из гигантских стеклянных труб с глухим, жутковатым бульканьем, но мальчик практически застрял. Всё «стадо» с криком ужаса подбежало к краю, застыв в немом оцепенении, вглядываясь в пустующую теперь реку и забитую трубу. — Где мой сын?! — пронзительный, истеричный вопль его матери разорвал сладкий воздух, наполненный теперь лишь страхом. — Куда ведёт эта дурацкая труба?! Меня тоже обуревало леденящее душу любопытство, смешанное с ужасом, — мальчик мог задохнуться в этой ловушке. — Эта труба как раз ведёт прямо в цех, — раздался спокойный, даже горделивый голос Вонки, — где я делаю самую восхитительную клубничную помадку в шоколадной глазури. Он произнёс это с такой лёгкостью, словно комментировал погоду, а не возможную гибель ребёнка. У меня похолодело внутри. — Может, вы что-то сделаете, мистер Вонка? — выдохнула я, ошарашенная его ледяным спокойствием. Я действительно не знала, что предпринять, чувствуя себя абсолютно беспомощной. — Значит, из моего сына сделают клубничную помадку в шоколадной глазури? — голос миссис Глуп дрожал от невыносимого напряжения, в нём читался и ужас, и какая-то безумная надежда. — И будут продавать его по всему миру? — Нет, этого не случится, — Вонка скривился, будто почувствовал дурной запах, его лицо вновь приняло знакомое выражение брезгливого высокомерия. — Вкус будет ужасным. Помадка «Августовский Глуп в шоколадной глазури»? Фу! Его покупать не станут. Мои мысли относительно состояния этого человека вызывали во мне жуткий внутренний диссонанс. Его психоэмоциональное состояние оставалось для меня тёмным, непроходимым лесом. Особенно тревожило то, что сейчас, когда ребёнок оказался под реальной угрозой, вместо того чтобы сосредоточиться на спасении — умышленно или подсознательно — Вонка занимался исключительно вопросами качества своей помадки. Его приоритеты и реакции находились в таком вопиющем противоречии с очевидной чрезвычайной ситуацией, что впору было всерьёз задаться вопросом о его психическом здоровье. Я не знала, что было в его жизни, каков багаж его опыта, ведь именно прошлое зачастую является ключом к пониманию поведения человека. Влияние давних травм, профессиональные деформации или глубоко личные особенности — всё это накладывает отпечаток на наши решения, мгновенные реакции и самые сокровенные установки. Поэтому, даже несмотря на сильное желание дать всему происходящему более однозначную оценку, я вынуждена была признать: мои возможности в этом ограничены катастрофической нехваткой не только квалификации, но и какой-либо информации вообще. Однако в глубине души уже сформировалась некая гипотеза, которую, если честно, мне отчаянно хотелось опровергнуть. Я всё больше склонялась к предположению о наличии у него признаков психоза или иного психотического расстройства. Его ошеломляющие, зачастую совершенно иррациональные умозаключения производили тягостное, неоднозначное впечатление. Исходя из этой ситуации, создавалось ощущение, что Вонка словно пребывает вне реальности, полностью сконцентрировавшись на одной-единственной навязчивой идее, будто намеренно игнорируя окружающую действительность и реальную, осязаемую проблему — возможно, так было всегда, а возможно, только в моменты настоящего кризиса. Казалось, у него уже выработался некий внутренний механизм избегания — он словно привык уходить от трудных ситуаций, даже не пытаясь искать их решение, а предпочитая просто ускользать в свой вымышленный мир, как это ярко проявилось сейчас. Происходящее вызывало у меня глубинную, щемящую тревогу. В условиях, когда сама окружающая среда казалась зыбкой и нестабильной — с одной стороны, это просто спектакль, а с другой — странные, почти сюрреалистичные пространства: тот зал с красной дорожкой, узкая дверь, ведущая в нечто гораздо большее и совершенно иное по духу, — всё это создавало гнетущее чувство, что поведение и само восприятие реальности этого человека находятся под мощнейшим влиянием какого-то глубокого внутреннего дисбаланса. Он не проявлял ни капли особой симпатии к детям, хотя прекрасно понимал, что они — его целевая аудитория. И в то же время был способен вступать с ними в контакт, порой даже поддерживать их, что добавляло в его образ ещё больше загадочности и противоречивости. Возможно, у нас только что сложился вполне конструктивный диалог, но тут же оказывалось, что Вонка ориентирован исключительно на собственные интересы, и в его сознании, кажется, доминировала единственная ценность — его профессиональная деятельность, его шоколад, его фабрика. Но вот вопрос: не слишком ли я поспешна в своих выводах? Не смотрю ли я на всё слишком поверхностно, будучи сама подвержена собственным эмоциональным фильтрам? Тот факт, что я нахожусь здесь, внутри этого безумия, а не наблюдаю со стороны как беспристрастный эксперт, ставил под сомнение объективность моего мнения. Мой профессиональный опыт и обострённое, до боли, чувство сострадания подчас заставляли меня воспринимать ситуации исключительно через призму эмоциональной отзывчивости. Возможно, я впервые столкнулась с таким ярким проявлением так называемого «здорового эгоизма»? Но нет, моя интуиция шептала другое. Я бы предположила, что у Вонки есть признаки пограничного расстройства личности. Я уже заметила некоторые особенности в его поведении: эти резкие, почти непредсказуемые эмоциональные качели, размытые или вовсе отсутствующие границы в общении. Его поразительное безразличие по отношению ко всем: он такой от природы или ему катастрофически не хватает социальной адаптации? Ответа у меня не было, я ничего не знала о его семье, друзьях, прошлом. Вдобавок ко всему, он демонстрировал невероятно острую, почти болезненную реакцию на всё, что было связано с его профессиональным детищем. Возможно, я ошибаюсь, и моё восприятие искажено шоком и необычностью обстановки. А возможно, я столкнулась с проявлениями, которые действительно свидетельствуют о очень глубоких, давних нарушениях. Во всяком случае, происходящее не сулило ничего хорошего. Внезапно я была вырвана из своих размышлений. Кто-то из детей заметил маленьких человечков в блестящих алых комбинезонах. – Кто это? – прошептал Чарли, его глаза округлились от изумления. – Это Умпа-Лумпы, – с лёгкой гордостью в голосе объявил Вонка. – Это настоящие люди? – скептически спросил Майк Тиви. – Конечно! – парировал шоколадный магнат, и на его лице мелькнула тень обиды. – Прямиком из самой Лумпаландии. Мистер Соль снисходительно заметил, что такой страны на карте нет, но Вонка сделал вид, что просто не услышал. Дальше в спор попытался вступить отец Майка, оказавшийся учителем географии, однако Вонка резко перебил его, заявив, что Лумпаландия – место ужасное. Было видно, как магнат раздражён: его пальцы нервно постукивали по трости. Но затем его настроение переменилось, и он поведал историю о том, как Умпа-Лумпы попали к нему на фабрику. История вышла невероятно забавной и почти что нереальной. – Они такие замечательные работники. Но должен предупредить, – Вонка расплылся в улыбке, а в уголках его глаз заплясали хитрые искорки. – Народ они озорной. Все время шутят. – Он хихикнул от предвкушения. – А что в итоге с Августом? – решила уточнить я. – Он так и висит в трубе и уже совсем не движется вверх. Внезапно Умпа-Лумпы, словно тени, начали бесшумно сходиться к нам, их лица были невозмутимы. – Сейчас они нам и расскажут! – воскликнул Вонка, и его лицо озарилось детской радостью. – Они хотят спеть вам песенку! Для них это особый случай. У них не было слушателей уже очень много лун. Маленькие человечки в блестящих костюмах выбегали к нашим взорам. Их движения были идеально синхронными, сливаясь в гипнотический, почти ритуальный танец. И вскоре они запели – звонко, насмешливо, повествуя о том, что с Августом всё будет в полном порядке. Вилли Вонка покачивал головой в такт, его улыбка была бездонной и загадочной. И в такт этому странному хору что-то мощное дрогнуло в недрах трубы, и Август, наконец, с грохотом пролетел в серую тарелку. Едва песня смолкла, Вонка разразился аплодисментами. – Браво, молодцы! – восторженно хлопал он. – Они восхитительны и прелестны! Отец Веруки и Майк Тиви тут же начали возмущаться, что всё было подстроено, но магнат лишь отмахнулся от их слов, как от назойливой мушки, буркнув что-то о глупостях. Затем он подозвал одного из Умпа-Лумпов и велел отвести маму Августа в помадный цех, чтобы помочь ей отыскать сына. – Возьми большую палку, – добавил он с непроницаемым видом, – и потыкай в бочке для перемешивания шоколада. Они обменялись замысловатым скрещиванием рук, и мама Августа, поплёлась за человечком, который крепко держался за край её юбки. – Мистер Вонка, а почему имя Августа уже было в песне Умпа-Лумпов? – тихо, но очень логично поинтересовался Чарли. – О, импровизация! Это самый простой фокус, его любой сделает, – легко парировал магнат, переключая внимание. – Девочка, – обратился он к Виолетте, – скажи любое слово! Та, не задумываясь, выпалила: «Жвачка!» Магнат тут же выдал, едва ли не на одном дыхании: – Жвачка – это ерунда, её не жуйте никогда! Видишь? То же самое. – И он торжествующе улыбнулся, сверкнув белыми зубами. – Я не согласен… – пробурчал себе под нос Майк Тиви. – Не советую бормотать, – мгновенно отреагировал Вонка, и его голос внезапно потерял всю игривость, став холодным и острым, как лезвие. – Это крайне невежливо. Никому не понятно, что ты там ворчишь. – Он обвёл нашу ошарашенную группу взглядом, в котором читалось превосходство. – Итак, идем дальше! И он уверенно рванул вперёд, а мы, всё ещё не оправившись от всего увиденного и услышанного, покорно поплелись за ним.