Вторая потеря

*Пов: Николь Майер* Пройдя немного по изумрудному бархату травы, наша группа замерла перед невероятным зрелищем. По шоколадной реке, пышно взбивая пену, плыла гигантская ладья, выточенная из прозрачной карамели ослепительно розового цвета. Ее нос был выгнут причудливым гребнем морского конька, переливающимся на свету сахарными бликами. По бортам, синхронно взмахивая веслами-леденцами, сидели Умпa-Лумпы в аккуратных синих комбинезонах, и их крошечные тени плясали на сладких стенах. Когда лодка приблизилась, мы услышали их дружный, булькающий смех, похожий на лопанье тысяч пузырьков. Виолетта, сморщив свой точеный носик, тут же фыркнула: — Что смешного? На этот раз пахнуло терпкими, древесными нотами его духов, смешанными с горьковатым ароматом какао, когда он внезапно сжал нашу группу в более тесный круг, его голос стал низким и доверительным, словно он делился величайшей тайной. — Я думаю, это все из-за какао бобов. — Он заговорщически огляделся, и его глаза блеснули озорными искорками. — А между прочим, ребята, вы знаете, что шоколад способствует выработке эндорфинов. Создаёт ощущение влюблённости. — Он издал сдержанный, бархатный смешок, и его взгляд, скользнув по всем, намертво зацепился за меня, тёплый, пронзительный и чуть насмешливый. — Да неужели, — протянула миссис Борегард густым, медовым голосом и бросила магнату томный, откровенный взгляд из-под густых ресниц. Мужчина сделал вид, что не заметил этого, и широким, театральным жестом пригласил всех на борт. Толпа ринулась рассаживаться на лавочки. Я сразу же метнула взгляд на самое последнее сиденье, и облегчение сладкой, тёплой волной разлилось по груди — оно осталось пусто. Собираясь перешагнуть через резной, карамельный борт, от которого тянуло ванилью, я услышала почти у самого уха его низкий, узнаваемый голос: — Мисс Майер, разрешите вам помочь? — Да, конечно, — выдохнула я, ощущая, как легкий румянец заливает щеки, и отступила в сторону, чтобы дать ему место. *Пов: Вилли Вонка* Я легко перешагнул на упругую палубу, быстрым, отработанным движением снял перчатку. И вот, через мгновение, мои пальцы вновь сомкнулись вокруг её нежной, теплой кисти — хрупкой птички, которая снова выпорхнула, едва успев коснуться, оставив на коже легкое, щемящее ощущение шелка. Проследив, чтобы все гости устроились, я направился к свободному месту в корме лодки, туда, где уже сидела Николь, вся залитая отсветами розовой карамели. — Поехали! — крикнул я, взмахом руки давая сигнал, и лодка дрогнула, с мягким плеском шоколада тронувшись с места. Умпа-Лумпы дружно взмахнули вёслами, взбивая шоколадную пену, которая брызгами изредка летела на нас, сладкими и прохладными. Я достал большую карамельную поварёшку, зачерпнул ею густой и тёплый шоколад из водопада и протянул Чарли. Шоколад был таким густым, что его почти можно было жевать. — Вот, попробуй, тебе станет легче. У тебя голодный вид. Мальчик сиял, как рождественская ёлка, заявляя, что это невероятно вкусно, и передал половник дедушке. — Это всё сделал водопад. Водопад — самое важное сердце фабрики, он перемешивает шоколад, вспенивает его, делает лёгким и воздушным. Кстати, ни на одной фабрике в мире... — Это вы уже говорили, — резко, как удар хлыста, перебила меня Верука. *Пов: Николь Майер* Я увидела, как Вонка буквально замер, его рука с вытянутым пальцем зависла в воздухе, а в глазах, широко распахнутых, на секунду мелькнула пустота и легкая боль после этой грубой реплики. Но он мгновенно вернулся в себя, будто встряхнувшись, и маска беззаботного шоумена снова легла на его черты. — Вы же небольшого роста, верно? — внезапно спросил он, его голос вновь приобрёл игривые, колкие нотки. — Ну да, мы же дети, — язвительно, с вызовом ответила Виолетта. — Это не оправдание, я вот коротышкой не был, — парировал Вонка, и его глаза сузились. — Были когда-то, — ехидно, точно укол булавкой, вставил Майк Тиви. — А вот и нет! — не сдавался магнат, и его голос зазвенел, как разбитый хрусталь. — Почему? Потому что отчётливо припоминаю, как надевал на голову шляпу. — Он кокетливо приподнял свой цилиндр. — Посмотри на свои короткие ручки, ты бы не дотянулся, хи-хи-хи. — Ну, не всем так везёт, — не удержалась я. — Какая разница, какой у человека рост? Это абсолютно не имеет значения. — Конечно, моя милая Николь, — внезапно его плечо, твердое и теплое, легко, почти невесомо коснулось моего. — Для девушки у вас прекрасный рост, но вот молодому человеку подстать быть высоким. — Вы не помните, как были маленьким? — спросил Чарли своим тихим, чистым голоском. Тишина повисла на мгновение, густая и липкая, как патока. — Помню, конечно... — Его улыбка сползла с лица, как маска, обнажив нечто усталое и бесконечно одинокое. Взгляд ушёл куда-то вглубь, в тёмные, пыльные уголки памяти, куда не добирался свет. Я физически почувствовала, как воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, наполнился ароматом старых книг и несбывшихся надежд. — Конечно... — повторил он уже отстранённо, глухо, и это прозвучало как эхо из глубокого колодца. — Мистер Вонка, Мистер Вонка! — отчаянно, разрывая тягучую паузу, звал его мальчик. — Мистер Вонка, — присоединилась я и нечаянно произнесла только имя. — Вилли... Он тотчас же повернулся ко мне. Его взгляд был ещё мутным, затянутым дымкой далеких воспоминаний, но уже цеплялся за реальность — за мой голос, за моё лицо, как утопающий за соломинку. — Мистер Вонка, мы приближаемся к тоннелю. — мягко указал Чарли. — Ах да, — он моргнул, окончательно приходя в себя, и в глазах снова вспыхнули привычные искорки. — Полный вперёд! — скомандовал он, уже более чётко, хотя в голосе ещё звенела лёгкая рассеянность. Мы заплывали в тоннель. Свет снаружи таял с каждым метром, сгущающаяся, бархатная тьма медленно затягивала нас, как густой сироп. — А как они видят, куда плывут? — с ноткой нарастающей, детской паники спросила Виолетта. — Они не видят, — просто, почти бесстрастно констатировал Вонка. — Они не знают, куда плывут. Включить свет! Едва вспыхнули слепящие лампы, лодка с оглушительным, звериным рёвом ринулась вниз, подхваченная бешеным, кипящим течением. Она понеслась по узкому, холодному карамельному жёлобу с умопомрачительной, захватывающей дух скоростью. Ветер свистел в ушах, захватывая дыхание, я инстинктивно откинулась назад, и моё плечо плотно, всем весом уперлось в твердую грудь магната. Он, к моему удивлению, мгновенно отреагировал — его рука легла на мою спину, уверенно и твердо прижимая к себе, я ощутила тепло его ладони даже через костюмную ткань. — Не бойтесь, всё под контролем! — прокричал он прямо над моим ухом, его голос заглушался ревом потока, но я почувствовала его больше кожей, чем ушами. Лодку подбросило на встречной волне, и мы взлетели вместе с ней, на мгновение потеряв опору. Я всей спиной, каждым мускулом, каждой клеткой чувствовала тепло его тела, сквозь ткани наших одежд. Его вторая рука легла мне на предплечье, охватывая его, и это прикосновение было одновременно и железным, и удивительно бережным. Не знаю, почему меня так охватил первобытный, слепой ужас, но странное, трепетное осознание того, что я в безопасности в этой надежной хватке, не было неприятным. Наконец лодка вернулась в привычный, плавный ритм, и мы начали спокойно плыть дальше. Моё тело расслабилось, дрожь ушла, и Вонка плавно, почти с нежностью убрал свои руки. — Внимание! Мы проплываем мимо очень важных цехов. Я обернулась по сторонам, и всеобщее внимание привлёк цех, над которым висела табличка "hair cream". — И в этом креме тоже сливки? — кокетливо, с влажным блеском в глазах, поинтересовалась мама Виолетты. — Чудесные сливки, ха-ха, — ответил Вонка, с изяществом фокусника поправляя свое каре. Женщина несколько секунд улыбалась магнату ослепительной, голливудской улыбкой, а потом с театральным вздохом отвернулась. Далее мы увидели, как огромную, печальную корову легонько похлопывают розгами Умпa-Лумпы. — Взбитые сливки, — догадался Чарли. — Вот именно, ха-ха-ха, — весело, с искренним восторгом рассмеялся кондитер. Мне стало физически больно смотреть на это зрелище. Жалость, острая и колючая, сжала горло. Я невольно заёрзала на месте, по коже побежали мурашки. — Вам холодно? — обеспокоенно, наклонившись ко мне, спросил он, в его голосе прозвучала неподдельная забота. — Нет, — холодно, отрезала я, отводя взгляд, удивленная его внезапным вниманием. — Это глупость какая-то, — он хотел что-то сказать ещё, но ему пришлось отвечать Веруке на её насмешливое, ядовитое замечание. — К твоему сведению, девочка, — недовольно, с ледяной вежливостью выделил он. — взбитые сливки только тогда взбитые, когда их розгами взбивают. — И он широко, неестественно улыбнулся. — И всё об этом знают. — После этой фразы улыбка мгновенно исчезла, а его лицо искривилось в откровенной, брезгливой гримасе. Мы продолжили плыть по подсвеченным призрачным светом туннелям. Лодка снова набрала обороты, и вскоре мы причалили к очередному цеху. — Стоп, машина! Я вам кое-что покажу! — скомандовал Вонка, и его голос вновь зазвучал, как фанфары. *Пов: Вилли Вонка* Лодка мягко причалила к карамельному пирсу, и мои Умпa-Лумпы замерли с вёслами, словно завороженные. Суета высадки началась мгновенно: взволнованные голоса, торопливые шаги, вопросы, сыпавшиеся на меня со всех сторон. Но для меня всё это растворилось в гуле, словно я находился под толщей шоколадной реки. Весь мой мир сузился до одного момента — до неё. Я видел, как Николь грациозно поднялась с лавочки, её движения были лёгкими и точными, даже сейчас, после всего этого безумия. Она сделала шаг к борту, и свет от цеха золотистым сиянием озарил её профиль. В груди что-то ёкнуло — тревожный, сладкий укол предвкушения. Я действовал почти автоматически, опережая мысль. Мои пальцы, привыкшие к ткани перчаток, потянулись скорее от них избавится. Одно ловкое движение — и я почувствовал прохладу воздуха на своей обнажённой ладони. Это был жест настолько интимный, настолько личный, что сам его факт заставил кровь прилить к вискам. Я шагнул вперёд, перекрывая ей путь к сходням, и протянул руку. — Позвольте, Мисс Майер. Она остановилась, её удивлённый взгляд скользнул с моего лица на мою обнажённую ладонь. В её глазах мелькнуло что-то — не испуг, скорее, та же самая настороженная нежность, что была в лодке, когда ветер свистел у нас над головами. Она кивнула, почти невесомо, и её пальцы — тонкие, удивительно хрупкие — коснулись моей кожи. Это было подобно мгновенному ожогу и глотку ледяной воды одновременно. Её прикосновение было теплым и невероятно мягким, и оно снова, как тогда, в бешеном ритме водного спуска, пробудило во мне целую бурю. Я снова ощутил под пальцами память о тепле её спины, о податливой мягкости её тела, прижавшегося ко мне в порыве инстинктивного страха. Я почувствовал, как тогда дрожала её рука под моей, и как мое собственное сердце билось в унисон этой дрожи. Всё это — вся та близость, весь тот миг доверия, переданный нам обоим в стремительном вихре, — жило в этом единственном, мимолётном касании. Её пальцы лежали в моей руке всего лишь мгновение, словно невесомая бабочка, присевшая отдохнуть. Я едва успел сжать ладонь, чтобы удержать это хрупкое ощущение, чтобы впитать в кожу её тепло и тихое доверие, — но она уже сделала шаг на твёрдую землю. Её рука легко, как шёлковый шарф, выскользнула из моей. — Спасибо вам. Её голос был тихим, чуть слышным над общим гамом, но для меня он прозвучал громче любой симфонии. Два простых слова, обронённые ею, показались мне полными какого-то скрытого смысла, обещания и лёгкой грусти одновременно. Её «спасибо» всё ещё звенело в моих ушах, сладкий и горький привкус одновременно. Я сжал руку в перчатке, пытаясь вновь ощутить мимолётное прикосновение её кожи. Но всё, что я чувствовал теперь — это бархатная текстура перчатки, глухая стена, которую я сам возвёл. И тогда, как ледяная струя молока, меня накрыло осознание. Это неправильно. Мысль пронзила меня с такой ясностью, что дыхание перехватило. Это неправильно — чувствовать эту дрожь, это предательское биение где-то глубоко под рёбрами, этот внезапный хаос в стройном механизме моего разума. Она — словно чистейший кристалл сахара, ясная и цельная, с твёрдыми принципами и миром, построенным на помощи другим. А я — фейерверк из карамели и сумасбродных идей, взрывающийся и гаснущий каждую секунду. Я слишком несерьёзен для неё. Мой мир — это иллюзия, дым из лабораторных колб, сладкий обман. Её мир — это реальность, стерильная и честная, как скальпель. Мне нужно быть одному. Это мантра, которую я твердил себе годами. Одиночество — это не проклятие, это условие творения. Творец должен быть один на один с своей вселенной, с её кипящими котлами и бурлящими реками. Любое иное чувство — лишь отвлекающий шум, ненужный ингредиент, который может испортить весь рецепт. Я должен быть единым целым с тишиной моих залов, с послушным шёпотом Умпа-Лумпов. Только так рождается магия. Но, Боже. Стоило моей коже коснуться её, и всё. Весь мой тщательно выстроенный мир рушился с тихим шелестом, словно карточный домик из игральных карт. Не важно, было ли это мимолётное прикосновение пальцев или память о том, как её тёплое, податливое тело доверчиво прижалось ко мне в тёмном туннеле, — это уже было ударом тока. Мгновенная, животная дрожь, бегущая по позвоночнику, заставляющая сердце сделать несколько безумных, несинхронных ударов, сметающая всю мою эксцентричность и оставляющая лишь голое, уязвимое нутро. Оно приходило с первых же секунд. С самого начала. Ещё до того, как разум успевал вынести свой вердикт — «неправильно», «нельзя», «остановись» — моё тело уже знало правду и содрогалось от неё. И в этом было самое ужасное и самое прекрасное. Я глубоко вздохнул, запах сахара и одиночества заполнил лёгкие. Нет. Я должен заковать это чувство в карамель, запереть в самой дальней, самой секретной комнате своей фабрики и потерять ключ. Ради неё. Ради себя. Ради магии, которая требует всего тебя без остатка. Я расправил плечи, заставив уголки губ изогнуться в привычной, чуть сумасшедшей улыбке. Но под безупречным сюртуком, на коже, которую всего мгновение назад касались её пальцы, всё ещё бежали мурашки — тихое, неподвластное мне признание в собственном безумии к человеку, которого я не знаю. *Пов: Николь Майэр* Когда мы вошли в "цех изобретений", нас окутало облако пара, пахнущего химией и жженым сахаром. Повсюду стояли множество причудливых колб, из которых валил разноцветный дым и вырывались клубящиеся пузыри. Я невольно сравнила это с нашим централизованным стерилизационным отделением (ЦСО), но это было его сюрреалистичное, безумное отражение. — Перед вами самый важный цех на шоколадной фабрике. Внимание, смотрите, пожалуйста, но только ничего не трогайте! — Магнат выразительно потряс руками, и его перчатки мелькнули, как крылья птицы. — Хорошо? — риторически спросил он. — Идемте, идемте! Мы увидели огромную ёмкость с голубой водой и, завороженные, прилипли к иллюминаторам. В ней плавал, как русалка, Умпa-Лумп в гидрокостюме и ластах, доставая со дна какой-то шарик. — Эй, Мистер Вонка, что это? — не унималась Виолетта, просовываясь вперед. — О, сейчас покажу! — с искренней, детской радостью мужчина подскочил к ёмкости и забрал у подопечного алый шар. — Это называется вечный леденец. Он для детей, которым выдают мало карманных денег. Соси хоть круглый год, он все равно не станет меньше, ха-ха-ха, класс! — восторгался он, и его глаза сияли, как два карамельных яблока. Последнюю шутку я не могла не оценить и расплылась в непроизвольной улыбке. Я привыкла к такому юмору в ординаторской и реагировала на него уже на уровне рефлексов. Это не осталось незамеченным Вонкой — его взгляд на мгновение задержался на мне, тёплый и одобрительный. — Это как жвачка. — вставила свои пять копеек девочка. — Нет, жвачку жуют, а если ты попробуешь жевать вечный леденец, то поломаешь свои крохотные зубки, — он улыбнулся узкой, кошачьей улыбкой. — Но вкус у них потрясающий. Мы прошли дальше, вглубь цеха. — А это волосатые ириски! — воскликнул Вонка, указывая на форменную массу. — Стоит съесть одну такую конфету, и ровно через полчаса у вас начнут расти густые, шикарные волосы на голове, и пышные усы, и борода… — Кому нужна борода? — скептически спросил Майк. — Ну, рок-певцам, мотобайкерам, — задумался магнат на секунду. — Сами знаете, всем этим крутым, пафосным, ультрамодным человечкам. Всё путём, чувачок, врубаешься, старичок? Зацени, что я предлагаю, дай мне пять, не бойся, братан. — Вонка с комичной серьезностью протянул руку в перчатке Майку Тиви, на что мальчик не отреагировал, а лишь дико, непонимающе уставился на него. — К сожалению, состав ещё не совсем готов. Один умпa-лумп съел вчера и вот... К нам подошёл, переваливаясь, маленький, пушистый комочек, целиком покрытый блестящей, длинной шерстью. — Как настроение? — жизнерадостно спросил его Вонка. В ответ мохнатый человечек поднял вверх большой палец, торчавший из густой шерсти. — Отлично выглядишь! — Ах, как бы эта вещь помогла людям с аллопецией или онкобольным, Мистер Вонка. — не удержалась я, и мои ладони сами приложились к щеке от восхищения возможностями. — Хм, наверное, — задумался магнат, и его взгляд стал более серьезным. — Но она ещё в разработке, поэтому сложно что-то обещать и загадывать. Мы прошли ещё немного. Магнат привлёк наше внимание театральным жестом и дёрнул большой рычаг. — Смотрите! Раздался оглушительный, короткий звук сирены, и огромный аппарат затрясся, загудел, начал бурлить и извергать клубы сладкого пара со странными, громкими, механическими звуками. Затем с шипением начала разворачиваться сложная дорожка из хромированных палочек, и на выходе появилась аккуратная пластинка жвачки цвета слоновой кости. — И это что, всё? — разочарованно и насмешливо спросил Майк. — А ты знаешь, что это такое? — с вызовом спросил мужчина, поднимая бровь. — Это жвачка! — без малейшего промедления и тоном эксперта ответила Виолетта. Ещё бы! — Да! — воскликнул он. — Это самая поразительная и сенсационная жвачка во всей вселенной, ха-ха-ха! А почему? Потому что это жвачка-обед из трех блюд в одной пластине! — Он произнес это с таким восторгом, словно дирижировал невидимым оркестром, посмеиваясь и широко улыбаясь. — Кому нужна такая жвачка? — с практичной скукой спросил папа Веруки. Шоколадный магнат скривил лицо, выражая крайнее неудовольствие, и начал лихорадочно рыться в карманах сюртука, ища нужную карточку. — Да где же это она? А вот! — Найдя нужную, он поднял ее перед собой, как священный текст. — Внимание! Вам больше не нужно готовить еду. Пластиночка волшебной жвачки Вонки — вот все, что вам нужно! — Он с щелчком перелистнул на следующую карточку. — На завтрак, обед и ужин! Это жвачка-обед из трех блюд: томатный суп, ростбиф и черничный пирог! — Докончив чтение, Вонка улыбнулся во все свои ослепительно белые зубы. — Звучит великолепно! — с искренним аппетитом оценил дедушка Джо. — Это ужасно, — скривилась Верука, словно от вкуса лимона. — Я попробую эту жвачку, — уверенно, с вызовом произнесла Виолетта. Она с громким чпоком выплюнула свою старую жвачку и прилепила ее за ухо. — Знаешь, не советую торопиться, — начал останавливать ее Вонка, и в его голосе впервые прозвучала легкая тревога. — Надо ещё кое-что... — У меня рекорд мира по жеванию жвачки! Я ничего не боюсь! — перебила его юная Виолетта Борегард и решительно засунула в рот пластинку. Вонка отыграл целый мини-спектакль одним лишь выражением лица — его черты исказились в сложной гримасе, где смешались предвкушение, ужас и какое-то болезненное любопытство. Но на этот раз я не смогла его расшифровать. Девочка начала интенсивно жевать, ее челюсти работали, как у бульдога. — Ну как, детка? — с материнской гордостью спросила миссис Борегард. — Чума! — восхищенно выдохнула дочь. — Томатный суп! Я чувствую, как он течёт прямо в горло, такой насыщенный и теплый! — Да, выплюни! — улыбаясь, но уже с явной тревогой в глазах, попросил Вонка. — Милая леди, я вам советую... — начал дедушка Джо. — Она меняется! — перебила его Виолетта, ее глаза расширились. — Ростбиф! С жареной картошкой! В хрустящей корочке, с маслом... ммм! — Жуй, солнышко! — гордо, с победным взглядом сказала мать. — Моя крошка станет первой в мире, кто попробовал жвачку-обед! — Дааа, — протянул хозяин фабрики, потирая переносицу. — Я только волнуюсь немного... — Черничный пирог и мороженое! — воскликнула девочка, и на ее лице расцвела блаженная улыбка. — За десерт, — мрачно заключил магнат. — Что это у неё с носом? — с неприязненным любопытством заметила Верука. — Он посинел, — констатировал папа Веруки. Действительно, кончик носа Виолетты начал окрашиваться в насыщенный, неестественный синий цвет. Пятно медленно, но неумолимо начало расползаться по её лицу, как чернильная клякса на промокашке. — Почему она синеет? — с нарастающей паникой в голосе спросила миссис Борегард. — Ну, я же говорил, что жвачка ещё не готова, — с должной печалью в голосе произнес кондитер. — Когда дело доходит до десерта, то всегда что-нибудь происходит. Виноват черничный пирог. — Он скривился, но в его глазах прыгали весёлые чертики. — Мне ужасно жаль. — У неё анафилактический шок? — глупо, растерянно выпалила я, потому что больше ничего не лезло в голову, но профессиональный инстинкт заставлял действовать. Я почувствовала, что мне срочно нужно осмотреть пациентку, и сделала шаг вперёд, но передо мной, как стена, вырос Вонка. Я попыталась его обойти, но он уже ловко обхватил мою талию спереди, его рука была твердой и неумолимой. — Мне нужно посмотреть. — произнесла я строго, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась. — Мисс Майер, я не хочу делать вам больно, но всё относительно под контролем, хи-хи-хи. — прошипел он мне прямо в ухо, и его дыхание обожгло щеку. Я подняла голову и увидела нечто ужасающее. Виолетта уже не просто синела — она вся наливалась соком, раздувалась, как дрожжевое тесто, её кожа стала глянцевой и тёмно-фиолетовой. Она становилась всё больше и больше, занимая собой свободное пространство. Я в ужасе вцепилась в руку шоколадника, и он быстро, почти грубо потащил меня за укрытие из огромных стеклянных колб. И когда чудовищный рост Виолетты наконец прекратился, он произнес с неподдельным научным интересом: — Я испытывал её на двадцати Умпа-Лумпах, и каждый превратился в чернику, хе-хе-хе. Так странно. Мне было до тошноты грустно и страшно от того, что я не могу помочь девочке. Я даже не понимала, что с ней. Это была не просто аллергия — это было нечто из области кошмаров. — Я не хочу иметь дочь-чернику! — вполне обоснованно завопила мать. — Как она будет соревноваться?! — А вы показывайте её на ярмарках, — ядовито съязвила Верука, на что получила такой убийственный взгляд от миссис Борегард, что, казалось, воздух треснул. И тут снова зазвучала та самая ритмичная музыка. Я сразу поняла, что сейчас начнется тот же самый спектакль. Я не ошиблась. Из тени вышли человечки в блестящих чёрных одеждах и начали петь о том, как Виолетта жуёт жвачку целый день. Вонка притоптывал в такт их дикой песенке, но когда к нему подлетела разъярённая мать, его улыбка стала напряжённой, виноватой и раздражённой, он упорно старался не смотреть на неё. — Закатите мисс Борегард в цех по приготовлению соков! Срочно! Хорошо? — Его жест скрещенных рук был резок и категоричен, словно перерубал невидимую верёвку и заканчивал разговор с маленьким подопечным. — Цех соков? Что там с ней сделают? — в недоумении и ужасе простонала мать. — Её выдавят, как крохотный прыщик! — с неподдельным, почти детским восторгом заключил магнат. Я не в первый раз ловила себя на мысли, что ему абсолютно всё равно, что происходит с людьми. При первой же возможности он смотрит на них лишь как на новый ингредиент, на потенциальную начинку для конфет или материал для опытов. — Из неё выдавят сок очень быстро, — он сладко улыбнулся, а мать бросилась к своему чаду, пытаясь помочь крошечным человечкам катить свою огромную, синюю дочь. — Идёмте, идём дальше! — весело подбадривал нас магнат. — Без лодки придётся идти быстрее, чтобы не выбиваться из графика. Мы засеменили по длинному, извилистому, похожему на кишечник коридору. Дети наперебой засыпали вопросами. Кого-то интересовала судьба Виолетты, кого-то — главный приз, а кого-то — почему именно сейчас и только пятерых детей позвали на фабрику. Чарли оказался проницательнее всех. Он подошёл ближе и спросил: — А вы помните, Мистер Вонка, как попробовали свою первую конфету? Мужчина остановился, будто наткнулся на невидимое стекло. Он замер, его глаза неестественно широко распахнулись, а черты скривились в гримасе, в которой смешались боль и изумление. Прошло несколько томительных секунд. — Нет, — выдавил он наконец, и это прозвучало сухо и пусто. Но я была абсолютно уверена, что он лжёт. Всё его тело, каждый мускул в тот миг выдали шок — короткое, мимолётное воспоминание, пронзившее его, как током. Это было ясно, как день. — Извините, мне кое-что вспомнилось, — оправдался он, когда снова вернулся в реальность, и в его голосе прозвучала усталая дрожь. — Ясно... — многозначительно произнес папа Веруки. — И часто так с вами бывает? — с неподдельным любопытством и едва скрываемым беспокойством поинтересовался отец Майка. — Всё чаще, сегодня, хи-хи-хи. — ответил Вонка, и его смешок прозвучал нервно и неубедительно. Он резко развернулся и зашагал вперёд по коридору, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне яркого света в конце тоннеля. И мы, как завороженные, послушно поплелись за ним, наш поредевший, испуганный караван ринулся в новый бой.