Глава 10

      Пятый год обучения в Хогвартсе начался для Мортиши Блэк с ощущением нарастающего давления и странной, почти отстранённой пустоты. Возраст СОВ – время напряжённой учёбы, первых серьёзных решений и усиливающихся конфликтов. Но для Мортиши главной сложностью оказалась не академическая нагрузка, а меняющаяся динамика её дружб. С Сириусом они почти не общались. Те редкие моменты, когда их пути пересекались, оборачивались либо напряжённым молчанием, либо короткими, колкими перепалками, которые оставляли после себя лишь горечь. Он с головой ушёл в Мародёров, их проказы и их нерушимую мужскую дружбу. «Привет, Сириус,» – попыталась она однажды, заметив его в коридоре. Сириус лишь бросил на неё быстрый, холодный взгляд, в котором читалось осуждение, и прошёл мимо, увлечённый оживлённым разговором с Джеймсом. Для него Мортиша, кажется, стала воплощением всего, от чего он бежал – семейного давления, чистокровных идеалов, снобизма Слизерина. Его молчание говорило громче любых слов. Что касается её «светлого» круга общения, Лили Эванс теперь всё чаще проводила время с новой подругой, Марлин Маккиннон, гриффиндоркой с её же курса. Марлин была весёлой, энергичной и, казалось, идеально дополняла Лили. Даниэль, всегда преданная и добрая, оставалась где-то посередине, стараясь уделять внимание обоим. «Тиша, мы тут с Лили решили заглянуть в Хогсмид на выходных, – сказала Даниэль, когда они втроём обедали. – Марлин тоже пойдёт. Хочешь с нами?» Мортиша взглянула на Лили и Марлин, которые оживлённо обсуждали какой-то урок по Защите от Тёмных Искусств. Она чувствовала себя лишней в их новом, устоявшемся дуэте. «Наверное, нет, Даниэль,» – ответила Мортиша, стараясь, чтобы её голос звучал безразлично. – «У меня, кажется, уже есть планы. Постараюсь нагнать кое-что по Зельеварению.» «Опять Крауч и Розье?» – не удержалась Лили, бросив на неё быстрый взгляд, полный беспокойства. Мортиша лишь пожала плечами. «Надо же с кем-то обсуждать сложные заклинания.» Она не лгала. Её дружба с Барти Краучем и Эваном Розье действительно стала доминирующей частью её повседневной жизни. Их разговоры о «чистой крови» практически сошли на нет, чему Мортиша поначалу радовалась. Теперь они углубились в обсуждение сложнейших аспектов магии, тёмных артефактов и власти. Но помимо этого, их общение стало наполняться едкими шутками и колкостями, которые медленно, но верно выводили Мортишу из привычной реальности. «Слышала, Тиша?» – Барти Крауч-младший, с его привычной, почти маниакальной энергией, склонился к ней в гостиной Слизерина. Эван Розье, с ехидной улыбкой, сидел напротив, полируя свой волшебный нож. – «Тот гриффиндорец, Лонгботтом, кажется, снова поджёг что-то на уроке травологии. Он же такой… неуклюжий. Как такие вообще попадают в Хогвартс?» Эван хмыкнул. «Их, наверное, по ошибке приняли. Или просто хотели, чтобы кто-то был достаточно глуп, чтобы проверить на себе действие взрывающихся стручков.» Они оба засмеялись, и Мортиша почувствовала, как уголки её губ непроизвольно потянулись вверх. Это было цинично, жестоко, но в то же время… как-то по-своему забавно. Их мир был миром, где ты либо был сильным и умным, либо становился объектом насмешек. И Мортише нравилось быть на стороне тех, кто смеялся, а не тех, над кем смеялись. «А вы видели, как Сириус и его друзья вчера пытались подкрасться к Филчу?» – продолжил Барти, его глаза блестели от предвкушения. – «Они были так уверены в своей невидимости. Это было почти жалко.» «Почти?» – Эван поднял бровь. – «По-моему, это было чистое позорище. Их ловкость оставляет желать лучшего. Как и их мозги, если они думают, что такие трюки кого-то впечатляют.» Их «шутки» были острыми, цепляющими за живое, и всегда направленными на кого-то, кто был «слабее» или «глупее». Это создавало у Мортиши ощущение причастности к чему-то элитному, к миру, где она была особенной, отличающейся от «простых смертных». Эти разговоры, наполненные скрытой иронией и явным превосходством, отвлекали её от собственных проблем, от нарастающей дистанции с Сириусом, от ощущения, что Лили и Даниэль отдаляются. Они позволяли ей погрузиться в мир, где правила были чёткими, а её место – рядом с теми, кто обладал властью и острым умом. «Тиша, ты уверена, что с тобой всё в порядке?» – спросила Даниэль однажды вечером, когда Мортиша невольно усмехнулась над чьей-то неудачей на уроке. – «Ты стала… такой колючей. И какой-то… другой.» Мортиша нахмурилась. «Я в порядке, Даниэль. Просто я вижу вещи такими, какие они есть. А не в розовых очках.» «Но видеть только плохое… разве это хорошо?» – Лили, сидящая рядом, выглядела расстроенной. – «Тот же Лонгботтом, он, может, и неуклюжий, но он очень добрый. И старается. Разве это не важно?» «Важно, конечно,» – Мортиша пожала плечами. Внутри она чувствовала неловкость, но уже не знала, как иначе реагировать. Барти и Эван научили её, что эмоциональность – это слабость, а цинизм – признак ума. – «Просто мне кажется, что нужно быть реалистом.» Она стала более замкнутой, а её ответы – более резкими, особенно для тех, кто не понимал её «нового» юмора. Она чувствовала, как будто на неё надели невидимую маску, за которой она могла спрятать свои настоящие эмоции и сомнения. Регулус, со своей стороны, полностью одобрял этот новый круг общения сестры. «Ты правильно делаешь, Тиша,» – сказал он, когда они случайно встретились в библиотеке. – «Крауч и Розье – это люди, которые понимают, что такое сила. И они видят в тебе потенциал. Мама была бы горда, если бы знала, что ты с ними общаешься.» Мортиша лишь кивнула, не вдаваясь в подробности. Слова Регулуса, произнесённые с таким спокойным одобрением, теперь не вызывали у неё прежнего раздражения. Возможно, он был прав. Возможно, это был её путь – путь к силе, к принятию в том мире, где она родилась. Пятый год обучения проходил под знаком этой новой реальности. Мортиша всё глубже погружалась в мир Барти и Эвана, где острый язык, презрение к слабости и стремление к власти были нормой. Её смех стал чаще звучать в ответ на чью-то неловкость или неумение. Она начала видеть мир через призму их колкостей, и эта новая линза, хоть и искажала реальность, давала ей ощущение контроля и превосходства, выводя её из привычного эмоционального состояния и делая её всё более отстранённой от той Камиллы, которой она была когда-то.