Бонусная глава

      Я проснулся посреди ночи — опять с мерзким чувством. Чужая квартира, чужая девушка. Кажется, Лиза. Познакомились в клубе. Точнее, она вцепилась в меня. Я уже давно ни к кому не подходил сам. В принципе, не помню, чтобы когда-то кого-то добивался. Кроме одной. Все девчонки сами как-то лезли.              Это была просто ещё одна ночь из тех, что заканчивались одинаково — без смысла, чувств и почти без памяти о том, как я вообще оказался в чьей-то квартире.              Я тогда сидел с Костяном, слушал, как он в сотый раз распинается про своё «светлое будущее» в Нижнем вместе с Лилькой. Но в этот день Лиля уехала, и у них начинались отношения на расстоянии на год вперёд, поэтому у него был простой план: нажраться так, чтобы не думать.              Я даже толком не заметил, как Лиза вместе со своими подругами подошла и подсела к нам. Весь вечер она стреляла в мою сторону глазками, облизывала губы, выгибалась так, что и дурак бы понял, чего она хочет.              Не особо помню, в какой момент она предложила уехать. Сначала — лёгкие касания ногой под столом. Потом пересела ближе, сама прижалась ко мне, а алкоголь в крови, животная тоска и пустота в башке сделали выбор за меня.              Мы тогда пришли в клуб не одни, а с технарскими пацанами, так что я надеялся, что они дотащат Костяна до дома целым. Хотя… с какого перепугу я вообще за него переживал? Взрослый же пацан. Не мог не нажраться в слюни и сам добраться до хаты? Я же ему не нянька. Хотя, если честно… Костя мог учудить всё, что угодно. А разгребал почему-то всегда я.              И вот теперь — Лиза лежала почти вся на мне, устроившись так, будто это было самым естественным местом в мире: голова у меня на плече, тёплая ладонь — на животе, нога закинута на бедро. Она тихо сопела, расслабленная, уверенная, что ночь сложилась именно так, как ей хотелось.              А мне было абсолютно всё равно. Хотелось скинуть с себя её сладкий, раздражающий запах, стереть с кожи влагу, убрать волосы, облепившие шею. Всё это уже давно не приносило ни кайфа, ни тепла. Просто дыра внутри, и я затыкал её чем придётся — бухлом, сексом, случайными людьми. Хоть чем-то, лишь бы не думать.              Я прикрыл глаза, смахивая липкий пот со лба. Лето 2016-го выдалось адским — жара стояла такая, что хотелось вывернуть себя наизнанку. В квартире не было ни кондиционера, ни вентилятора, а липкая нога Лизы только добивала. Всё внутри скрипело от отвращения — к себе, к ней и к этой грёбаной жизни.              Собирался тихо подняться, чтобы не разбудить её — не хотелось разговоров. Но стоило её голове соскользнуть с моего плеча, как Лиза шевельнулась и сонно пробормотала:              — Куда ты?..              Внутренне я психанул — ну конечно, разбудил — но виду не подал.              — Домой пойду, — спокойно бросил.              Лиза уткнулась носом в подушку, буркнула почти нечленораздельно, но с явной обидой:              — Понятно… сваливаешь, значит…              Я кивнул, хотя она даже не смотрела. Поднялся, не торопясь, пошёл искать вещи, разбросанные по полу этой тесной однокомнатной квартирки. Взял футболку, джинсы, нашёл кеды.              Лиза вдруг потянулась к телефону на тумбочке, посмотрела время, недовольно цокнула.              — Три часа ночи, Серёж… мог бы и остаться. Поспали бы. Кофе утром выпили бы… А ты сбегаешь.              Я выдохнул. Понял, что она пытается хоть как-то меня удержать, но от этого становилось ещё более мерзко — мы просто использовали друг друга, а она теперь цеплялась за то, чего и не было. Натянул футболку и тихо сказал:              — Не хочу. Извини.              Лиза тяжело вздохнула и отвернулась лицом к стене, поджав ногу.              Перед тем как уйти, всё-таки обернулся — посмотреть на неё почти трезвым взглядом. Чересчур худая блондинка, но симпатичная и ухоженная. Не совсем мой тип, но, будь у неё цель, могла бы легко найти себе кого-то «побогаче» — какого-нибудь мажора с тачкой и своей квартирой. Но почему-то выбрала меня. Парня, который работал в колл-центре и откладывал каждую копейку не на «кайф», а на «потом».              Я зашнуровал кеды, не включая свет, посветил себе телефоном. Закрыл за собой дверь и шагнул в душный, пахнущий пылью подъезд.              На улице сразу стало легче дышать. Я глубоко вдохнул ночной августовский воздух. Впервые за весь день стало хоть немного комфортно.              Первым делом достал телефон — проверить, где вообще нахожусь, чтобы прикинуть, как добраться домой. Такси стоило бы кучу денег, а тратить я их не собирался. Облегчённо выдохнул, поняв, что хотя бы не в другом городе и не за городом. Этот городишко, в который моя семья переехала четыре года назад, маленький — его можно обойти пешком за три-четыре часа.              Вытащил из кармана джинсов Marlboro с зажигалкой и почти обрадовался — в пачке осталось ещё три сигареты. Обычно в такие ночи я уходил без единой. Присел на лавку у подъезда и достал одну. Щёлкнул зажигалкой. Короткое пламя осветило мне пальцы, ладонь, бросило тёплый отблеск на лицо. Дым наполнил лёгкие, оставив на языке привычную горечь.              Я откинулся на спинку лавки и стал рассматривать двор. Обветшалые серые панельки, детская площадка, заросшая травой, с облупленными качелями — там, кажется, не играли уже лет десять. У мусорного бака копался какой-то мужик — даже не бомж, просто человек, которого жизнь уже давно пережевала и выплюнула. Из окон кое-где пробивался свет — кто-то матерился, кто-то, наоборот, смеялся, а кто-то тихо пил, заливая очередное горе. Город будто дышал усталостью. Словно всё вокруг уже давно сдалось — и ждало, когда я сдамся тоже.              И от этого меня выворачивало. Хотелось свалить отсюда, от этой безнадёжности, подальше — куда угодно.              Но впереди оставался ещё год в техникуме. Я мог бы перевестись, уехать в Питер, как мой друг Михан. Он там уже поступил в универ и упрямо звал меня к себе. Деньги на съём я накопил. Но пообещал родителям доучиться здесь, пожить с ними и сестрой последний год, а потом уж валить на все четыре стороны.              Я давно уже не зависел от них, но всё равно чувствовал себя должным. Наверное, это нормально — хоть чем-то отплатить за заботу, за то, что терпели, воспитывали, переживали за своего «непутёвого» сына. Только вот это чувство долга душило меня изнутри, будто петлёй.              С батей мы жили как соседи. Он вроде стал спокойнее, но всё равно хотел, чтобы я был его копией. Ну не вышло. Девятнадцать лет я слушал его приказы — уже похер. Главное, чтоб не орал.              Я затушил сигарету о стенку ведра из-под краски, которое стояло рядом и давно заменяло местную урну. Достал из кармана наушники. Пальцы автоматически нашли плейлист, который включал только ночью. Заиграли Motorama с песней «Ghost». С первых секунд стало так тихо внутри, что даже грудь заболела. Голос прошёлся по голове, как холодный ветер, словно кто-то сидел рядом и молча понимал всё, что творилось во мне, лучше меня самого.              Я потянулся за второй сигаретой, но передумал. Встал и пошёл домой. Медленно шёл по улице, мимо тёмных окон и редких фонарей. Город казался полупустым, будто мы оба были призраками, которые просто тянулись из ночи в ночь.              Я думал только об одном — как побыстрее свалить отсюда. Главное, подальше от этих домов, людей, взглядов. От этих вечных разговоров с родителями о том, «как ты живёшь» и «сколько можно». Просто хотелось уехать.              Проходил мимо стадиона — и вот опять. Она. Влезла в голову, как будто только ждала момента.              Когда-то, четыре года назад, я провожал отсюда одну чирлидершу — девчонку, которая тогда мне сразу приглянулась. Бойкая, дерзкая, не из тех, кто тушуется от первого подкола или начинает грубить, если что-то идёт не по её. На мои шутки отвечала моментально — могла съязвить в ответ, сделать вид, что ей плевать, и при этом сохраняла какое-то странное достоинство. Но я-то видел, что это маска. Видел, как она прятала смущение за колкостью. И каждый раз, когда я пробивал эту броню, она краснела, а я… просто таял.              Со временем эта девчонка въелась в меня — в мозг, в сердце, под кожу. Пропитала всё, до последней клетки. Полюбил её так, что теперь, кажется, ни один врач не вырезал бы её из моей памяти. С тех пор как она ушла в декабре 2014-го, я, наверное, ни дня не переставал думать о ней. Мечтал, чтобы она вышла из головы хотя бы на одну сигарету. Но Оля засела там намертво, слишком глубоко. Как бы я ни пытался забыть, как бы ни пытался заткнуть дыру внутри — не получалось.              Иногда мне казалось, что это уже что-то не человеческое, а какая-то грёбаная физика.              Однажды в интернете я наткнулся на текст про квантовую запутанность — что если две частицы когда-то соприкасались, их потом невозможно описывать раздельно. Хоть закинь одну к чёрту на рога, а вторую — на край вселенной, в уравнении они всё равно будут связаны.              Вот и мы с Олей… наверное, что-то из этой серии — однажды коснулись, и всё, уже не расцепишь. Словно формула прописана так, что если в моей голове что-то шевельнётся — в её голове тоже отзовётся, даже если она этого никогда не признает. И наоборот.              Хотелось верить, что можно взять и вычеркнуть человека, как удалить чат или совместные фотки, но с ней это никогда не работало.              Все же советуют просто переключиться на что-то другое — работа, учёба, друзья, увлечения. Ну и вот: я пахал на работе, в технаре вообще шёл к красному диплому, с друзьями проводил все выходные, лишь бы не оставаться одному. Но каждую ночь я пялился в потолок и возвращался в тот июльский вечер 2015-го, когда Оля приехала ко мне.              Её голова лежала на моём плече, её аромат пропитал простыни. Я укрывал её пледом, обнимал так, чтобы она почувствовала — она не одна. Тогда она правда думала, что я — единственный, кто сможет её поддержать после всего, что с ней сделали.              А я в жизни не видел человека более разбитого. Даже мама, ухаживавшая за мной после черепно-мозговой травмы, выглядела собраннее, чем Оля в тот день. В тот вечер она потеряла часть себя.              Я пытался собрать её по кусочкам, но осколки были слишком мелкие. Что бы я ни делал — ничего не помогало: ни слова, ни касания, ни попытки успокоить. Всё отскакивало. А внутри я умирал вместе с ней. Ничего не мог сделать — только надеялся, что она хотя бы выживет в том аду, в который попала.              Из того, что она тогда рассказала, я понял: всё случилось из-за того, что она просто пыталась забыть меня. Меня, блять. После этих слов мне хотелось сдохнуть, хоть я и понимал, что сам поступал ровно так же. Но моя девочка не справилась с болью и, ослеплённая ею, оказалась в грязных, ублюдских руках.              А потом, через несколько недель хоть какого-то нашего общения, хоть какой-то теплоты между строк, — когда я разрывался между Олей и Дашкой, — всё полетело к чертям. Оля заблокировала меня везде — ноль шансов на связь.              Я мог бы приехать к ней, просто добраться до её подъезда, позвонить в домофон, сказать, чтобы вышла. Сказать, что она мне нужна. Что мои слова «не отпущу» — не просто пустой звук. Но по факту всё оказалось именно так: она сама меня вычеркнула.              Когда она разблокировала меня, я не сразу это заметил. Просто осталась тупая привычка — иногда проверять чат «ВКонтакте», как наркоман тянется к дозе: «А вдруг я больше не в чёрном списке?» И вот — за пару дней до её дня рождения, я увидел, что блокировки нет. Ходил как на иголках. Уже точно знал, что поздравлю, но не знал — как написать, не навязаться, дать ей понять, что я всё ещё хочу быть частью её жизни, но только если она сама этого хочет.              И одновременно с этим чувствовал себя жалким — придурком, который до сих пор влюблён в девчонку, что его отталкивает, но при этом говорит, что скучает. Меня просто рвало изнутри. Я понимал, что она страдает, но не мог нормально её поддержать, не мог быть с ней, как бы ни хотел.              А когда она сказала, что в другой жизни мы будем счастливы — я чуть не раздавил телефон в руках. Написал ей тогда: «Нет никакой другой жизни. Мы живём в этой». Хотел вывалить на неё всё, что копилось: что люблю, что скучаю так, будто без неё вообще не живу.              Но что я сделал? Соврал, что справляюсь. Как полный идиот.              А внутри всё рвалось наружу — хотелось сорваться, бросить всё, приехать к ней и обнять так, как раньше. Прижать, вдохнуть запах, снова почувствовать её.              Но она уже не хотела. Или… уже не могла. И, наверное, это была её защитная реакция на боль. Для меня это было невыносимо: понимать, что она хочет, чтобы я был с ней, но сама не может этого принять. Считала, что это всё слишком тяжело, слишком больно, что так будет «правильнее».              Это вымотало меня до предела. Я просто не знал, что делать. И если бы я только мог всё исправить, я бы никогда не отпустил её.              За месяц до расставания я изо всех сил старался не давить — её решения, мнение значили для меня куда больше, чем моё упрямство. На нас и так всю жизнь давили наши отцы. Я не хотел быть похожим на них. Хотел быть опорой, защитой — спиной, за которую можно спрятаться от всего: от родительского контроля, чувства вины, вечной тревоги. Дать ей уверенность в завтрашнем дне.              Но как я мог? Семнадцатилетний пацан из другого города, который общался с ней только через переписку и ТимСпик. Всё, что я мог — шутить, чтобы она улыбалась, чтобы её яркие изумрудные глаза светились хоть какой-то радостью. И, может, это казалось мелочью, но тогда — это всё, что у меня было.              Я был мелкий, глупый, думал, что если просто шутить и слушать — всё будет в порядке. Она ждала поступков, встреч, переезда. А я прикрывался учёбой, семьёй, какими-то взрослыми оправданиями. Был ли я прав? Не знаю. Но тогда выбор казался очевидным. Я бы не променял своё саморазвитие, свою семью ради девушки. Ни тогда, ни сейчас.              Только, может, я просто не понял, что она уже была моей семьёй? Что она стала частью меня. И когда ушла — вырвала с собой кусок сердца.              «Оно того стоило?» — я спрашиваю себя до сих пор. Моё упрямство стоило того, чтобы потерять любовь? Стоило тех ночей, когда я просто рыдал в подушку, ненавидя себя? Я никогда столько не плакал. Я вообще не плачу. Но, чёрт возьми, я не жалею ни о минуте, проведённой с ней, как бы всё ни закончилось.              Наверное, мне нужен был этот год — год ада без неё — чтобы вылезти со дна. Чтобы перестать верить, что всё — деньги, успех, карьера, любовь, взаимопонимание — свалится с неба, если просто этого захотеть.              Этот год был говном, но стал толчком. Пинок под зад, если угодно. Тем, после которого я, наконец, начал жить ради самого себя.