1. Тени спальни

Спальня Хвана Инхо дышала холодной роскошью. Мерцающий свет низкой люстры выхватывал из полумрака глянцевые поверхности мебели, строгие линии, дорогие, но безличные аксессуары. Сам Фронтмен, облаченный в темный шелковый халат, стоял у огромного окна, за которым пылали неоновые огни ночного острова — арены предстоящих Игр. Его профиль был резким, как лезвие ножа. Тихий стук в дверь нарушил тишину. Вошел заместитель, его поза — сплав почтительности и напряженной готовности. За ним, словно тень, ступила девушка. Она была одета в то, что эвфемистично называли «вечерним платьем»: черное, блестящее, с вызывающе высокими разрезами по бедрам и глубоким декольте, едва прикрытым тонкими бретельками. На лице — профессионально бесстрастный макияж, но глаза, широко распахнутые, выдавали внутреннюю бурю. — Хван-ним, — кивнул заместитель, избегая смотреть на девушку. — Как вы и просили. На все время Игр. Инхо медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул с заместителя на девушку и задержался на ней. Он не спешил. Шаги его по мягкому ковру были бесшумными. Он обошел ее медленно, как покупатель осматривает дорогую, но сомнительную вещь. Его глаза скользили по искусно обнаженным плечам, по линии разреза на бедре, по дрожащим рукам, сцепленным перед ней. Тишина натягивалась, как струна. Заместитель замер у двери, словно статуя. — Дрожишь, — произнес Инхо наконец. Его голос был низким, ровным, лишенным эмоций, но врезающимся в тишину ножом. Он остановился прямо перед ней, заставляя ее слегка запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. Его пальцы, холодные от колец, легли ей на обнаженное плечо. Девушка вздрогнула всем телом, и мелкая дрожь стала заметнее. Он не убирал руку. Его глаза, темные и непроницаемые, изучали ее лицо, искали что-то за маской макияжа и профессиональной улыбкой, которая так и не появилась. — Расскажи, — продолжил он, его голос был тише, но от этого только весомее. — Как ты… оказалась здесь? В этой роли? Он сделал паузу, давая словам осесть. Его взгляд скользнул вниз, по ее наряду, подчеркивающему каждую линию тела, предназначенного для продажи, и снова вернулся к ее глазам. В них читался чистый, животный страх. — Потому что, — добавил Инхо, и в его голосе впервые прозвучала тонкая нотка чего-то, отдаленно напоминающего… не сочувствие, а скорее холодное понимание. Уверенность. — Что-то подсказывает мне, что путь сюда… не был путем по доброй воле. Не так ли? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. Дрожь девушки усилилась. Она попыталась что-то сказать, открыла рот, но издала лишь беззвучный стон. Ее пальцы вцепились в собственные ладони так, что костяшки побелели. Влажные блестки слез выступили на ресницах, угрожая разрушить безупречную линию подводки. Страх в ее глазах сменился на мгновение паническим ужасом, а затем — глухим, беспомощным признанием. Она не произнесла ни слова. Но ее молчание, ее трясущееся тело, ее глаза, полные стыда и отчаяния, кричали громче любых слов. Хван медленно отвел руку. Он не отводил взгляда. В его глазах не было ни жалости, ни гнева. Только ледяное, аналитическое наблюдение. Он видел подтверждение своей догадки. Видел еще одну жертву в этом жестоком мире, где Игры были лишь вершиной айсберга. И это знание, казалось, лишь укрепляло его каменную маску. –Хорошо, — сказал он наконец, поворачиваясь обратно к окну, к неоновому аду города. — Оставайся. Это был не приглашение. Это был приказ. Приказ, оставляющий ее одну посреди чужой роскошной тюрьмы, с дрожью в коленях и невысказанной историей боли, висящей в воздухе между ними. Воздух в спальне стал густым, как сироп. Слова Инхо, его холодное понимание, казалось, не принесли облегчения, а лишь оголили нервы еще сильнее. Девушка стояла, все так же дрожа, ее плечи напряглись под его пристальным, аналитическим взглядом. Потом, медленно, с видимым усилием, словно каждое движение причиняло боль, она подняла руки. Пальцы нашли тонкие бретельки. Соскользнули с плеч. Черное, блестящее полотно платья упало к ее ногам бесшумным шелестящим вздохом. Она стояла перед ним в свете мерцающей люстры, обнаженная, уязвимая, как только что ощипанная птица. Ее руки немедленно скрестились на груди, ладони прикрыли лоно. Голова была низко опущена, длинные волосы занавеской скрывали лицо. Стыд и страх излучались от нее волнами. — Вы…– ее голос был хриплым шепотом, едва различимым в тишине. — Вы можете… делать что захотите. Вы заплатили… слишком много. — Она сделал болезненную паузу, глотая воздух. — Больше, чем стою я. Инхо, все еще стоявший лицом к окну, спиной к ней, замер. Его плечи напряглись почти незаметно. Затем он медленно, очень медленно, повернулся. Его взгляд, по-прежнему тяжелый и нечитаемый, упал на нее. Сначала в его темных глазах мелькнуло искреннее непонимание. Почему она говорит это? Он заплатил за услугу, она здесь, чтобы ее оказать. Но потом, как ледяная волна, до него дошло. Он видел не просто стыд. Он видел глубокую, старую рану, страх, знакомый до боли. Он видел последствия. Его взгляд, скользнув по ее телу, задержался на едва заметном шраме на ребре, на синяке на бедре, который она тщетно пыталась прикрыть руками. Увидел не просто наготу, а разрушение. — Меня…– она прошептала, голос сорвался. — До… до этого… Меня…– Она не смогла договорить. Слова застряли в горле комом слез и ужаса. Она лишь сжалась еще больше, словно ожидая удара. — Если… если вы не против, — она выдавила из себя, отчаянно глядя в пол. — Я хотела бы… напиться. Или… таблетку. Чтобы не помнить… процесс. Инхо не двинулся с места. Он изучал ее — этот сжатый комок страдающей плоти и костей посреди его безупречной спальни. Никакой жалости. Только холодный расчет, смешанный с внезапным, острым отвращением — не к ней, а к тому, что с ней сделали, к той грязи, что теперь стояла в его владении. Его губы сжались в тонкую, жесткую линию. — Нет, — его голос прозвучал тихо, но с ледяной четкостью. Он не повышал тона, но каждое слово било, как хлыст. — Я не поступлю с тобой так, как поступил тот… кто украл… — Он чуть замялся на слове невинность, оно казалось слишком поэтичным, фальшивым для этой грязи. — Кто сломал тебя. Если ты не хочешь меня, — он продолжил, его взгляд был все так же прикован к ее дрожащим плечам, — я буду доволен, если ты просто ляжешь спать. В этой постели. Со мной. Ее глаза, полные слез, наконец поднялись на него. Растерянность смешалась с недоверием. — Вы… хотите… чтобы я была… так? — Она кивнула на свою обнаженность, на руки, все еще прикрывающие тело. — Или… мне одеться? Инхо впервые за вечер сделал шаг — не к ней, а к огромному шкафу из темного дерева. Он открыл его, достал оттуда мужскую рубашку из мягкого, дорогого хлопка. Бледно-серую, почти белую. Он бросил ее на кровать рядом с тем местом, где обычно спал сам. –Только если тебе комфортно, — он повторил свои слова, но теперь они звучали не как забота, а как холодное указание. Приказ на минимальное самоуважение. — Надень это, если хочешь. Или нет. Мне безразлично. — Он отвернулся, снова подойдя к окну, к пылающим огням Игр. — Ложись. Спи. Твоя задача сейчас, не мешать мне думать и не дрожать так, чтобы я это слышал. Он не смотрел, как она, все еще сжавшись, подошла к кровати, как ее пальцы дрожали, когда она поднимала рубашку. Как она натянула ее на себя огромную, как мешок, скрывающую все до середины бедер. Он слышал, как она осторожно легла на самый край огромной кровати, стараясь занять как можно меньше места, стараясь не дышать громко. Инхо стоял у окна долго. Он не оборачивался. Его фигура в темном халате была неподвижна на фоне неонового ада. Он смотрел на остров, на арену своих амбиций, но в глазах его не было триумфа. Только холодное, всепоглощающее знание о цене всего. Цене власти, цене Игр, цене хрупкого человеческого тела, дрожащего под его крышей. Когда он наконец погасил свет, оставив только тусклый отблеск за окном, и лег на свою сторону кровати, между ними лежала пропасть в метр шириной и целую жизнь глубиной. — Спокойной ночи, — сказал он в темноту, но это прозвучало не как пожелание. Это был финальный аккорд приказа. И единственным ответом была едва уловимая дрожь матраса под телом девушки в его слишком большой рубашке.