Неутоленное

"Пал Вавилон, разрушено дело его великое! Сокрушено надругательство его над Небом!" Все произошло за считанные мгновения. Рев сирен и гул техники, крики людей, яркая вспышка и… ничто. Вернее, темнота накрыла зримое окружение так, что создавалось ощущение бесконечного пустого пространства. Крики сотрудников, грохот стеллажей, которыми пытались зачем-то подпереть дверь — любые звуки затихли. В нос забивался тяжёлый запах гари и раскаленного металла, и казалось, что из всех доступных человеку чувств ему оставили лишь обоняние. Хотелось зацепиться хоть за что-то, найти хотя бы стену, чтобы опереться о неё — но даже пол будто бы ходил ходуном. Стоило попытаться лечь на шатающиеся под ногами плиты, как они провалились всё в ту же тёмную, тихую, ненасытную пустоту. Становилось больнее от невидимых разрывающих кожу шипов. Становилось холоднее с каждым ударом сердца, все более редким и слабым. И всё же, последней мыслью в угасающем сознании Эрнстманна было сомнение. Происходящее с ним слишком уж не походило на смерть от ядерного удара.

***

На смену угольно-черной тьме пришел ослепительно белоснежный свет. Он выжигал глаза, он пронзал острее игл. Это могло бы поразить — если бы происходило впервые. Но он ведь уже видел этот свет, ощущал его. Тогда, когда на него совершили последнее покушение. Когда этот — кажется, Йенсен — застрелил его насмерть. Когда его личный ангел-хранитель не уберег его от пули. "Ты отдал самую суть свою Мне, стремясь превзойти землею Небо." Торжествующий голос окружал его со всех сторон, не гремя громом, но шелестя снежной метелью. Светлые глаза, едва заметно мерцая в белизне, смотрели на него свысока. Руки, пепельно-бледные, с врезавшимися в запястье золотыми прожилками, держали его. "Но созданное из праха через творение твое в прах вернулось. Этого ли искал ты, избранник Мой?" "Ты знал с самого начала." Собственная злость, вперемешку с обманутыми ожиданиями, распирала изнутри. Хотелось отбросить руки, вырваться из чужой хватки, избавиться от давящего нечеловеческого присутствия. И это, разумеется, не представлялось возможным, ибо конечности едва слушались его. "Мною было сказано с начала времен, что смертный род сам изведет себя." — Зачем тогда говорил мне об их спасении? Об ином пути?! — Эрнстманн пытался кричать, но издать он смог только вымученный хрип. Ледяной свет лишь смеялся в ответ, и смех Его подобен был треску горной лавины. "Разве не твоим было желание стать Спасителем? Превознестись, повести за собой, заставить их признать?" — Этого уже не произошло, — человек, немного помедлив, продолжил тверже, — Ты не довел уговор до конца. Будто терновыми лозами, обжигающими холодом, сдавило все его тело. Длинные шипы, невидимые, но болезненно острые, впивались в него. Нечто колючее будто оплетало его и пыталось разорвать на части. "Ты ли будешь говорить об обмане, пытавшись обмануть первозданное. Сотворив то, что превыше, возжелав удержать. И не сумев." — Я смогу. Лишь на эти два слова ученый обретает былую решимость. Поднимает наверх невольно слезящиеся глаза, сжимает затекшие пальцы в подобие кулака. Он, будучи обездвиженным, чувствует себя беспомощным. Но не готов смириться. Интересно, это же ли ощущал первый Спаситель, жертвуя собой на кресте. Интересно, сможет ли он его превзойти. "Раз снова желаешь отдать свой дух взамен на свое дерзновение, приму Я жертву твою." Образ, смутно похожий на ангельский, затеняет Собой белый свет. Ледяные глаза за один миг становятся ближе. — И все ж, ты не выдержишь нового мира. Прежнее сломлено до основания, и сотворенное не подчинится по одному стремлению твоему. Холодные руки обманчиво ласково касаются кожи — и одним резким движением вырывают что-то, оставляя внутри пустую дыру, и выталкивая из давящих оков. — Но Я буду смотреть, как ты пытаешься.

***

Все еще холодно. Снова темно. Но уже не столь непроглядно. Перед глазами плывут тусклые очертания аварийных ламп и световой разметки на полу. Потолок, почему-то, кажется ниже, чем прежде. В погасших лампах мелькают синеватые искры, и Эрнстманн идет за ними. Шаги эхом отдаются в пустом коридоре, и контраст с тем, каким Вавилон был раньше, ощущается все сильнее. Взрыв, к счастью, почти не повредил нижние подземные этажи, но отсутствие работающей электроники и распахнутые настежь двери говорили о нештатной ситуации сами за себя. Становится холоднее. Холод заполняет пустоту изнутри. Кажется, что Он вырвал ему сердце. Но смог ли бы он после такого так легко передвигаться? Эрнстманн старается нащупать следы от шрамов, хоть что-то — но вдруг осознает, что не осязает разницы между стеной и собственной кожей. Ничего не чувствовать в буквальном понимании оказалось более странным, чем представлялось. В то же время фантомное ощущение тепла, исходящее от скрытого в тенях предмета, перебило мысли. Хотелось только одного — достать, прижать к себе, растворить в себе. Согреться, хоть немного. Вдруг загорелась резервная лампа, и Эрнстманн понял, что держит в руках почерневшую, наполовину обглоданную им же руку. В следующий момент раздались помехи из коридорного громкоговорителя. — Ты найдешь больше. Поднимись на этажи выше. Тебе хватит. Динамик барахлил, но этот высокий, будто бы по-детски звонкий голос Эрнстманн узнал безошибочно. — Ва... Варахиил? Ты где? Ученому показалось, что за фоновым шумом он услышал смешок. — Я регулирую Вавилон-2, как было задумано. Я оберегаю создателя, как было задано. Промежуточная дверь в коридор, находящаяся за спиной Эрнстманна, с грохотом съехала вниз, и на ней загорелась лампочка блокировки. — Задано обеспечивать безопасность создателю, в том числе, от него самого.