Неустанное

Иди вперёд. Не останавливайся. Не оборачивайся. Шаги превращаются в дни пути и преодоленные расстояния. В бывших городах тяжело скрипят остовы высоких зданий; некоторые из них почти неестественно перекошены. В бескрайних пустошах, на обочинах потрескавшихся дорог выгнуты, будто вывернуты наизнанку обугленные деревья и столбы. И пыль-пыль-пыль под ногами не заканчивается — она сопровождает каждый шаг, обозначает всех, когда-либо прошедших по ней. Тебе дано услышать. Ты все поймешь, когда достигнешь. Тебе суждено добраться. В мире, где от прежней славы остались только обрывки газет, и где чистая вода — признак достатка, выживание, предсказуемо, дается с трудом. Людей становится все меньше, и держатся они друг за друга все крепче. Иногда так крепко, что противоречат себе. "Ты можешь идти, куда хочешь", — говорят они, — "но нас слишком мало, и если ты не вернешься, тебя не пойдут искать." Идти вперед страшно. Непонятно, что будет ждать в тех землях, к которым ведут невидимые, но все более настойчивые голоса. Они говорят об избрании. Они напутствуют, как, наверное, ангелы в древности наставляли святых и пророков. Это сравнение слишком естественно, ему не получается даже удивиться. Ты найдешь спасение. Твоя награда будет великой. Ты избавишь от страданий. Тебе дано благословение. Лишь дойдя до конца, ты узришь начало. Остается только идти дальше, следовать за мысленными наставлениями. Они подсказывают, какое здание не рухнет во время подземных толчков; говорят, какие припасы пригодятся в дальней дороге. Не смотри на небо, предостерегают они его, твои глаза расплавятся. Если ты посмотришь на Небо, блуждающий всполох, Небо лишь посмотрит в ответ. Новый голос тихий, как снег; неизбежный, как лавина. От него совершенно другое ощущение — будто кто-то неизвестный прячется за спиной. От него опасность — не поддающаяся определению и оттого только более пугающая. Но невозможно бросить путь на середине, невозможно подвести невидимых проводников. Они ни разу не подводили в своих указаниях. Нельзя предать в ответ на их доброту. В одном из разрушенных храмов, почерневших внешне и запустевших внутри, от одной из статуй откалывается металлический штырь, похожий на короткое копье. Странным образом не заржавевшее железо ощущается в руках так легко и так естественно. Взмах, другой — перекошенная тонкая дверца падает на разбитые плиты, и с перевернутой скамьи с громким гарканьем, хлопая крыльями, разлетаются темные птицы с белесыми глазами. Дано было Слово — и забыли его. Следом же должно прийти мечу. Ты сильнее, чем может показаться даже тебе. Святые земли примут тебя. Будь осторожнее. Забытые не любят чужаков. Будь осторожнее в том, за кем идешь, покинутое дитя. Давно потерян счет шагам, дням и расстояниям. Города со скелетами высоких до небес зданий остались позади; деревья становятся все ниже, все реже, и, наконец, исчезают совсем. Лишь причудливые очертания башни, мерцающие в красных маяках, виднеются вдали. "Не смотри на Небо!" — почти умоляюще просят его слабеющие голоса, — "не позволяй Ему погубить твою душу!" "Не слушай голоса, взывающие к страху. Незнание губит сильнее." Через самодельные очки в темном небе едва ли что-то удается различить. Только далекие, бледные звезды. Это наталкивает на мысль, что раньше не приходилось видеть настоящих звезд. Но когда приходит осознание, что светлые огоньки в небе движутся вместе с пылью под ногами, всплывает еще одна, более пугающая мысль. Звезды в небе святых земель слишком уж похожи на наблюдательные глаза.

***

Башня возвышается мрачным безжизненным исполином, не приглашая, но и не отвергая. Вокруг ни птиц, ни растений, ни камней. Только великое множество металлических шипов, торчащих из пыли, песка и пепла. Назад пути нет. Не для того был пройден ад на земле, чтобы развернуться сейчас. Никто другой не придет искать. Никто не отправится следом. Что бы ни было внутри, оно ждет. И голос его все тише и слабее. — Найди меня, — просит он устало. — Избави меня, — вторит ему другой. Протяжный скрежет раздается изнутри, и тень, похожая на человеческую, кажется в отдалении на короткий миг. Пахнет гнилью, разложением, металлом и гарью. Словно намеренно отходит в сторону одна из боковых дверей, и за ней оказывается тусклый холодный свет, от которого с непривычки слезятся глаза. — Что это? — вопрос срывается неожиданно, будто бы второпях. И, на удивление, на него отвечают. Сначала это кажется шорохом и торопливыми шагами; затем загорается красная лампочка около дежурной сирены. — Я вижу тебя, чужак Вавилона, — доносится из динамика неестественно звонкий голос. "Я жду шагов твоих, заблудшее дитя. К колыбели падения мира земного направляешься ты. И до того неведома тебе была преисподняя." За стеной раздаются медленные, тяжелые, железные шаги. Из решеток под потолком слышится стук рук и ног. Мозолистые руки крепче сжимают найденный в храме штырь, и маленький человек выставляет его, как копье, в сторону неизвестного. В этом аду нет ни жаровен, ни чертей. Но есть укрепляющий в намерениях голос — и надежда, которую никак не хочется оставлять.