1. Аеша

      АБВ.       БАВ.       БАВ-АБВ?       Что справа, что слева? Бабушка учила в первые годы наставничества, придумывала аналогии и аббревиатуры, да только часть забылась, и признать это вслух страшно. Аеша зачастую вспоминает лишь сами буквы и ассоциации, но совершенно не помнит, к чему они были приклеены. Артерия, бронх, вена; бронх, артерия, вена. Звучит логично. Считать справа налево или слева направо? Что из этого справа, что из этого слева?       Почему это вообще так важно?       — Если ещё держит, значит, не умер, — предполагает кто-то.       — Не факт, — отвечают ему.       — Мышцы же расслабляются, когда кто-то умирает, разве нет? — и смотрят на Аешу, невовремя решившую поесть. Две секунды она делает вид, что не слышала разговор, а затем сдаётся. Их взгляды хуже душевой без занавесок и дверей.       — Нет. Они остаются сокращёнными.       — Это ж глупо.       Аеша сдавленным голосом пускается в рассказ о базовых вещах: АТФ, в смысле частички энергии по сути; миофибриллы, в смысле мышечные волокна, в смысле то, из чего у нас состоят мышцы; ферменты, расщепляющие АТФ; ручки-тянучки. Одна из немногих аналогий, что Аеша запомнила, но только потому, что сама её придумала, а бабушка лишь название дала. На половине объяснения Аеша думает: «а как же тогда гладкие мышцы? Что с ними происходит? Каков механизм?» и чуть тормозит, а потом продолжает. Товарищи её благодарят за новые знания. Аеша выдыхает и мысленно не принимает её. Просто повезло, что именно это она помнит. Спроси они о чём-то ещё, будь чуть дотошнее, и им бы стало понятно, что их единственный врач с джинки ничего без своего провода не может.       А нужно?       Нужно.       Знать, куда направлять электричество для лучшего эффекта. Она только поэтому ещё здесь: понимает столько же, сколько остальные лечащие — хотя кажется временами, что меньше — и заодно может ускорить регенерацию. Без джинки, наверное, она бы, как бабушка, засела в городе и по десять раз за месяц видела одних и тех же пациентов с одной и той же проблемой, растянутой на недели.       — Что уже сделали? — спрашивает она, как только заходит в палату с жёлтым-прежёлтым (явно не от природы) пациентом. Печень или желчный. Или и то, и другое. — Как давно у него?       Она наскоро выслушивает, где, когда и при каких обстоятельствах его нашли, оказали ли первую помощь. Чуть путаются и смотрят на неё умоляющими глазами, мол, да какая разница, ты же всё поправишь? Аеша надеется. Делает выводы, подключается к розетке, рассчитывает достаточное количество электричества для того, чтобы убить вирус, но оставить в живых органы. Это просто. Его заболевание — база, которую бабуля любовно вколачивала в голову дорогой внучке. Гепатиты, переломы, ожоги, кровоизлияния, патология беременности, ЗППП — с последними двумя, благо, ещё не приходилось иметь дел — являются основным, что обнаруживают у пациентов, так что различать их и знать, как лечить, нужно уметь обязательно. И помимо них пока что ничего и не появлялось. Она думает: «если что, пациент полностью от меня зависит» пугливо и вместе с тем чуть горделиво, однако гордость эта кратковременна и больше похожа на червя в спелом плоде сомнений.       Страшный сон Аеши — не понять, что не так. Принесут человека, она его осмотрит и не сможет идентифицировать рану. До конца не соберёт картину, из-за чего лечение будет неполным. Просто не подумает о том, что перед ней именно оно, то самое, что вскользь упомянули три года назад с пометкой nota bene, и потеряет пациента. Не рассчитает количество вольт. Переоценит или недооценит свои силы при расчёте количества вольт. Замотается настолько, что потеряет концентрацию. Одно неверное движение, и перед ней не полностью здоровый человек, а труп, который нужно вскрывать для понимания, что сделала неверно, что конкретно сварила в бульоне внутри- и внеклеточной жидкости. А на неё каждый смотрит, думая, что любую в мире рану и любое заболевание она из организма выжжет. И только Аеша знает: лишь те, про которые помнит. Те, чью патофизиологию она знает или про чью догадывается, хотя догадываться она может неправильно. Как будто уборщикам другое и необязательно, как будто главное от смерти спасти и потом разобраться с деталями. Однако если она бросит перечитывание учебников, — и намерение их перечитать, с такой жизнью ещё время выкроить надо — то и основы забудутся. Как сейчас. АБВ, БАВ. Что справа, что слева? И так ли она вообще помнит сами буквы?       Аеша ощущает себя на мосту через обрыв, куда привела её дорога обучения. Чтобы сохранить на нём равновесие и не утянуть в пропасть других нужно просто постоянно чинить дыры в деревянном настиле, вечно осыпающимся в дальних концах. Так и бегает от доски к доске, содрогает собственными ногами, перестраивает, а когда заканчивает с один местом, оказывается, что в другом уже образовался провал, и так раз за разом.       Куда проще, когда конец дороги даже примерно не виден, и вокруг сотни путей с неизвестным концом.       В периоды отсутствия миссий, а, следовательно, пациентов-уборщиков, или необходимости помощи бабушке, или наставшему спокойствию в штабе, Аеша спит. Лицом в подушку. Прям в форме. Потому что моменты эти редки, и приходится ловить каждую секунду, чтобы самой не начать дымиться от недосыпа.       Либо, если спать не хочется, идёт в библиотеку, которой дай бог трое человек пользуется, включая хранителя книг.       — Выглядишь, будто Август тебе всю ночь рассказывал о новой форме, — пытается пошутить (а может искренне шутит, в минуты сосредоточенности сложно понять) Фолло, вечный её спутник по чтению многотомников. Только у него с историей и физикой, у неё — с терапией, и делят они лишь учебник анатомии, и то исключительно раздел с мышечной системой, потому что Фолло хочет как можно эффективнее проводить время на тренировках.       — Август обычно меня не будит, — отмахивается Аеша.       Библиотека, пожалуй, самое умиротворённое место. В палатах нужно следить за восстановлением излеченных, в собственной комнате — за временем, чтобы не проснуться с вяленым помидором вместо тела. Причём что больше часов спишь, что меньше — последствия одинаковы. А здесь сидишь, листаешь книги до момента, пока кто-то не ворвётся с зовом на помощь.       — О, ну, хорошо, — конфузится Фолло. У него свободного времени ещё меньше, чем у Аеши, но тратит он его так же и по похожей причине.       Фолло хочет стать гивером. Пока что только предмет выбрал. У него впереди бескрайние поля и полная свобода, пока он не нашёл свой талант. Вечно улыбающийся, вечно выживающий. Физически невредимый. Аеша думает: «хоть кто-то». Хоть кому-то можно копаться в себе, не волнуясь об ожиданиях других — и он копается, закапывается так сильно, что страшно становится. Аеша лечит только тело, психику ещё никому не поправила. Не хочется одного из немногих здравых потерять из-за придуманной ноши, возложенной на самого себя.       Фолло тренируется усердно, проводит время со своим будущим джинки и не забывает о должности помощника. Аешу, разрывающуюся между помощью бабушке, обязанностями врача уборщиков и мыслями о разрушающемся мосте, восхищает, как он всё успевает и даже находит время на полноценный сон, а не на жалкие минимальные шесть, необходимые для нормальной работы мозга. Казалось бы, у Аеши его должно быть больше, — не сна, а времени — однако то тут, то там нужно кого-то лечить, затем отходить от собственного электричества, не подавая виду, что есть серьёзный побочный эффект, а потом снова кого-то лечить и помогать оставшимся на базе с провиантом. Её внутренняя батарейка последний раз была полностью заряжена лет семь назад. У Фолло же она будто каждый день искрит энергией.       — Я, в общем, — он снова подаёт голос. Похоже, пока она думала и читала про черепно-мозговые травмы в очередной раз, была пауза, которую можно было бы принять за неловкую, если бы Аеша не была занята. — Узнал, что в ближайшее время мы только на фестиваль кукол идём.       Аеша сжимает-разжимает веки и переводит взгляд на Фолло. Уже? Так быстро прошло три месяца? Хотя к чему это он?       — Ну то есть вряд ли кому-то понадобится лечение или помощь с монстрами, так что можно, наверное, отдохнуть.       Аеша несколько раз моргает в попытке осмыслить его слова. Замечает, что Фолло ни одну страницу не прочитал. Неужели всё думал, как начать разговор? Но зачем?       — Хорошо, если не понадобится, — отвечает она. И невпопад добавляет, глядя в потолок: — Времени на свои дела, возможно, больше будет. Можно тщательнее готовиться.       — Но ты же и так этим занимаешься постоянно.       Аеша смотрит на схему видов гематом, подняв брови. Да, и благодаря этому удаётся оставаться хотя бы на том же уровне знаний, что от неё ожидается. Благодаря этому синдром самозванца при словах «Аеша — наша спасительница, любую болячку вылечит!» не так громко в ушах отдаёт.       — Да, но и ты тоже. Я думала, ты понимаешь, почему, — осторожно говорит Аеша. Человек, от которого никто, кроме него самого, чуда не ждёт — вот, кто такой Фолло. Они схожи. Во всём, корме одного: от Аеши тоже ждут чудо, только все, кроме неё самой. Ждут, что память будет резиново-железной, вместительно-крепкой. Нельзя отдыхать в неположенное время при таких ожиданиях.       — Понимаю, — Фолло меркнет, уставившись перед собой. Стол будто растягивается вместе с библиотекой прямо пропорционально времени тишины. — Но отдыхать тоже важно. Организм восстанавливается. Мозг перезагружается.       — Ага. Знаю, — сама изучала гигиену всё-таки, а потом стучала по мозгам уборщикам и поддержке. Фолло резко выдыхает, будто решается, и говорит чуть громче:       — Один раз в год-то можно. А то упахиваешься хуже всех, страшно смотреть.       Аеша улыбается. Бесконтрольно, тепло, на секунду забывая об учебниках. Забавно. Когда-то брошенная ему фраза вернулась к своей хозяйке.