5.колючий цветок

Годы текли. Бай Мину исполнилось пятнадцать. Детская хрупкость уступила место юношеской стройности. Черты лица, унаследованные от императора, проступили с удивительной четкостью и гармонией. Высокие скулы, прямой нос, изящная линия подбородка. Но главным оставались глаза — огромные, темные, глубокие, как бездонные колодцы. В них читался и ум, и какая-то недетская печаль, и странная, притягательная сила. Его кожа оставалась безупречно бледной, а волосы, черные как смоль, ниспадали мягкими волнами на плечи. Он был красив. Слишком красив для деревенского парня. Красив так, что это бросалось в глаза, заставляло оборачиваться, задерживать взгляд. И эта красота, вместо восхищения, чаще вызывала зависть, настороженность или… похоть. Он стал осознавать это. Взгляды мужчин в деревне стали иными — оценивающими, неприкрыто-грубыми. Шепотки женщин за спиной приобрели новый, похабный оттенок. Даже старухи, перебирая четки, косились на него и бормотали: «Беда с такой красотой. От матери пошел, искусительница…». Его красота стала его проклятием, знаком, привлекающим беду. Он старался быть незаметным: ходил с опущенной головой, носил самую простую, грубую одежду, часто запачканную работой. Он много трудился. Помогал матери по хозяйству, собирал дрова, ходил на подработки в деревню — то к мяснику разделать тушу, то к фермеру прополоть поле или убрать урожай. Он копил каждую медную монету. У матери Лань Юй скоро был день рождения. За эти годы тягот и позора ее красота увяла преждевременно. Морщинки у глаз, седина в черных как смоль волосах, руки, огрубевшие от работы. Бай Мин хотел подарить ей что-то прекрасное, что напомнило бы ей о том, что она все еще достойна восхищения. Он мечтал о нефритовом гребне для волос. Таком, какие носили знатные дамы. Скромный, но изящный, с резным узором в виде цветка сливы — символа стойкости и надежды. Месяц он вкалывал как вол. У мясника — в душной, пропитанной запахом крови и жира лавке, отмывая полы, нося тяжелые туши. У фермера — под палящим солнцем, сгибаясь над рисовыми чеками. Он экономил на еде, довольствуясь скудной похлебкой. Его руки покрылись мозолями, спина ныла, но мысль о счастливом удивлении в глазах матери придавала сил. Наконец, он накопил нужную сумму. Вечером накануне дня рождения Лань Юй он отправился на рынок в соседнее, более крупное село, где знали о его происхождении меньше. Он купил свежих овощей для праздничного угощения и… нашел то, что искал. У старого мастера-резчика по кости был небольшой гребень из белого нефрита. Простой, но невероятно изящный, с тончайшим узором из ветки сливы. Он отдал за него все свои кровные монеты, не торгуясь. Сердце пело. Он бережно завернул гребень в чистую тряпицу и положил в корзину поверх овощей. Домой! Путь лежал через узкие, кривые улочки окраины села, мимо кабаков и дешевых постоялых дворов. Сумерки сгущались быстро. Воздух был напоен запахом жареной утки, специй, дешевого вина и… чего-то прогорклого, гнилого. Бай Мин ускорил шаг, инстинктивно прижимая корзину к груди. Ему было не по себе. Переулок был пуст. Лишь где-то вдалеке слышался пьяный крик. И вдруг из темного проема между двумя покосившимися домами вышли трое. Они перекрыли узкую тропинку. Бай Мин остановился как вкопанный. Сердце упало. Он узнал их тип. Пьяницы, отбросы села, промышлявшие мелкими кражами и вымогательством. Они были не местные, проходящие. Один — высокий и тощий, с лицом, изъеденным оспой, другой — коренастый, с бычьей шеей и тупым взглядом, третий — поменьше, юркий, с бегающими глазками и кривой усмешкой. От них разило перегаром и немытым телом. Их одежда была грязной и рваной. Бай Мин попытался обойти их, прижавшись к стене. Но тощий ловко шагнул, преграждая путь. Коренастый и юркий встали по бокам. Запах от них стал невыносимым — смесь пота, дешевого вина и чего-то звериного. — Извините, — тихо, но четко произнес Бай Мин, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Можно пройти? Тощий захохотал, гортанно и противно. — Эй, малыш! — он протянул грязную руку, едва не касаясь лица Бай Мина. — А че такой красивый-то? Прям как девчонка! Или как та твоя мамаша, блудливая? Бай Мин почувствовал, как кровь отливает от лица. Он резко отшатнулся. — Извините, мне пора! Пустите меня! — в его голосе зазвучала настоящая паника. Он попытался прорваться вперед. Коренастый грубо схватил его за плечо. Сила его руки была чудовищной. Боль пронзила тело. — Куда спешишь, красавчик? — просипел юркий, подходя вплотную. Его дыхание, вонючее и горячее, обдало Бай Мина лицо. — С такими щечками… дай-ка потрогать! Грязная, мозолистая лапа юркого (его звали Малый Крыс, как потом выяснилось) скользнула по щеке Бай Мина. Прикосновение было не просто омерзительным; оно было *липким*, словно от прикосновения гниющего плода. Каждый бугорок застарелой мозоли, каждая трещина на коже отпечатались на его нежной коже, оставляя невидимый, но жгучий след позора. Он дернулся, инстинктивно пытаясь отпрянуть, но коренастый (Бык) сжал его плечо с силой, от которой хрустнули кости. Боль, острая и яркая, пронзила тело, заставив вскрикнуть. — Нет! Отстаньте! Отпустите! — Его голос, обычно тихий и мелодичный, сорвался на визгливый, звериный вопль отчаяния. Звук собственного крика был ему чужд и еще страшнее. — Ой, голосок-то какой нежный! — захихикал тощий Оспенный, его дыхание пахло тухлой рыбой и дешевым ханшином. — Точно девчонка! И пахнешь… цветочками? — Он грубо втянул воздух носом, приближая свое изъеденное оспой лицо к шее Бай Мина. — Давай-ка посмотрим, что там под тряпками, красавчик… Они потащили его в зияющий чернотой проем между домами. Бай Мин отбивался изо всех сил, как загнанный зверек. Он кусал руку Быка, чувствуя на зубах соленый вкус пота и грязи, царапал лицо Малому Крысу ногтями, получив в ответ смачный удар по лицу, от которого в глазах потемнело. Корзина вырвалась из рук, ударилась о камень. Звук разбивающейся тыквы слился с тихим *треском* — это лопнула деревянная шкатулка, в которой лежал гребень. Он мельком увидел, как белый сверток с драгоценным подарком выкатился и упал в лужу мутной жижи. Сердце, и без того бешено колотившееся, сжалось в ледяной ком. *Мама…* **Флешбек: ** *Солнечный луч пробивается сквозь листву их лесной хижины, играя на стене. Маленький Бай Мин, лет пяти, сидит у ног Лань Юй. Она поет тихую колыбельную, ее пальцы, еще гладкие и умелые, заплетают ему волосы в простую косичку. Запах сушеных трав и теплого хлеба. Ее голос — единственная музыка в мире. «Мой Свет, ты чище утренней росы…»* Руки скрутили за спину веревкой, впивающейся в запястья. Грубая, пропитанная потом и грязью рубаха одного из них наброшена ему на голову. Мир сузился до темноты и удушливого смрада немытого тела, дешевого вина и чего-то кислого, звериного. Его повалили на спину в холодную, липкую грязь. Колени ударились о камни. Земля впитывала запах его страха. — Держи его крепче, Бык! — скомандовал Оспенный. — А ты, Крыс, не зевай! Грубые руки рвали его одежду. Ткань рвалась с противным звуком. Холодный вечерний воздух обжег обнаженную кожу. Бай Мин задыхался под тряпкой, его тело сотрясали судороги ужаса. Он пытался кричать, но ткань глушила звук, превращая его в хриплое бульканье. Руки лапали его, везде. Толстые, шершавые пальцы впивались в ребра, скользили по животу, сжимали бедра. Каждое прикосновение было ожогом, унижением, вторжением в самое святое — в его тело, в его *я*.– Ого, кожа-то какая гладкая… — просипел Малый Крыс где-то совсем рядом, его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Бай Мина. — Прям шелк… Отвращение подкатило к горлу волной. Его вырвало прямо под тряпкой. Тошнотворная смесь слюны, желудочного сока и остатков скудного ужина залила лицо, усиливая удушье и чувство осквернения. — Фу, гаденыш! — огрызнулся кто-то, и Бай Мин получил удар кулаком в живот. Боль выгнула его дугой, выбив остатки воздуха. Он захлебнулся, задыхаясь в собственной блевотине и смраде. Затем началось самое невыносимое. Тяжелое тело придавило его. Грубые губы, пахнущие гнилью и ханшином, прижались к его шее, кусая, оставляя синяки. Руки продолжали свои грязные изыскания. А потом… Потом была пронзающая, разрывающая боль *там*. Дикая, нечеловеческая боль, от которой темнело в глазах и хотелось разорваться на части, лишь бы это прекратилось. Он заорал под тряпкой, но его крик был поглощен пьяным хохотом и хриплым сопением сверху. Он отключился. Сознание ускользало в темноту, но боль, физическая и душевная, выдергивала его обратно. Временные отрезки теряли смысл. Минуты сливались в вечность агонии. Один… потом другой… Каждый новый натиск был новым падением в бездну. Он чувствовал себя куклой, тряпкой, вещью. Его красота, которую мать называла «светом», стала приманкой для самого грязного, самого животного порока. Он лежал неподвижно, перестав бороться. Слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью, рвотой и кровью под тряпкой. Стыд был таким всепоглощающим, что хотелось исчезнуть, раствориться в этой грязи. Наконец, это прекратилось. Тяжесть с него свалилась. Он лежал на боку, поджав колени, все еще с наброшенной на голову вонючей тряпкой, дрожа всем телом. Слышал пьяное бормотание, звуки одевания, плевки. — …ничего так мальчонка… — хрипел Оспенный. — Живой, а? Чья-то нога грубо пихнула его в бок. — …пойдет… Сваливаем, пока стражников не прибежала какая… Шаги, спотыкающиеся, удалялись. Потом — тишина. Лишь его собственное прерывистое, хриплое дыхание и далекий, безучастный вой собаки. *Что со мной? * — пронеслось в оглушенном сознании. *Они… они сделали это? Со мной? * От этой мысли снова затошнило, но выворачивать уже было нечем. Он лежал, глядя сквозь ткань в темноту, где тускло мерцали редкие звезды. Они казались ему ледяными, насмешливыми точками. Красота… Мать… Друзья… Все, что было дорого, все, что составляло его мир, рассыпалось в прах здесь, в этой вонючей грязи. Он был осквернен. Разбит. Ничтожен. **Флешбек: ** *Ли Вэй молча протягивает ему чистый лист бумаги, когда его собственный кончился во время важного задания в школе. Ни слова. Просто понимающий взгляд и жест. Теплая волна благодарности за эту ненавязчивую поддержку. Он не один.* Вдруг его сознание пронзила острая, как нож, мысль: *Стоп! Где корзина?! Подарок! * — Он вдруг вскинулся, срывая с головы мокрую, вонючую тряпку. Свежий воздух ударил в легкие, но не принес облегчения. *Мама… Гребень…* Боль в теле была чудовищной, но эта мысль гнала его вперед. Он огляделся в полутьме. Овощи были растоптаны в грязное месиво. И там, в луже мутной жижи, лежал белый сверток. Он пополз, преодолевая волны тошноты, головокружения и невыносимой боли внизу живота и спине. Каждое движение отдавалось огненным ножом. Он схватил сверток дрожащими, окровавленными руками. Развернул тряпицу. Прекрасный нефритовый гребень был разломан пополам. Резная ветка сливы — символ стойкости и надежды, который он выбрал для матери — переломилась точно посередине. Как его жизнь. Как его вера. Он сжал обломки в кулаке, прижимая их к груди, где билось израненное сердце. И зарыдал. Звук вышел хриплым, беззвучным, сотрясая его измученное тело. Его дар, его месячный труд, его любовь — все было растоптано, изгажено, уничтожено. Как и он сам. Вдруг на краю переулка замерцал свет. Женщина с фонарем. Она шла, напевая что-то себе под нос. Свет фонаря скользнул по переулку, выхватывая из тьмы его фигуру — полураздетую, покрытую грязью, кровью и рвотой, сжимающую что-то в руке и судорожно содрогающуюся от беззвучных рыданий. Женщина вскрикнула от ужаса, фонарь задрожал в ее руке. — Святые Небеса! Что это?! — ее голос сорвался на визг. — Кто тут?! Помогите! Караул! Человек! **Флешбек: ** *Су Лянь улыбается ему после урока, протягивая завернутую в лист лотоса сладкую лепешку. «Это тебе, Бай Мин. За то, что помог с историей династии Хань». Ее глаза искрятся умом и добротой. На мгновение он забывает, кто он, и чувствует себя просто… другом. Тепло лепешки в руке, сладкий вкус на языке.* В мыслях Бай Мина, сквозь туман боли, стыда и отчаяния, пронеслось только одно, ясное и неумолимое, как закон природы: *Надо вернуться домой. К маме. Только там… только там…* Он не помнил, как поднялся. Ноги не слушались, подкашивались. Каждый шаг был пыткой. Боль пронизывала все тело, особенно низ живота и спину. Он шатался, спотыкаясь о камни, падая, снова поднимаясь, сжимая в кулаке обломки гребня так, что острые края нефрита впивались в ладонь. Эта физическая боль была ничтожна по сравнению с адом внутри. Вокруг него, словно сквозь толщу мутной воды, доносились голоса: испуганный возглас женщины, ее истошные крики: «Помогите! Насилие! Здесь парня изувечили!», топот сбегающихся людей, чей-то возмущенный возглас: «Да это же тот бастард из леса!». Кто-то побежал за деревенским стражником. Но для Бай Мина это был лишь отдаленный, бессмысленный шум. Весь мир сузился до лесной тропинки, ведущей к хижине. К матери. К циновке в углу. К единственному месту, где его еще, возможно, не считали оскверненным отбросом. Лесная тропа, знакомая до каждого корня, казалась бесконечной. Темные стволы деревьев смотрели на него безмолвными судьями. Каждый шаг отдавался эхом в разбитом теле. Он не плакал. Слезы иссякли. Осталась только ледяная пустота в груди и всепоглощающий, жгучий стыд. Он был пустой оболочкой, движимой лишь остатком инстинкта. Как он дошел? Не знал. Как открыл плетеную калитку их крошечного садика? Не помнил. Он просто рухнул на порог хижины, издав хриплый, бессловесный стон, больше похожий на предсмертный хрип раненого зверя. На утро он очнулся. Лежал на жесткой, но знакомой циновке в углу хижины. На нем было чистое, грубое, но пахнущее солнцем и травами одеяло. Голова гудела, тело ныло и горело так, будто его переехала повозка, нагруженная камнями. Но оно было *чистым*. Запах грязи, чужих тел и рвоты сменился чистым ароматом кипящей на очаге воды с травами — ромашкой и шалфеем, для успокоения и заживления. Он осторожно открыл глаза, боясь увидеть отражение своего позора в материнском взгляде. Лань Юй сидела рядом на низкой скамеечке. Она не плакала. Она смотрела на него. Ее лицо было страшно спокойным, как поверхность глубокого лесного озера перед грозой. Но в ее глазах, этих огромных, темных глазах, которые он унаследовал, бушевал ад. Ад материнской ярости, такой всепоглощающей, что она сжигала слезы. Ад бесконечной боли за свое дитя. И сквозь этот ад — бездонную, безусловную любовь, которая не спрашивала «почему» или «как», она просто *была*. На коленях у нее, на куске чистой ткани, лежали две половинки нефритового гребня. Она не гладила их. Она *сжимала* их в своих огрубевших руках так, что костяшки пальцев побелели, а тонкий нефрит мог треснуть еще больше от напряжения. Бай Мин встретился с ней взглядом. Ничего не нужно было говорить. Весь ужас ночи, вся физическая боль, весь леденящий душу стыд, вся горечь утраченной невинности — она *знала*. Она прочитала это в каждой ссадине, в каждом синяке, в пустоте его взгляда. И он знал, что она знает. Он увидел в ее глазах не жалость, которая могла бы добить, а понимание такой глубины, что оно было почти невыносимым. И увидел что-то еще — стальную, непоколебимую решимость. Решимость матери-волчицы, чьего единственного детеныша не просто тронули, а растоптали. Решимость, которая не кричала, а копила холодную ярость для возмездия. Он закрыл глаза. Единственная слеза, горячая и соленая, сбежала по виску и исчезла в грубой ткани циновки. Он был дома. Но мир, каким он его знал — с его наивной верой в силу ума и редкими островками тепла, — умер вчера в вонючем переулке. Что будет теперь? Он не знал. Знало лишь одно: Лань Юй разожгла печь мести. А ему… ему предстояло научиться жить в шкуре другого человека. Человека, познавшего самое дно человеческой подлости и вынесшего из этой бездны лишь обломки нефрита и неистребимую волю матери.