Часть 27

Приятного чтения! И не забывайте делиться впечатлениями в комментариях — это реально поднимает мою мотивацию и помогает не забросить писанину в долгий ящик. ____________________________________________ Первым делом мы пошли в приют. Да, логичнее было бы остаться и сразу заняться квартирой: вытереть пыль со стен, проверить полы на скрип, заглянуть в окна, решить, где кто будет спать. Казалось бы — идеальное начало новой жизни. Но нет. Я слишком хорошо понимал: без вещей это всё равно не «дом», а просто пустая коробка. А пустые коробки я ненавижу. В них слишком громкая тишина. В них каждая щель шепчет воспоминания, и ты остаёшься с ними один на один. И, если честно, жутковато было оставаться там одному. Эти стены… они слишком много помнили. Слишком ясно, слишком громко. В каждом скрипе пола слышался голос отца, в каждом отблеске пыли — улыбка матери. И я пока не был готов ночевать среди этих призраков. Кроме того, нужно было решить вопрос официально. Бумаги — штука коварная. Если просто уйти из приюта и поселиться в квартире, через неделю нас могли объявить сбежавшими сиротами. Ещё и в беглецы запишут. Я уже видел, как бюрократия, эта бездушная тварь, тянет ко мне лапы: «А ну-ка назад в отчётность! А где подписи? А где печати?» Нет уж. Сначала — оформить. Чтобы потом никто не пришёл и не спросил с ехидцей: А вы чего сбежали, мальчики? Решили, что правила не для вас? Я представил эту картину и фыркнул. Нет, спасибо. Лучше пройти ещё один круг ада с бумагами, чем потом доказывать, что мы вообще-то законные жильцы, а не самозахватчики. Минато пожал плечами, но спорить не стал. Он понимал: это был не только вопрос вещей. Это был вопрос точки. Мы должны были официально закрыть приют как прошлую главу. И пока мы шли по дороге туда, я ловил себя на странном чувстве. Приют ещё утром казался привычным, почти домом. А теперь — уже нет. Теперь это было место, куда мы возвращались не жить, а прощаться. Приют встретил нас привычным запахом дешёвого мыла, каши и чуть-чуть сырости. Этот запах въелся в стены, в одежду, в память — настолько родной, что раньше я его даже не замечал. А сейчас он показался чужим, давящим, будто я зашёл не домой, а в музей своей прошлой жизни. В коридоре бегали дети. Кто-то визжал от смеха, кто-то дрался из-за покосившейся игрушки, кто-то жалобно ныл, требуя справедливости. Воспитательница где-то вдалеке пыталась навести порядок, но, как всегда, без особого успеха. Всё это было как обычно и всё это уже не про нас. Как будто мы смотрели на свою прошлую жизнь со стороны, а сами пришли сюда в роли гостей. Попетляв по знакомым коридорам, мы наконец нашли нужный кабинет. Я постучал. Три удара — не громко, но уверенно. За дверью раздалось сухое «Войдите». Мы зашли. Заведующая сидела за столом, утонув в стопке бумаг. Она подняла глаза, увидела нас и сразу нахмурилась: — Что на этот раз? Опять драка? Или жалоба? Я вздохнул. — На этот раз всё серьёзнее, — ответил я и положил на стол бумагу с печатью Хокаге. Печать, жирная, красная, сразу бросалась в глаза. Женщина наклонилась, скользнула взглядом по документу. Я заметил, как у неё дёрнулась бровь: сначала удивление, потом лёгкое недоверие, а через мгновение — смирение. Она уже знала, что спорить с печатью Хокаге бесполезно. — Хм… вот оно как, — тихо сказала она. — Значит, квартиру вам выделили… Я кивнул. И в этот момент внутри что-то щёлкнуло. Лёгкость. Как будто сказав это вслух, я окончательно закрепил реальность. Это не сон. Не мираж. Не фантазия. Всё на самом деле. Женщина вздохнула, отложила перо. — Тогда собирайте вещи. Но расписку оставьте. Что ушли добровольно, по своей воле. Я не удержался и хмыкнул: — Добровольно… — и усмехнулся. — Ещё как добровольно. Слова прозвучали грубовато, но честно. Минато стоял рядом и молча кивал, а я поймал себя на мысли: эта бумага, эта подпись — не меньшее испытание, чем сама дверь квартиры. Потому что приют отпускает неохотно. Это не просто стены, это твоя прошлая жизнь. И поставить подпись — значит признать, что ты из неё вышел. Мы вышли из кабинета с разрешением и распиской в руках. Всё, точка поставлена. Осталось собрать вещи. Странное ощущение: идти в свою комнату приюта уже было не так, как раньше. Коридоры казались теснее, шум детей — громче, а запах каши и мыла — резче. Всё то, что раньше воспринималось как фон, теперь било по нервам, словно намекало: «Ты здесь больше не свой». Мы зашли в комнату. Та же деревянная мебель, покосившиеся шкафчики, скрипучие кровати. Место, где мы провели не один месяц, а для меня — целую эпоху. И вдруг оно показалось до ужаса временным. Как будто это был не дом, а перевалочный пункт. Я опустился на свою кровать. Она жалобно заскрипела, и в этот звук вложилось всё: бессонные ночи, тяжёлые дни, разговоры шёпотом, детские ссоры и примирения. Я провёл ладонью по одеялу и вдруг поймал себя на мысли: «А ведь больше я сюда не вернусь». Минато открыл свой шкафчик и начал быстро сгребать вещи. У него их было мало: пара смен одежды, несколько тряпичных повязок, деревянная коробочка, где он хранил какие-то мелочи. Он работал спокойно, размеренно, будто всё это было обычным делом. Я тоже начал собирать своё. Пара сандалий, заштопанная куртка, книжка с потрёпанными страницами — даже не знаю, зачем я её таскал всё это время. Маленький ножик с треснутой ручкой, найденный когда-то на улице, — для меня он был сокровищем, символом «я тоже что-то имею».Всё уложилось в одну сумку. Вот и всё богатство за годы жизни. Минато застегнул сумку, хлопнул по ней ладонью и посмотрел на меня. — Ну что? Готов? Я медленно кивнул. — Готов. Хотя внутри это «готов» звучало совсем иначе: «не готов вообще, но выбора нет». Как будто я сам себя пытался убедить. Мы замерли на секунду и вместе оглянулись по сторонам. Та же комната, которую я знал наизусть: скрипучие кровати, облупленные стены, шкафчики, вечно не закрывающиеся до конца. Здесь было тесно, шумно, порой невыносимо. Но это место всё равно стало нашим. Оно приняло нас такими, какие мы были — ободранными, злыми, но живыми. В углу валялась забытая игрушка — деревянная лошадка с отколотой ногой. Рядом на стене — кривые царапины, чьи-то буквы или рисунок, так и оставшиеся незаконченными. Всё это казалось пустяками, но я вдруг понял: это память. Маленькая, никому не нужная, но для меня — куски целой эпохи. И теперь мы уходили. Навсегда. Я поднял сумку. Ткань неприятно тянула руку, хотя она весила немного. Минато подхватил свою и привычно закинул на плечо, будто в поход собрался. Я сделал шаг к двери. Рука легла на ручку, и вдруг стало тяжело. Будто дверь держали не петли, а всё прошлое сразу. Не думал, что за столь короткий срок, успею привязаться к этому месту — Ну, вперёд, — сказал я себе под нос и толкнул её. Дверь скрипнула и распахнулась. Мы вышли, и она медленно захлопнулась за нашими спинами. Щелчок замка прозвучал глухо, но отдался внутри так же тяжело, как удар в сердце. Тот же звук, что в новой квартире, только тут он был не про «начало», а про «конец». Я стоял в коридоре, сжимая ремень сумки, и думал: «Вот и всё. Эта глава закрыта. Больше я не вернусь». И в этот момент я понял, что приют был для нас не просто крышей. Это была точка отсчёта. Стартовая площадка. Неважно, насколько она убогая — именно отсюда мы прыгали в новую жизнь. Минато кивнул в сторону выхода. — Пошли, сосед. Я усмехнулся. Слово «сосед» прозвучало так непривычно и одновременно так правильно, что у меня даже отпустило что-то в груди. Мы пошли по коридору, и с каждым шагом приют всё сильнее оставался позади. Возвращаться в квартиру сразу не хотелось. Сумка в руке тяжело тянула вниз, но не вещами — самим фактом: «Ну вот, всё. У тебя есть дом. Иди, займи его. Начинай новую жизнь». А я не спешил. Потому что новая жизнь страшнее пустой квартиры. Я перевёл дух и предложил: — Слушай, Минато… а давай прогуляемся. Но не так, как обычно. Не по кругу вокруг приюта, где каждую трещину в асфальте уже знаем, а дальше. В те места, куда мы всегда боялись заглянуть или просто не доходили. Минато перевёл взгляд на меня, прищурился, и уголок губ дёрнулся вверх. — Значит, время тянешь, да? — Неправда! — возмутился я, хотя звучало это не слишком убедительно. — Это называется культурно-исследовательская экспедиция. Мы живём в Конохе всю жизнь, а знаем её хуже, чем двор у приюта. Пора восполнять пробелы. Минато тихо хмыкнул и кивнул. — Ладно. Понимаю. И это его «понимаю» было таким простым, но правильным, что внутри будто отпустило. Он не стал спрашивать, не стал поддевать. Просто согласился. Мы свернули не к квартире, а в сторону оживлённых улиц. Сумки болтались за плечами, и от этого мы выглядели будто настоящие путешественники. Первое, что ударило в нос, — запахи. Я вдруг осознал, что раньше мы их не замечали: спешили в приют, боялись задержаться, отворачивали голову. А теперь они звенели, как колокольчики: свежая выпечка из булочной, жареная рыба на углу, резкие специи с лавки торговца. Всё это казалось сказочным, хотя было рядом всё это время. Минато замедлил шаг, оглядывая витрины. — Забавно, да? Мы жили тут всю жизнь, а половину улиц даже не знаем. — Ну так считай, мы были прикованы к одному маршруту, — ухмыльнулся я. — Приют — академия — обратно. Настоящие мыши в лабиринте. — Только без сыра на выходе, — поддакнул Минато. Мы оба засмеялись, и смех почему-то прозвучал легче, чем обычно. Словно мы впервые дышали полной грудью. Я поймал себя на мысли: раньше у нас не было права на такие прогулки. Всё время — под присмотром, в расписании, в правилах. А сейчас мы шли, куда хотели. Могли свернуть в любой переулок, могли остановиться у любой лавки. И никто не прикажет возвращаться. — Ну что, разведчик, — сказал я, подыгрывая самому себе, — сегодня у нас миссия: составить карту неизведанных территорий Конохи. Минато усмехнулся, и я увидел блеск в его глазах. Он понимал, что это не просто прогулка. Для нас обоих это было похоже на маленькую победу — шаг за пределы старой жизни. Мы шли дальше, и Коноха постепенно раскрывалась перед нами другой — шумной, яркой, живой. Не той, какой мы знали её из-за стен приюта. И конечно же я не мог упустить момента — пройтись по Конохе это замечательно, но какая прогулка без священной цели? Для меня этой целью стала скала Хокаге. Та самая, что маячила над всей деревней и будто шептала: «Смотри наверх, именно там настоящая власть и сила». Мы её видели десятки раз издалека. Иногда я даже пытался рассмотреть лица, вырубленные в камне, и думал, что с ними советуются облака. Но всё это было наблюдением снизу. Подняться туда мы ещё не решались. Максимум — стояли у подножья, смотрели на лестницу и дружно вздыхали. А тут — свобода, настроение и… дурная идея. — Пошли наверх! — выпалил я так бодро, будто там не сотни ступенек, а три. Минато скептически приподнял бровь. — Уверен? Это ж лестница… длинная. — Ну и что? — я махнул рукой. — Всего-то пара сотен ступенек. Раз плюнуть! Спойлер: лестницы я ненавижу. Особенно длинные. Это нескончаемый ад, где каждая ступенька — как личный демон. Ты думаешь: «Всё, уже почти», — а поднимаешь голову и видишь: впереди ещё целая армия. И все они, гады, смотрят на тебя сверху вниз и ухмыляются: «Давай-давай, дохляк, покажи, на что способен». Минато, конечно, шагал, как будто это обычная прогулка. Лёгкая походка, ровное дыхание. Я даже подозревал, что он нарочно делает вид, будто не напрягается, просто чтобы меня поддразнить. А я? Я чувствовал, как ноги начинают жаловаться, будто рабочие на забастовке: «Мы отказываемся тащить этого идиота дальше!» Лёгкие тем временем требовали срочную компенсацию: «Или дай кислород, или мы уходим!» — Напомни, пожалуйста, зачем мы сюда попёрлись? — простонал я, хватаясь за колено на очередном «перевале». — Это твоя идея, — невозмутимо ответил Минато, даже не сбив дыхания. — Чёрт, — пробормотал я. — Значит, я — враг сам себе. Подъём занял у нас почти весь день. Солнце уже клонялось к закату, когда мы наконец выбрались на вершину. Первое, что я сделал — рухнул на землю, распластавшись звёздочкой. Минато уселся рядом и только усмехнулся. Минуту я лежал и впитывал счастье от того, что больше не надо подниматься. А потом поднял голову. И знаете… это того стоило. Перед нами раскинулась вся Коноха. Улицы, крыши, деревья. Дымок от вечерних кухонь. Маленькие фигурки людей, которые отсюда казались муравьями, но при этом составляли целое живое, дышащее существо — деревню. Она пульсировала жизнью, и я вдруг понял: мы теперь тоже её часть. Не просто сироты в приюте, а винтики в огромном механизме. Ветер был тёплым, почти ласковым, и волосы Минато слегка развевались на нём. Закат заливал всё золотом, а вырубленные в скале лица Хокаге смотрели прямо на своё детище. И я, глядя в эти каменные глаза, впервые почувствовал не только тоску, но и гордость. — Ну как тебе вид? — спросил Минато, присев рядом. Я фыркнул. — Вид нормальный. Лестницы — говно. Минато рассмеялся, и я, сам не удержавшись, засмеялся вместе с ним. Наш смех подхватил ветер, разнёс его над всей деревней, и мне показалось, что он летит прямо к тем каменным лицам — и они тоже улыбаются. И в тот миг я впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему свободным.