Часть 28

Вернулись мы в квартиру глубокой ночью. Уставшие так, будто не по Конохе бродили, а весь Лес Смерти на карачках проползли. Сумки шмякнулись у входа и остались там сиротливо дожидаться утра. Разгребать их не было ни желания, ни сил. Да и какой, к чёрту, смысл? Всё равно завтра половину перебросим с места на место, пока решим, где что лежать будет. Минато я пинком (ну почти) отправил спать на свою кровать. Пускай отдыхает — блондин заслужил. Сам же улёгся на родительскую. Кровать скрипнула, как будто недовольная: «Эй, ты кто такой? Тут совсем другие люди должны лежать». Но через пару секунд под спиной стало странно тепло и знакомо. Кровать старая, запах чуть выветрившийся, но всё равно знакомый. Как будто они только вчера встали и ушли по делам… а я лёг, и они вот-вот вернутся. Я усмехнулся. Новый дом, новые заботы, а сил даже штаны снять толком нет. Ну и пусть. Завтра начнём строить новую жизнь. Сегодня же я просто прижмусь к подушке и позволю себе впервые за много лет уснуть в своём доме. И с этой мыслью я закрыл глаза. На удивление спокойно. И с этой мыслью я закрыл глаза. На удивление спокойно.Сквозь усталость я вдруг заметил тишину. Не гулкий вакуум, каким он встретил меня в первый раз, а тишина мягкая, почти домашняя. Как будто стены наконец признали: «Ну ладно, хозяин вернулся, можно успокоиться». Утро ворвалось в сознание рывком — резко, без всякой плавности. Я даже сперва не понял, где нахожусь. Потолок чужой, свет блеклый, воздух пахнет не так, как обычно… На секунду мне показалось, что всё, что было до этого, — длинный, тяжёлый сон. Приют, разговоры, квартира, даже скала Хокаге. Будто сейчас я открою глаза окончательно и окажусь в своей старой койке. Но нет. Реальность подтвердила себя сама — громко и убедительно. Белобрысая макушка на соседней кровати поднималась и опускалась в такт храпу, который больше напоминал работу трактора на морозе. Услышав этот «симфонический оркестр», я невольно усмехнулся. Если это сон, то он слишком уж извращённый. Тело отзывалось приятной ноющей болью. Ноги ныли после вчерашнего подъёма по бесконечным ступеням, плечи тянуло, но это была не та тупая, пустая усталость, к которой я привык в приюте. Нет. Это была усталость «своей жизни» — будто я реально сделал что-то важное: прошёл, выдержал, дотащил до конца. Воздух в комнате пах пылью. Но не мёртвой, давящей, как в заброшенном доме, а домашней. В этой пыли был какой-то оттенок памяти: то ли выцветшего дерева, то ли старой одежды, которую никто давно не трогал. Я обвёл взглядом комнату. На стуле — аккуратно сложенные родительские вещи. На полке — книжка с потрёпанной обложкой, та самая, которую я в детстве листал, пока мама ворчала, что «ещё порвёшь». На комоде — фотографии: лица родных, знакомые до боли, теперь чуть пожелтевшие, но от этого ещё более дорогие. Всё это окружало меня, и в груди стало странно тепло. Одновременно больно и легко, словно кто-то аккуратно приклеил пластырь на старую, но ещё ноющую рану. Я усмехнулся и снова оглянулся по комнате. Сделал глубокий вдох. И впервые за очень долгое время внутри было спокойно. Почти по-настоящему спокойно. Старая привычка ожидать тени в углу, слушать каждый шорох, искать глазами Анбу за дверью, сегодня не проснулась. Страх не исчез полностью, он остался где-то фоном, как далёкий шум, но больше не гремел, не перекрывал всё остальное. На миг я позволил себе роскошь быть ленивым: просто полежать, послушать, как друг рядом храпит, и дать родительским вещам спокойно занять своё место в моей новой жизни. Но потом пришла другая мысль. Дом не оживёт сам. Его надо наполнить: смехом, вещами, движением, шумом. Надо жить. Минато во сне заворочался и протянул протяжное «у-у-у», продолжая свой концерт. Я тихо хмыкнул и, не выдержав, аккуратно ткнул его пальцем в бок. — М-м-м… — он глухо застонал, приподнял голову, глаза у него были ещё полусонные, но на лице появилась улыбка — простая, искренняя, как утреннее солнце. — Чего тебе? — пробормотал он. Я наклонился к Минато и подтолкнул его посильнее: — Вставай. Пора делать этот дом живым. Он ворчливо зашевелился, потянулся, скинул одеяло и сел на кровати, протирая глаза. И мир вдруг показался чуть-чуть проще, чем вчера. После утренних процедур мы наконец взялись за сумки. Честно говоря, я ожидал хаоса, но выяснилось, что у шиноби вещей кот наплакал. Или это я уже избаловался мыслями о том, что у людей должны быть горы одежды и шкафы «на все случаи жизни». На деле оказалось: несколько комплектов для тренировок, пара повседневных, да ещё 2–3 вещи, выбивающиеся из общего ряда, вроде старого жилета или яркой футболки, которую отец когда-то прихватил «на случай». Первым делом я занялся вещами отца. Сложил их аккуратно, почти церемонно, словно боялся уронить вместе с тканью и остатки памяти о нём. Рубаха, штаны, старый жилет — всё ещё хранило его запах. Не резкий, а лёгкий, выцветший, но родной: кожа, пот, немного дыма и ещё что-то такое… правильное. То, что ассоциировалось у меня со словом «дом». Я убрал всё в заранее намеченный ящик — свой. Решил, что буду донашивать. Ну а что? Добру пропадать нельзя. Да и… приятно знать, что его вещи будут жить дальше со мной. Пусть ткань трескается на швах, пусть вышивка кое-где стёрлась — это не просто одежда, это куски его жизни. Особенно выделялось кимоно. Белое, с потёртыми рукавами, но всё ещё аккуратное. По его рассказам, именно в нём он стоял рядом с матерью на свадьбе. Я провёл рукой по вороту и представил, как он тогда выглядел: уверенный, гордый, с сияющей улыбкой. Я аккуратно сложил кимоно и положил сверху остальных вещей. Этот кусок ткани вдруг стал для меня тяжелее, чем всё остальное вместе взятое. Не одежда, а символ. Символ того, что у нас когда-то была семья. И что теперь часть её я обязан сохранить. С мамиными было сложнее. Её гардероб был больше, чем отцовский, но даже он не занял и половины шкафа. Я аккуратно развесил всё по вешалкам. Ткань чуть шуршала под пальцами, мягкая, местами выцветшая. Казалось, что если закрыть глаза и вдохнуть глубже, то уловлю её запах — трав, мыла и чего-то домашнего. Каждую вещь я перебирал чуть дольше, чем стоило бы. Кимоно, в котором я помнил её на празднике. Даже простая кофта с заплаткой на рукаве вызвала в груди щемящее ощущение. Минато тем временем молча раскладывал свои скромные пожитки. У него всё было проще: пара аккуратных комплектов, да парочка личных мелочей. Но он не мешал, только иногда поглядывал на меня, не с жалостью, а с пониманием. Когда закончил, я закрыл дверцы шкафа. На секунду показалось, что внутри стало теплее, будто вещи матери сами наполнили пустоту её отсутствия. — Вот, — сказал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Теперь у каждого свой угол. И это было важно. Каждая аккуратно сложенная вещь, каждая фотография на полке, каждый ящик со своим хозяином — всё это превращало квартиру из склада воспоминаний в настоящий дом. Не музей, где боишься дотронуться до прошлого, а место, где прошлое и настоящее уживаются вместе. Я понимал: со временем тут появятся новые вещи. Книги, оружие, пара случайных безделушек, которые купим на рынке, может, даже собственные дурацкие рисунки или тренажёры для тренировок. И тогда квартира уже будет совсем другой. Но именно сейчас она делала первый шаг в будущее вместе со мной. — Ну, думаю, пока хватит, — выдохнул я и захлопнул ящик. Желудок тут же напомнил о себе громким протестом. — Пора завтракать, — буркнул я. — А то я ещё немного, и начну жевать родительское кимоно. Минато засмеялся, и в этот смех будто вплелось что-то новое — домашнее. Я потянулся, разминая затёкшие плечи. Впереди нас ждал новый день, и это уже был день другой жизни. А значит, пора вставать, готовить еду и идти на тренировку. Ведь завтра — не шутки, а настоящее начало: будни академии, первые практические занятия, первые проверки на прочность. Всё то, что отделяет просто сирот от будущих шиноби. И я точно знал: теперь у меня есть место, куда возвращаться после всех этих проверок. Дом.«Главное, чтобы первое практическое занятие не оказалось вариантом ‘выживание в лесу без еды’. А то придётся сразу тащить Минато на ужин… хотя он, наверное, жёсткий и жилистый. Не лучший деликатес». Минато посмотрел на меня с подозрением, я отмахнулся: — Ничего, просто планы на завтра строю. И мы оба рассмеялись.