#19

11 декабря 2016

      Анке уже порядком поднадоело гипнотизировать взглядом перегоревшие трубчатые лампы на потолке и облезлую мятную штукатурку. Врачи, однако, своё неутешительное обещание держали и всё ещё не отпускали её, не делали даже намёков на то, что скоро её выпишут. А ей так хотелось обратно в кружок! Хотя у них там тоже деятельность застопорилась… ДВ часто говорил, что лучше узнать меньше, но глубже, так что они всё возились с тем немногим, что им удалось добыть в усадьбе. Анка рассказала им про Серафима, когда они втроём приходили навестить её; Шваб с Лихтштайнером, конечно, рассмеялись сразу, но ДВ их приструнил, и они пообещали поговорить с Леденцовым. Впрочем, надежда на то, что это получится, была ничтожно мизерной: раз даже у Потёмкина никак не выходило разговорить этого молчаливого дурачка…       Соседку по палате уволокли на какие-то процедуры, а к Анке пришла старая медсестра, чтобы впрыснуть лекарство в венозный катетер — кажется, чтобы во внутренних органах после сшивания не завелась никакая зараза.       — Что-то женихи к тебе ходить перестали, — приговаривала она, возясь с Анкиным катетером, пока та отвернулась к стене: ей как-то не по себе немного было от вида медицинских манипуляций.       — А у меня нет женихов, — хмыкнула она. — Это мои коллеги по кружку краеведения.       — Ой, да что там ведать в нашем краю! Леса да болота безымянные.       — Ну, не скажите… Я ж тут как раз после одной из экспедиций. Мы в усадьбу ходили, а я в подвал храма провалилась, — Анка отчего-то захохотала.       — Это в усадьбу, где инфекционка была, что ли? — в голосе медсестры проскользнула некая заинтересованная интонация.       — Да, — Анка перевела взгляд на неё.       — О, я ж там в своё время работала…       — Правда?! — Анка дёрнулась, чуть не наделав бед со своим катетером, и медсестра зашипела на неё. — Слушайте, а… расскажите что-нибудь!       — Не могу, государственная тайна, — она противно улыбнулась, потом помолчала, поводив туда-сюда губами, и снова глянула на Анку. — Хотя я и там обычной медсестрой была, так что особо ничего не знала.       — Это что, какое-то особенное учреждение было, в смысле, закрытое?       — Ну а как ты думаешь. Там же, помимо того, что больных лечили, ещё у них пробы брали для исследований, а это уже запретная тема была.       — А вам знакомо слово такое… сейчас… — Анка схватилась свободной рукой за телефон. — Метакарпофолиоз?       — Не-а, — покачала головой медсестра. — Это, наверное, что-то вот из исследовательских понятий как раз. Я этого не знала.       — Скажите, а… ничего странного у вас в усадьбе не происходило? — Анка загадочно прищурилась. — Может, что-то необъяснимое, паранормальное?       — Да нет, — пожала плечами медсестра. — Вернее, там были всякие видения у пациентов, ну это, сама понимаешь, бред, горячка, неправильно подобранные лекарства. Я ж говорю, я особо ничего не знала, на побегушках только была, как, в общем, и здесь. То поставь, это принеси.       — А закрыли вас как? Вернее, вашу инфекционку?       — А как… Да так же, как ещё половину больниц после того, как Союз развалился. А меня оттуда ещё раньше вышвырнули. Последнее вот, что я помню… — медсестра всмотрелась в потолок. — Какой это был год? Восемьдесят седьмой? Отправили меня и ещё несколько человек какие-то там их отходы закапывать, ну, от исследований. Отправили, значит, в Капово — ну, ты наверняка знаешь, где это, — Анка активно закивала. — Вот… Там потом все с ума посходили, стали тоже вот всякой паранормальщиной бредить, НЛО всякими, не знаю, связано это было или нет… А, да нет, скорее всего. Это ж в десятом году, когда, помнишь, эпидемия там была, во всех новостях показывали, что у них там скот мрёт от заразы какой-то? Вот, значит, копнул кто-то отходы эти. Значит, для людей они безвредны были, для животных только…       — Петровна! — позвала её коллега из-за двери, и крик её разнёсся эхом по коридору. — Ты в шестую палату когда зайдёшь?       — Сейчас, сейчас, Наташ, — медсестра спешно закупорила катетер и похлопала Анку по руке. — Ну ты, в общем, выздоравливай, фантазёрка. Только больше ни с кем о паранормальном не говори. А то главврач тебя в Зармь упечёт.       — Ага, ага, — закивала раздосадованно Анка, рассчитывавшая, что медсестру удастся спровоцировать на бóльшую откровенность. Так или иначе, лучше было меньше, да глубже; она переписала в заметки всё, что ей посчастливилось узнать:       «1. Эпидемия 2010 Капово — захоронение отходов 1987?       2. Видения пациентов в усадьбе       3. После захоронения видения в Капово. НЛО».

***

13 декабря 2016

      На перемене между уроками истории Лилия отошла на несколько минут — хотела заглянуть в учительскую и поболтать там с кем-нибудь из коллег. Однако, едва она вышла в коридор, на неё налетела перевозбуждённая ТФ. Долго и путано пообъясняла что-то про предстоящий новогодний концерт, в итоге всё свелось к тому, что она попросила привести к ней Геннадия в качестве мэра лицея. Лилия была вынуждена вернуться: у неё ведь как раз 10А и сидел.       — Ген, — она зашла, по привычке отряхивая волосы за плечи, — там тебя Татьяна Фёдоровна требует.       — Кто? — Геннадий поднял на неё опустевший взгляд.       — Ген, ну ты что, стыдно не знать! Это учительница МХК; говорит, нужна твоя помощь в организации новогоднего концерта.       — А… — Геннадий завис немного: у него в это время в голове разыгрывался свой концерт. Виноградский с Аришей завалили ему личку треками своих любимых рэперов, и он который день бился над тем, чтобы выдать что-то подобное тем битам, что они использовали. — А где там моя помощь может понадобиться, я ведь не выступаю…       — Ген, ты административная единица! Одна Татьяна Фёдоровна с кучей желающих выступить не справится.       — А так ли прямо там куча? Если б правда было много выступающих, то, думаю, я пораньше и побольше бы услышал об этом празднике.       — Так там малышня одна выступает, — громко шепнул сидевший рядом Марат.       — Тем более! Что мне делать в их обществе?       — Как это что! — возмутилась Лилия. — Ты ведь собираешься потом быть учителем, вот, будет уже опыт организации культурной деятельности… Я вообще думала, что, учитывая положение твоей мамы, для тебя сейчас взаимодействие с «малышнёй» очень даже актуально!       — Ах! У тебя что, будет… — восторженно повернулся к нему Потёмкин, устав вызволять Леденцова из полудрёмы. — Будет братик или сестрёнка?       — Сестра, — сглотнул Геннадий. — Только вот чему тут радоваться, я не понимаю.       — Ты что, это же здорово! Мы с папой, когда у нас Алёнка рождалась, пять часов в роддоме просидели, так радовались, когда она вылупилась!       — Угу, пока твой папа не понял, что это не его дочка, — угрюмо повернулся к нему Леденцов, не поднимая головы.       — Ой, ну это потом уже было! — в голосе Потёмкина прозвучали обидчивые нотки. — А пока… а до этого нам так нравилось с ней возиться! Это ведь, понимаете, получается, совершенно новый человек, практически пустой, которому ты должен всё-всё рассказать и показать…       — Всё равно не разделяю твоего энтузиазма, — невозмутимо приподнял брови Геннадий.       — Ну, тебе уже, наверное, поздновато сестрёнку делают. Меня Алёнка всего на пять лет младше, так что мы почти всю жизнь вместе, и знаешь, как мне нравилось помогать ей расти?       — Она ж тебя ненавидит, — неожиданно грубо буркнул Леденцов.       — Да что с тобой сегодня, Сежк? С чего ты взял?       — Ты сам говорил, — он лениво приподнялся над партой. — И я не только про твою сестру, тебя вся твоя семья ненавидит, ты даже в школу так рано приходишь просто потому, что тебе не хочется с ними долго оставаться.       — Сежк… — Потёмкин нерешительно запнулся и дальше продолжил совсем неубедительно. — Ты у меня дома не был… в смысле, был только, когда я был один… так что ты не знаешь, как там и что!       — Вот именно, я был у тебя только тогда, когда ты был один. К своей семье ты меня даже приглашать боишься… Ну ладно, теперь мне этого вообще не надо, — Леденцов состроил ухмылочку, встал из-за парты и вышел в коридор — ну разумеется, к Орехову. Потёмкин не стал его останавливать и возражать ему, только как-то очень заметно поник: всё сказанное Леденцовым было правдой, но он сам так боялся в это верить, что предпочитал не замечать; а тут ещё Леденцов ударил его по самому больному — ну конечно, он ведь очень хорошо знал его уязвимые стороны.       — Ладно, пойду к этим артистам, — Геннадий всё так же невозмутимо поднялся и тоже направился к двери. — Марат, ты со мной?       — А? Да это ж больше тема отдела культуры.       — Ладно, сейчас Лолу с Женей выцеплю…       Лола и Ким, будучи более активными во внеклассной жизни и более исполнительными, были уже в кабинете МХК вместе с ТФ и несколькими ребятами из младших классов.       — О, явился не запылился наш мэр! — всплеснула руками ТФ. — Значит. Нужно будет на следующем уроке обойти все классы, сделать объявление, чтобы те, кто желает выступить, приходили в пятницу на прослушивание.       — Ну так у вас тут уже состав приличный, — Геннадий кивнул на детей, явно не желая заниматься той дрянью, что предлагала ему ТФ.       — Ты чего? Какой концерт на пять номеров? Нужно побольше вызволить. Ты, главное, убеждай вот прямо получше, а то ко мне сюда только маленькие рвутся, из старших никого не найдёшь!       — Почему же, — улыбнулся Ким, — а мы с Лолой?       — Самые лучшие Дед Мороз и Снегурка, — хихикнула та.       — Нет, ну вы — это ладно…       Геннадий покосился на них: что, неужели они собирались принимать участие в этой фигне? ТФ ещё что-то поразглагольствовала, то перед ним, то перед младшеклассниками, пока не прозвенел звонок и Геннадий не был вынужден отправиться с Кимом и Лолой в триумфальное шествие по кабинетам.       Прямо на выходе его остановила вдруг одна девочка с длинными белыми волосами, завязанными в высокий хвост.       — Дяденька мэр!       — Да какой я тебе дяденька, я тебя старше лет на пять всего! — Геннадий присел перед ней. — Чего тебе?       — Ну ты просто выглядишь очень по-взрослому! — Лола и Ким позади расхохотались. — Понимаешь, я хочу выступить с номером, а Мария Ивановна не разрешает.       — М… — Геннадий для виду кивнул: на самом-то деле ему вообще не хотелось вникать в проблемы какой-то мелочи, ещё и девчонки. — А что говорит, ну, как аргументирует?       — Э… Ну, я хочу спеть песню из «Холодного сердца», «Let It Go». А Мария Ивановна говорит, что нехорошо на английском петь.       — Так там же русский перевод есть, — сказал Ким, — ну, как она у нас в прокате звучала.       — Да ладно, хочет на англе — пусть поёт на англе, — на миг повернулся к нему Геннадий. — Мне вообще непонятны вот эти движения из-за языка все… Короче! Поговорю я с твоей Мариванной, будешь петь так, как хочешь.       — Спасибо! — девочка лучезарно улыбнулась и рванула на урок. А Геннадию теперь надо было ещё и разобраться, кто вообще такая была эта Мария Ивановна.

***

14 декабря 2016

      Весь третий этаж заливало ярким дневным светом, отражавшимся от искристого снега и ровной небесной лазури. Всего две недели оставалось до конца второй четверти — и ровно год миновал со смерти Серафима. Потёмкин не стал напоминать об этом Леденцову: тот наверняка это хорошо помнил и сам, однако до сих пор отказывался выслушать его или немцев и узнать о видении Анки. Хотя… что это изменило бы? Да, возможно, просто Анка оказалась тоже восприимчива к мистическим сущностям, и одна из них решила примерить на себя образ Серафима — но что с того было Леденцову? Анка присылала в беседу свои заметки о том, что ей удалось выведать у медсестры, но Потёмкин прочёл их только мельком: его пока что заботило другое. Он без конца вспоминал субботу, когда ему посчастливилось хоть на миг увидеть того, прежнего Леденцова, и к нему сразу возвращалась наивная надежда, что где-то внутри Леденцову вовсе не хотелось его отвергать и ссориться с ним. Ему просто, будто Каю из «Снежной королевы», попал острый ледяной осколок в сердце — и Потёмкин чувствовал, что обязан был его извлечь. И не просто освободить дорогое сердечко от инородного предмета, но и залечить его, когда из него заструится кровь, когда Леденцову станет невыносимо больно и тяжело, и Потёмкин должен будет старательно вытирать ему слёзки до тех пор, пока тот не поймёт, что это и было долгожданное облегчение.       В его мыслях это звучало, конечно, красиво и сказочно — он не умел представлять иначе. В реальности же он проворонил Леденцова сразу, как только закончилась вторая пара информатики, и в одиночестве пошёл на историю. Все эти кабинеты были на третьем этаже, и Потёмкин до истории решил ещё пройтись до микроволновки и разогреть себе еду. Издалека он увидел толпу пяти- или шестиклашек, возившихся у подоконника, и сперва обрадовался даже: он и не ожидал, что так много людей будут пользоваться его подарком. Однако, подойдя ближе, он ахнул: эти мелкие хулиганы просто по очереди хлопали дверцей, снова открывали, пытались прокрутить диск, снова хлопали, и всё с таким каким-то злорадным смехом, а кто-то потянулся уже разогреть там жестянку с колой…       — Отойдите! — испуганно прикрикнул на них Потёмкин. Из толпы всего пара человек взглянули на него и тут же отвернулись, остальные вообще проигнорировали. — Сломаете же! Это вам не игрушка! — он, распихивая их, кинулся ближе к микроволновке и отобрал у мальчугана колу. — Банки вообще разогревать нельзя, они могут взорваться!       — Отдай, это моё вообще-то! — тот бросился отбирать жестянку.       — А прикиньте, мы бы школу взорвали, а завтра нам уроки отменили бы? — засмеялся кто-то из толпы.       — Не отдам! — Потёмкин вознёс руку выше. — Пока ты не знаешь, как с такими вещами обращаться…       — Я родителям скажу! И директору тоже!       — А я твоим родителям и директору скажу, что ты… — начал Потёмкин, как вдруг сбоку раздался оглушительный треск. Он перевёл взгляд и замер: эти паршивцы сумели достать диск из микроволновки и уронили его на пол!       — Да вы…       — Валим! — ребята все бросились врассыпную, мальчик с колой всё-таки выхватил её из руки Потёмкина, ибо ему не до того уже было, и, когда толпа рассеялась, он вдруг различил позади неё Леденцова. Он медленно подошёл и поковырял ногой одну из стекляшек.       — Сежка… — с придыханием вырвалось у Потёмкина. Он растерял разом все свои мысли и просто застыл, опустившись на коленки перед грудой осколков.       — А ты думал, что не так всё выйдет? — мрачно спросил Леденцов.       — Я… не думал…       — Так или иначе, я рад. Наконец-то ты отстанешь от меня.       По сердцу Потёмкина словно прошлась вторая ударная волна.       — Но я же хотел как лучше, — вздохнул он. — Хотел, чтобы… тебе всё тёпленькое…       — Ну хватит! — Леденцов резко приблизился к нему и схватил за жилетку. Потёмкин через силу поднялся. — На тебя уже смотреть даже смешно, тебя даже пятиклашки не слушаются!       — М-можно подумать, они кого-то другого послушали бы!       — Зачем ты вообще её сюда притащил? Твои инициативы тут нахрен никому не сдались! Все тут уже поняли, что ты ненормальный, поэтому и не слушают, а только смеются с тебя…       — Сежк, ну я правда хотел как лучше! — чуть не всхлипнул Потёмкин.       — …Тебя даже в классе никто уже не слушается: поняли уже, что ты жалкий, так ещё и больной!       — Хватит! — Потёмкин весь раскраснелся и, сам того не желая, отпихнул Леденцова от себя. — Тебе самому-то нравится, во что ты превратился? С этим Ореховым!..       — В нормального человека я превратился, а не в жалкое уёбище вроде тебя!       — Хватит! — чуть не заорал Потёмкин и помчал мимо Леденцова вниз, по пути чуть не сбив Лилию, которая как раз вышла наконец проверить, что за звон и грохот был слышен в коридоре. Потёмкин не разбирал, куда он бежит, и ноги сами принесли его в медпункт, который по счастливому стечению обстоятельств оказался открыт. Ну надо же, медсестра в кои-то веки появилась здесь! Потёмкин, не глянув даже на неё, тут же рванул в комнату с кушеткой, рухнул на неё и свернулся калачиком. Безумно хотелось плакать, как же безумно хотелось плакать, но слёзы всё не выходили, уже несколько лет не выходили! Напряжение внутри росло, сдавливая ему горло.       — Ты по какому праву врываешься? — забежала к нему разъярённая медсестра. — Что с тобой? — Потёмкин ничего не мог ответить. — Безобразие! Не разулся даже! Ты из какого класса?!       — Десятый! — вырвалось у Потёмкина, и он закрыл руками лицо.       — Господи! Десятый! У меня первоклашки так себя не ведут, когда им прививки делают! — медсестра, громко цокая каблуками, покинула медпункт — видимо, искать директора или классрука.       Потёмкин сжался ещё сильнее. Грёбанные младшеклассники! Разбили словно его самого, и всё внутри с треском посыпалось. Ещё и Леденцов… Как будто это был не он вообще! Да, он много раз кричал на него, колотил кулачками, но Потёмкин знал, что это он просто временно капризничал или пугался чего-то очень сильно. Раньше было достаточно взять его за ручки, прижать к себе, погладить — и через минуту уже смотрела на него прежняя милая рожица, только ещё и страшно смущённая. Но разве помогло бы это теперь, когда он его к себе даже близко не подпускал? Господи, оказаться бы ещё хоть разочек в том моменте, когда Леденцов сжимал его руку в обморочном состоянии! Пусть бы он сжал её снова так сильно, что раскрошил бы ему кости!..       — Вадим! — к нему забежал перепуганный ТН и присел на пол перед кушеткой. — Что с тобой?       — Он ворвался просто, ничего даже не сказал, что с ним! — продолжила гудеть медсестра.       Потёмкин различил, как дверь медпункта открылась ещё раз.       — Тафгиль Назарович, вот вы где, вы знаете, что произошло? — голос ТФ.       — Там ведь пораниться могли, — голос Лилии.       — Не надо было вообще разрешать эту бандуру сюда приносить…       — Никто не пострадал вроде…       — Но это ж убирать кому-то надо!       — Ну он вот пусть и убирает!       — Такому риску здоровье детей подвергать!       — Да замолчите вы! — рявкнул на всех троих женщин ТН. — Я сам уберу, если надо, Вадима только не трогайте!       В коридоре разразился противным звоном школьный звонок; ТН захлопнул дверь в комнату и снова присел перед Потёмкиным.       — Вадим, — тот нерешительно убрал руки с лица. — Что такое?       — Простите, Тафгиль Назарович… Это я всё.       — Да нет тут никакой твоей вины!       — Есть, — Потёмкин мотнул головой и приподнял туловище, свесив ноги с кушетки. — Это я… не смог их…       — Тихо, тихо, — ТН присел рядом. — Ты, в конце концов, такой же ученик, как и они, и ты вовсе не обязан за ними следить и их воспитывать.       — Я просто не понимаю, — Потёмкин нервно зацарапал пальцами по бёдрам. — Я ведь правда хотел как лучше… Но почему из всего, к чему я притрагиваюсь, получается плохо? Меня правда никто не слушает… ни в классе, ни вообще…       — Ну, не надо на себя наговаривать, — ТН положил ему руку на плечо. — Просто результаты зависят не только от тебя, ты не можешь повлиять на всё на свете. Помнишь, что я тебе говорил? Лишнюю ответственность надо с себя снимать… — похлопал немного. — Давай я с Лилией поговорю, чтобы ты хотя бы урок тут отлежался? — Потёмкин растерянно закивал. — Постарайся только много не думать.       Знали бы вы, насколько невыполнима ваша просьба, Тафгиль Назарович! Он ушёл, а Потёмкин снова забрался с ногами на кушетку — и вспомнил почему-то, что точно так же лежал на ней когда-то Леденцов. Это же исторический был день, можно сказать: тогда он впервые подержал его на руках, придумал ему прозвище «Сежка», впервые увидел, как смешно и испуганно он кушает. Что же Леденцов сейчас так жестоко лишал его возможности наблюдать за этим?..       В животе неприятно потянуло, и Потёмкин снова встал и закопошился в рюкзаке в поисках судочка, которому так и не выпала честь сегодня быть разогретым. Едва он расположился более-менее удобно на кушетке, дверь в медпункт, а затем и в комнату скрипнула.       — Привет, — заглянувшим оказался Шваб. — Приятного аппетита.       — Спасибо, — Потёмкин потупил взгляд: наверняка он выглядел очень нелепо после всей этой истории с микроволновкой. Однако Шваб про неё даже не заикнулся, а, усевшись рядом, сразу перешёл к сути:       — Слушай… мы тут послезавтра к Анке пойдём все, у неё ДР. Она нам разнылась уже, какая она бедовая: что в том году отметить не получилось после Серафима, что теперь вот… Надо, короче, ей прямо праздник устроить. Ты тоже приходи — а ещё нам потребуется твой кулинарный талант!       — Помочь что-то приготовить? — Потёмкин немного оживился.       — Ну да, там сегодня её муттер к моей придёт, будут думать, что лучше сделать, так что тебя сегодня тоже ждём!

***

      Как же вовремя подвернулся Шваб с его предложением! Потёмкин просидел у него до самого вечера, составляя с его и Анкиной мамой план завтрашней готовки, а ещё фрау Шваб дала ему попробовать сделать несколько петелек на шарфике, который вязала. На обратном пути Потёмкин попал под мягкий, неторопливый снег, и ему показалось, что он почти оправился. Одно лишь смущало его: в списке гостей Шваб даже не предположил наличие Леденцова. Сказал, что он всё равно откажется. Потёмкин внутренне понимал, что это была правда: Леденцов и до знакомства с Ореховым на вылазки с немцами собирался очень неохотно, а теперь… Проходя мимо ставшей особенной урманской хрущёвки, Потёмкин машинально бросил взгляд на окошко на втором этаже. Там горел жёлтый свет — интересно, чем там был занят Леденцов, о чём думал? Потёмкин едва не порвался заглянуть в гости, но тут ему пришла смска от мамы, полная волнительно-требовательного тона. Нужно было скорее возвращаться домой — и он согласился, что являться к Леденцову без приглашения было бы правда уже слишком…       С самого порога квартиры Потёмкина встретил беспорядок неясной причины. Татьяна быстро вышла из гостиной, едва услышала скрип ключей в замочной скважине.       — Ну наконец-то, Вадь, ты где ходишь-то, — голос её, слава богу, был не очень строгий, скорее недоумённый.       — Да так. К Роде ходил, я же писал тебе, — Потёмкину повезло, что про Шваба и компанию мама знала ровным счётом ничего подозрительного и пока что верила его рассказам про то, что они все совершенно нормальные ребята.       — Проходи, будешь помогать искать, — она повела его в гостиную, где располагалась дверь на переворошенный балкон. — Я, главное, вообще не представляю, куда она могла пропасть. Только летом ведь прибиралась здесь…       — Кто, мам?       — Микроволновка наша старая, помнишь? Мне женщина написала сегодня, хочет купить.       Потёмкин застыл у балконной двери, не решаясь через неё переступить. Чёрт, ну почему именно сегодня? Он, конечно, сам был виноват, что взял эту треклятую микроволновку без спроса, но…       — Ну, чего стоишь-то? Помогать будешь или мне тут всё по второму кругу?       — А… ты в других комнатах смотрела? — зачем-то спросил Потёмкин.       — Ну смотрела, разумеется! Но там ведь не так много места, чтоб она поместилась, ты ж сам помнишь, там большая коробка-то… Да и не перекладывал её никто!       — Мам, ты не сердись только… — Потёмкин опустил голову, боясь встретиться взглядом с Татьяной, которая, как он ожидал, должна была сейчас просто рассвирепеть. — Это я её… Просто, понимаешь, у нас ведь столовая с начала четверти не работает, вот я и… Я в восьмой школе видел!       — Вадь, ты что, обалдел, что ли? — она глянула на него поверх очков; пока что без признаков приближавшейся истерики. — Такую дорогую вещь — и школе за просто так отдавать, ну уж нет! Ладно, давай, помоги всё на место поставить, завтра притащишь её обратно.       Потёмкин сделал шаг назад в комнату и уже взялся за ближайшую коробку, вынутую с балкона, но вдруг понял, что, если он будет оттягивать момент чистосердечного признания, микроволновка от этого не починится, да и новый диск за один день он точно найти не сможет. Кому вообще придёт в голову продавать один только диск от микроволновки? Или микроволновку без диска?       — Не получится, мам, — он перетащил коробку на балкон, всё ещё не глядя на Татьяну.       — Что значит — не получится? Раз ты её туда донёс, значит, и обратно принесёшь, я Николаю Николаичу, если что, объясню.       — Просто… ну… завтра её уже на утилизацию отправят.       Что-то выпало из рук Татьяны, с грохотом ударившись о пол.       — Я так и знала! Вадь, вот что тебе на месте не сидится всё? Нельзя ж такую дорогую технику абы где в школе ставить — вот, пожалуйста, сломали! Я так и знала!.. Ну, чего ты молчишь? Что мне покупательнице писать? Извините, мой непутёвый сын решил притащить её в школу и её сломали там? Чего ты молчишь?       — А что мне сказать, разговорами я её тебе не верну, — буркнул Потёмкин.       — И вместо того, чтобы матери помогать, он, значит, по друзьям до поздней ночи шляется!       — Так попросила бы мужа своего помочь.       — Это что за тон?! — вскрикнула Татьяна, хотя Потёмкин в свою фразу даже никаких эмоций толком не вложил. — Володя поехал Алёнку из музыкалки забирать, если ты ещё, конечно, помнишь, что она туда ходит! Она-то, в отличие от тебя, старается, учится, а не гуляет не пойми где! А ты? На городе даже по английскому никакое место не занял! У тебя что на уме-то вообще, Вадь?       Потёмкин молчал, продолжая вместе с ней загружать балкон. Татьяна уже переступила черту: теперь всё, что бы он ни сказал, обрекалось быть подвергнутым критике и недовольству. И, словно выискивая, к чему ещё можно было придраться, она, закинув с грохотом очередную коробку, выпалила:       — Ты бы хоть на своей полке в холодильнике убрал! Что у тебя там вечно эти… контейнеры по три, по четыре дня стоят! Нельзя им столько долго стоять!       — Можно, они ещё хорошие, — вырвалось у Потёмкина. Чёрт, он же пообещал себе молчать…       — Что у тебя за привычка странная вообще? Разве нельзя сразу просто готовить поменьше, скажем, на два дня, а не на сколько там у тебя получается? Я ещё и не пойму, как они у тебя, материализуются, что ли, из ниоткуда… Утром открываю — их нет, вечером — они уже есть…       — Я просто для Серёжи готовил ещё, на случай, если он согласится поесть, — Потёмкин передумал и решил дать матери выместить весь свой яд на себе. Что ему, на самом деле, было уже терять? Раз она начала ругаться — так до ночи теперь не остановится, а так хоть Алёнке с её папой достанется меньше, если вообще что-то достанется.       — А, так вот оно что! — протянула Татьяна: имя Леденцова давно стало для неё красной тряпкой. — Всё с Серёжей этим носимся, ну, понятно… Я тебя, кажется, предупреждала, чтобы ты с ним поосторожнее был! Чего ты опять лезешь к нему? Не видишь разве, что нифига он не ест того, что ты приготовил?       — Но один-то раз я его выручил; он, между прочим, чуть в обморок…       — Один раз! Господи, Вадь, я всегда считала, что ты у меня умный, а ты то ли намеренно не слышишь меня, то ли… Я тебе говорила, какая мамаша у него? Злая, дикая, как собака, и он, судя по рассказам твоим, не лучше! Яблоко от яблони, сам понимаешь! Она мне тогда прямым текстом сказала: мой сын дружить не умеет, так что никакой дружбы у вас там нет.       — Неправда! — Потёмкин вскинул наконец голову. — Всё он умеет, ты просто не знаешь! Его мама сама за ним не смотрит и не знает, что у него в жизни творится, а он вообще-то очень хороший!       — Покричи ещё тут мне! Я надеялась, что ты за это время хоть немного начнёшь в людях разбираться…       — Да разве можно разобраться в человеке, если ты его не видела даже ни разу? Почему ты из всего, что я о нём говорю, вычленяешь только плохое; я ведь много раз говорил тебе, какой Серёжка добрый, заботливый и понимающий…       — Ой, хватит уже! Как будто мне разговаривать с тобой больше не о чем, кроме как об этом твоём Серёже!       — Всё равно он самый лучший, и ты меня не переубедишь, — хмыкнул Потёмкин и отвернулся. Как будто это совершенно не Леденцов втаптывал его сегодня в грязь, когда ему и без того было очень плохо и досадно…

***

17 декабря 2016

      Процессия из лицеистов-прогульщиков и Арины прошла до дома последней, где и разделилась: Геннадий, Виноградский и, собственно, Арина поднялись к ней в квартиру, а Пионтковский, Лола и Ким отправились в кафешантан. Да, эти двое тоже отпросились с физ-ры под предлогом репетиции новогоднего концерта, хотя она сегодня не планировалась. Вчера они с Геннадием до вечера просидели в актовом зале, представляя себя наставниками из шоу «Голос» и решая, обернуться или нет к очередному желавшему выступить на празднике. У Геннадия до сих пор голова гудела, перемешивая мотивы детских новогодних песен, будто вязкое суповое месиво, вылавливая то одну, то другую в поисках нормальной, но все они оказывались одинаково противными. А теперь его тащили в импровизированную Аришкину студию, и ему предстояло слушать ещё и то, как Виноградский будет записывать свой рэпчик…       Геннадий до этого был уже здесь: они с Ариной пытались как раз записать биты в какой-то бесплатной программе для макбука, и он всё сетовал, что у неё не было настоящего, физического, так сказать, синтезатора, и ему приходилось «играть» на компьютерных клавишах. А потом они часами рылись в библиотеке синтов, споря, какой подойдёт лучше, хотя у Геннадия, наверное, особого права спорить не было: он-то с русским рэпом познакомился лишь на этой неделе, да и то не по своей воле.       Итак, Арина подвела Виноградскому микрофон, завесила стены своей маленькой комнатки листами для звукоизоляции — пусть первый опыт, но он должен был бы быть всё-таки на уровне, тем более что благодаря Аришкиному брату этот уровень был им доступен.       — Так, ну давай сначала посмотрим, — предложил Виноградский, — как оно на бит вообще ляжет… — и, достав одну из своих школьных тетрадок, где писал великие тексты, включил одно из записанных Ариной и Геннадием творений.       Заиграл ненавязчивый луп, по ощущениям как будто свежий и акватический, с лёгким скрежетом хэтов, и, когда они дополнились другими ударными дорожками, Виноградский вступил:       — Заработал и поднялся,       Хочешь что — себе позволь,       Вся житуха как по маслу ‐       Пар и пропиленгликоль,       Чтоб позволить себе сучку,       Мне не надо много слов —       Я ныряю, когда скучно,       В омут — достаю улов.       Она пахнет как клубника,       Похотью в её глазах,       Жопа в белых скинни джинсах       И помада на губах,       Любит одеваться стильно       И ведётся на мой шмот,       Дважды в день берёт стабильно       Атомайзер прямо в рот…       Пауза. Геннадий прикрыл лицо ладонью, не желая показывать самому себе, что знает этого человека.       — Так, тогда это во второй куплет откинем, а сейчас бридж заебашим, — Виноградский сделал какие-то пометки в тетрадке, откашлялся и продолжил дальше, крича в микрофон:       — У меня в карманах много нала! Живу так, что хочется сначала! Снова дым и стоны над кроватью! Она заряжает мне девайсы!       — Крутяк, мы потом эхо ещё в конце каждой строчки добавим, — воскликнула Арина. — У меня там вообще куча эффектов для голоса…       — Дисторшн надо какой-нибудь. Так, сейчас самое главное опробуем… Припев! — Виноградский снова нажал клавишу воспроизведения.       — Она парит только       Мою электронку!       Каждый день как омут — завтра повторится снова! Ай блять, сейчас, — он поставил вновь на паузу. — У меня же, если повторять ещё раз, слово «снова» залезет на «она», точнее, наоборот…       — Так мы один раз запишем, скопируем и пододвинем, ты чего, — приободрила его Арина.       — А, ну тогда чётенько! Блин! — Виноградский восторженно отпрянул от макбука. — Я уже прямо представляю, как мне вся публика кафешантана подпевает! Она парит только! Мою электронку! Та-ра-та-тара-ра… Охуенно!       Геннадий протёр лицо руками, стараясь абстрагироваться от самого себя и успокоить себя тем, что он ввязался в это только лишь ради того, чтобы получить хотя бы что-то с выступлений Виноградского. Чтобы повербанк купить хотя бы: он сейчас ему, конечно, особо нигде и не пригодился бы, но мало ли что, с ним было бы как-то всё-таки спокойнее.       — Кстати, — Геннадий решил внести долю прагматизма в разговор, — ты как думаешь это всё… ну… до хозяина кафешантана-то донести?       — На каком носителе, ты имеешь в виду? — уточнила Арина.       — А, ну… — Виноградский забегал взглядом по комнате. — Да ВК у себя загружу, а там приду, дам послушать. Чего там, один фиг, дисками и флэшками сейчас никто уже не пользуется… Так, поехали дальше! Второй куплет!..

***

      Весь день Леденцов сокрушался, что за чёрт дёрнул его с утра проверить ВК — как будто там могло быть что-то важное, как будто ему было дело до бездумных девчачьих разговоров в беседе класса, как будто Орехов за почти два месяца не уяснил, что Леденцову не нравятся переписки. Нет, зачем-то рука сама нажала на злосчастную иконку, и его взору предстало то, что скомкало и перекрутило его изнутри. Фото со дня рождения Анки в больнице, где были ещё ДВ, Шваб, Лихтштайнер, Потёмкин, фрау Шваб и фрау Фогель (мама Анки то есть). Сердце раздирало от зависти. Почему они даже не подумали о том, чтобы пригласить Леденцова? Да, он, конечно, отказался бы, да, ему уже практически стало противно их общество — но как всё-таки хотелось бы, чтобы они о нём хотя бы вспомнили! Не звали, не тащили, а просто спросили бы: пойдёшь? Но нет, они просто собрались втихую своей сплочённой компанией, ещё раз как бы напомнив Леденцову, что он в любой группе людей — как собаке пятая нога.       Зависть. Всю жизнь она изъязвляла, разъедала его изнутри, мутила ему кровь, тянулась за ним по пятам, и он никуда не мог от неё деться — словно с него, пока он шёл по дороге жизни, сочились отвратительные чёрные чернила, отпугивая всякого, кто приближался к нему. Если бы всех людей в мире поделили на семь групп по самому преобладающему в них смертному греху, то Леденцов, несомненно, оказался бы в группе зависти. Он ломал чужие игрушки, рвал чужие рисунки, раздербанивал чужих снеговиков — что только ни делал, едва только видел, что у кого-то что-то было лучше. Хотя это были, конечно, просто вещи — гораздо больнее становилось, когда Леденцов наблюдал чужие дружеские взаимоотношения, слышал, как другие искренне смеялись, улыбались, радовались вместе. Такое разрушить ему было уже не под силу, так что оставалось только сидеть и едко ненавидеть себя и весь мир вокруг.       Наверное, именно поэтому — чтобы попытаться доказать себе обратное, доказать, что своя компания у него тоже могла быть — он принял сегодня предложение Орехова уйти с четвёртого урока в кафешантан. У 10А была физ-ра, у 9Б — ОБЖ, да и на оставшиеся уроки можно было спокойно забить, так что ряды прогульщиков в этот день пополнились ещё двумя.       Идти нужно было по самой окраине Урманского леса, и это, на самом деле, очень пугало Леденцова, хоть и в свете полуденного солнца это был самый белый, добрый и уютный лес, будто из сказки, а кафешантан как раз обозначал границу самой оживлённой его части. К дальним окраинам его никто не собирался вести — а всё равно было страшно. На Урманском лесу, можно сказать, заканчивался Яндск в своём северо-западном направлении: его пересекали только шоссе и железная дорога до ГГ, а за ними простиралось далеко-далеко сплошное хвойное полотно, растекаясь огромным чёрным пятном по карте Голубоградской области. У Леденцова с этими местами были связаны всего два воспоминания: как его сюда водил Серафим к заброшенной воинской части, и тогда ему пришлось даже накурить Леденцова, чтобы тот не трепыхался от страха, и как Потёмкин рассказывал ему, что дважды встречал тут какого-то чертёнка, позаимствовавшего образ Леденцова из его головы. Это было, конечно, не то, что стоило рассказывать Орехову, так что тому оставалось лишь недоумевать, чего Леденцов так трясся, пока они шли по посыпанным песком тропинкам мимо лыжников и собаководов.       — Да ты не ссы, — похлопал он его по плечу, когда они подошли к кафешантанскому крыльцу. — Понимаю, ты, наверное, в таких местах сроду не бывал, но всё ведь бывает в первый раз! — и потащил Леденцова в эту пропахшую пивом, рыбой и морозной древесиной избушку.       Они сразу поднялись на второй этаж, где за традиционным столиком сидели уже Лола, Ким и Америков, тоже чудесным образом свинтивший с физ-ры.       — О, кто пришёл! Присоединяйтесь! — приветственно замахала руками Лола.       — Так, Серёг, как у тебя с алкоголем дела обстоят? Не, не у тебя, Америков, — усмехнулся Орехов, поковыряв стоявший на столе буклетик с ассортиментом зимних настоек. — Пробовал хоть раз?       — Да, — Леденцов нерешительно кивнул. Он старался особо не смотреть по сторонам: он действительно был в подобном месте впервые в жизни и боялся, с одной стороны, показаться необразованной деревенщиной, что взирает на любую новую обстановку с восторженно раскрытым ртом, а с другой — обнаружить ещё что-либо страшное, что окончательно выведет его сегодня из себя.       — И что, как? — продолжал допрос Орехов.       — Н-нормально? — ответил Леденцов с какой-то как будто вопросительной интонацией. — Но разве это не очень с твоим здоровым образом жизни вяжется?       Весь стол с чего-то загоготал.       — Так есть, понимаешь, разница между тем, чтобы бухать и чтобы просто культурно выпивать в хорошей компании. Ладно, давайте начнём с лайтового…       Орехов заказал светлое пиво и, пока одиннадцатиклассники угорали, вспоминая вчерашние предконцертные прослушивания, разлил его двум пластиковым стаканчикам и предложил Леденцову. Тот послушно попробовал — и еле смог сглотнуть. Дерьмовее пойла ещё поискать надо было: кислое, газированное, отдающее неприятной горечью; он инстинктивно прикрыл рот рукой, почувствовав, что его вот-вот стошнит.       — Ты чего? Не зашло? — склонился над ним Орехов, а он и пошевелиться боялся, будто любое движение могло в ту же секунду разблокировать ему рвотный рефлекс.       — Если надо это самое, — подсказала Лола, — то это справа от лестницы, в закуточке таком.       Леденцов закивал и неуклюже вышел из-за стола. Кажется, эта же самая Лола захихикала ему вслед — ну а что? Если ему действительно стало дурно?       Сплюнув всю мерзость в раковину и прополоскав рот, Леденцов поплёлся прочь из туалета, всё ещё не зная, правильно ли он сделал, придя сюда, или ему стоило немедленно свалить теперь. Едва он закрыл за собой дверь — перед ним материализовались четверо мужиков, весьма суровых на вид: крепкие, коротко постриженные, все, как на подбор, в вязаных свитерах и лёгких кожанках.       — Вот-те на! — пробасил один из них. — Это чё такое?       — Ты из этих, что ли, будешь?       Леденцов перепуганно вжался спиной в деревянную стену позади себя.       — Чего молчишь? Язык проглотил?       — Ты пацан вообще или кто?       — За такое, брат, и получить можно, — один сделал шаг в сторону Леденцова; тот ещё сильнее скукожился, плечи предательски задрожали, а от страха вымолвить хоть что-то стало действительно невозможно.       — Так он, может, слепой, видишь же, в очках!       — Ты что, потерялся, значит? Ну, мы тебя сейчас быстро отведём куда надо.       — Что за столпотворение, пробку не создаём, — послышался за ними знакомый голос — немного приподнятый, вальяжно-безразличный. К ним вышел Пионтковский, ловко протиснулся между мужиками и встал рядом с Леденцовым. — Ну? Чего уставились? Идите по своим делам, а парнишу не трогайте, он со мной. А если я узнаю, что на нём хоть царапина из-за вас осталась — будете вместо пива хлебать мою ссанину, а потом ответите перед Михал-Иванычем!       Имя последнего как будто серьёзно подействовало на мужиков: их лица сменили выражения с агрессивных на настороженные.       — Ладно, брат, извиняй, — тот, что стоял впереди, пожал руку Пионтковскому и увёл остальных обратно в зал. Леденцов только сейчас вышел из паралича, и руки его дёрнулись, прижавшись к рёбрам, будто у испуганного динозаврика. Пионтковский отправился снова к себе за стойку, и Леденцов нерешительно вымолвил ему вслед:       — С-спасибо.       — Спасибо, — передразнил Пионтковский, повернувшись к нему. — Ты тоже святая простота, блин! Не знаешь, как с такими разговаривать надо? — Леденцов помотал головой. — Агх, ладно. Не хватало мне ещё, чтоб из-за тебя тут мордобой начался.       Пионтковский ушёл, а Леденцов окончательно убедился: надо было сваливать, да как можно быстрее. Зря он согласился придти сюда — будто мало было ему подтверждений, что ни в одном человеческом обществе он нафиг не нужен! Он бросился обратно к столу, всё ещё на ватных ногах, забрал молча рюкзак с паркой и полетел вниз по лестнице, оставив Орехова с одиннадцатиклассниками в полном недоумении.       — Чего это с ним? — спросила Лола.       — Да хрен его знает… Ладно! — беззаботно улыбнулся Орехов. — Сейчас я что-нибудь посущественнее возьму.       И отправился к барной стойке, где уже образцово натирал стаканы Пионтковский.       — Слушай, Пионт, сооруди-ка нам сет настоечек вот этих, что ли.       — На уроки иди, малышня, — тот насмешливо покосился на него, — а не настоечки распивай.       — Э, э, ты чего?       — Брось, я шучу. Любой каприз за ваши деньги.       — Вот это уже другой разговор!       — Вас там пятеро?       — Четверо. Леденцов, пидрила, сдристнул куда-то, даже свою долю не оплатил.       — Чего ты его вообще сюда привёл, — вздохнул Пионтковский без особого интереса. — Он же дальше дома своего не суётся никуда.       — Да тут… — Орехов сдержанно засмеялся. — Я, блин, сам уже не знаю. Он пришёл-то ко мне такой заряженный вроде сначала: давай, мол, Орехов, делай из меня нормального человека, надоело мне со сбродом всяким водиться! Я его там, значит, инструктирую, то да сё, ну, ты заметил, он хоть в начале четверти на человека стал малясь похож. Потёмкин его в ахуе, немцы в ахуе, я реально сначала думал, что это может куда-то привести и что-то может получиться. Но, блин, не… Таким людям, им, наверное, с рождения на лбу написано, что они как ненормальными родились, так ненормальными и помрут.       — Ну а чего ты хотел, он же в психушке лежал, значит, там серьёзные отклонения какие-то, которые на одном энтузиазме не исправишь, — апатично произнёс Пионтковский, разливая аккуратно настойки. — А чего ж ты не отпустишь его тогда?       — Не знаю. Прикольно, наверное, наблюдать за всем этим. В смысле, нет, я же не бесчеловечный додик какой-то… но, скажем, что я этим могу Потёмкина лишний раз подопустить — это да, это мне нравится. Он меня ещё в пятом классе заебал, строит из себя великую невинность, а у самого тоже чердак течёт. И потом, я ведь выполняю всё ещё задание Кирилла! Немцы эти обрадовались, блин, что ваш литератор им кружок соорудил, но ничего, посмотрим, как они радоваться будут, когда я совсем им всю компанию раздербаню.       — Типа хорошо смеётся тот, кто смеётся последним? — ухмыльнулся Пионтковский, глянув поверх стойки, и тут же замер: вверх по лестнице прямо к нему нёсся Кропоткин.       — О, какие люди, — иронично заметил Орехов. — Ладно, Пионт, спасибо за настоечки, я пошёл…       — Пионтковский! — чуть не налетел на стойку Кропоткин. — Срочно! Что-нибудь!       — Так, осторожно, успокаиваемся, — помахал тот руками. — Ты пришёл место глянуть, где будешь выступать?       — Какое? А… да, это тоже, наверное, да, — Кропоткин размазал чёлку по лбу и расстегнул горчичную парку. — Ты прав. Мне нужно успокоиться.       — Тебе это, наверное, желательнее будет сделать чаем? — Пионтковский прикрыл глаза наполовину.       — Нет! Не напоминай мне больше про чай! Короче… — Кропоткин нервно забарабанил пальцами по стойке. — У меня нет сил уже эту Лилию терпеть. Сейчас вот история была, Бунташный век разбирали. Угадай, что эта стерва додумалась мне припомнить?       — Крёкшино?       — Разумеется, блять, Крёкшино! Всё! Я не могу так больше…       — Значит, будем что-то посерьёзнее? — ухмыльнулся Пионтковский.       — Максимально серьёзное!