#22

27 декабря 2016

      Погода внесла некоторые коррективы в план на оставшиеся дни этого года. Вечером в воскресенье поднялась метель, стремительная, морозная и колючая, да так плотно вцепилась в Яндск, что не отпускала его до середины понедельника. НН сжалился и, так уж и быть, разрешил лицеистам пропустить этот день, как то сделали ещё практически во всех школах. Многим это было даже на руку. Катерина ждала, пока Ульяна перебесится после её неожиданного визита в кафешантан и поймёт, что она хотела для своей дочери всего самого лучшего, опозорив её перед одношкольниками. Отец Ульяны вызвался эти два дня провожать её до лицея и обратно, так что личка Игоря долго разрывалась от паники и нытья, а сам он усиленно размышлял, как бы ему из всей этой ситуации выйти максимально красиво. Катерина меж тем подолгу висела на телефоне с Алисой: обе остались недовольны тем, что НН так и не стал ничего решать с кафешантаном, однако условились затевать что-то новое уже после праздников.       У Леденцова появился шанс отойти спокойно от всего произошедшего с ним. Он, как увидел сообщение Потёмкина в беседе о том, что уроков в понедельник не будет, так и не брал больше телефон в руки, а только лежал, сверля глазами сладкий подарок на своём столе и боясь на него сорваться, но зато почти что литрами вливая в себя картофельный суп, приготовленный Яниной. Потёмкин, как мама ни уговаривала его остаться дома, попёрся через весь город к Швабу — пешком, ибо транспорт, ясное дело, ходил плохо. По пути он задержался у заветного окошка, но различил там только задёрнутую шторку и пошёл дальше. Метель его не пугала: он крепко держался на ветру и очень плотно кутался в шарф и шапку-ушанку, так что только одни глазки и было видно.       Вторник ожидаемо получился несколько суматошным: мэрии пришлось прийти пораньше и установить коробку для подарков, которую они ещё два дня назад анонсировали в школьной подслушке, а потом им ещё нужно было совершить генеральный прогон сегодняшнего новогоднего концерта. Все суетились, бегали, словно эльфы на службе у Санты, так что здание лицея довольно быстро заполнилось теплом, отгородив себя от всё ещё мертвецки холодного воздуха снаружи.       Лола и Ким, одетые в нелепые сценические костюмы, решили воспользоваться небольшим перерывом под конец второго урока и сходить проверить почту: вдруг там уже появились какие-то подарки, которые тут же можно было бы и раздать — тем более, в праздничных образах это даже смотрелось бы эффектнее.       — Так, что тут у нас, — Ким открыл коробку, которую они с Лолой на выходных старательно украшали красной обёрточной бумагой с зелёными ёлочками и белыми снежинками.       — Я охранял! Никто не доставал ничего! — послышался из раздевалки голос Иваныча.       — О, ну кое-что уже есть! — захлопала в ладоши Лола. — Давай глянем, кому тут…       — Младшеклассники много понаделали, — усмехнулся Ким.       — А вот этот… Ле… Леденцову? — Лола уставилась на Кима умоляющим взглядом. — Ты хочешь к нему подходить?       — Ну, видимо, придётся, — тот пожал плечами.       — Сейчас, может, ещё кто из их класса тут есть… А! Настя!       — Ну смотри, мы можем с них и начать; у них сейчас будет история на третьем этаже, мы туда поднимемся, подождём их, а потом будем вот так спускаться и раздарим всем остальным!       — Ты мой лапочка! — Лола чмокнула его в щёку, и тут как раз прозвенел звонок на перемену. — Ну, погнали!       …Леденцов всё ещё чувствовал себя паршивей некуда. Из-за адского холода ему пришлось снова надеть тот чёрный свитер, что презентовал ему Потёмкин, — и, естественно, с выпущенным белым воротничком рубашки, как он научил его. Это всё смотрелось слишком так же, как раньше. Ничего не осталось уже от его правильно постриженных и уложенных волос, от прилегающей к телу одежды, от надменно приподнятого подбородка и гордой походки. Ничего не изменилось: он был ровно таким же, как до своей глупой попытки стать кем-то другим. Успокаивало только то, что Орехов сегодня прогуливал школу: родители не пустили его в такой мороз — так что он не увидел бы того безобразия, что являл из себя Леденцов, не увидел бы, что все его старания прошли даром. Однако в кафешантан вечером он его всё же приглашал. Зачем? Леденцов всё-таки не верил, что он мог сговориться с теми мужиками, что попёрли его в подвал: те, вероятно, просто выцепили момент, когда он оказался один, и воспользовались им. Леденцов соврал ему, что ушёл сам в тот вечер, не дождавшись его, и Орехов ничего не стал расспрашивать дальше. И вот надо ли было идти сегодня?       Потёмкина после физики сразу обступили немцы, и Леденцов отправился на историю один. В конце концов, они только поздоровались в начале дня и всё. Ну, и ему показалось, что Потёмкин как-то очень благоговейно на него посмотрел — наверное, из-за свитера, наверное, подумал, что вот, наконец-то прежний Сежка вернулся. Но Леденцову-то вовсе не хотелось возвращаться!       — Э… Серёж, — он поднял голову, что уткнул по обыкновению в сложенные на парте руки, и увидел нависшую над ним Лолу в нежно-голубой меховой шубке. — Тут тебе, это… подарок.       Она положила на пустую половину парты небольшую плоскую коробочку, как будто из-под кухонных весов, но обклеенную крафтовой бумагой и перевязанную бечёвкой, на которой и была подвешена бирочка с его фамилией и классом.       — Спасибо, — апатично ответил Леденцов.       — Ага… С наступающим, — дежурно сказала Лола и убежала, словно желала поскорее смыться от него. Леденцов оглянулся: в кабинете особо никого больше не было, так что он решил тут же этот загадочный подарок и вскрыть.       Изнутри на крышке коробки была надпись, аккуратненький почерк и нежный тон которой моментально выдавали отправителя.       «От меня и фрау Шваб       Держи свои ручки, ножки и душеньку в тепле!»       Леденцов медленно достал и повертел в руках содержимое коробочки. Пакетик с чайным купажем, источавший приятный аромат корицы и апельсина, мягкие вязаные варежки чёрного цвета и такие же вязаные носочки. Леденцов примерил варежку, сжал руку в кулачок — и тут же снял и упаковал всё обратно, отправив коробочку в рюкзак и приняв свою обыкновенную закрытую позу. Дурак этот Потёмкин, о чём он думал вообще? После того, как Леденцов изводил, подкалывал, толкал, обзывал, игнорировал его целую четверть — после этого такие подарки дарить! Словно он знал, что именно сейчас Леденцов отчего-то стал переносить холод очень-очень плохо, словно знал, что у него кончилась заварка, а новую Янина привезла бы только через три дня, потому что утром укатила к Иерофанту… Леденцов зарылся носом в руки ещё сильнее. Захотелось вообще уменьшиться до размеров пылинки и затеряться где-нибудь в тёмном углу кабинета…

***

      Ульяна с Игорем меж тем безрадостно сидели за своей третьей партой и в сотый раз перераскладывали карты, пытаясь получить ответ на мучивший их вопрос. Карты сегодня были обычные, игральные — Ульяна собиралась в спешке, тщетно надеясь всё-таки улизнуть как-то от отца, и перепутала их с Таро.       — Выходит какая-то дорога из казённого дома, но это у червонного валета, то есть у тебя… — Ульяна вздохнула и заправила распущенные волосы за плечи.       — Ну, правильно, у меня выходит в одиночестве как бы, а тебя, похоже, и дальше водить сюда будут.       — Блин, зай, я так устала, — она сгребла снова карты в колоду и стала их перетасовывать. — Я, главное, не понимаю… Мы больше года так успешно от них скрывались, ну вот как я могла проколоться-то? Чёрт. Теперь меня и на каникулы в Москву не повезут, а обещали… сказали, ты там тоже сбежишь и по барам шляться будешь, а сама скажешь, что в Ленинскую библиотеку пошла…       — Да слушай, я сам не подозревал, что они у тебя настолько двинутые. Чего тебе, в самом деле, отдохнуть нельзя?       — Ну, вот такие… Вообще не знаю, что делать. Тебе от них, кстати, тоже досталось. Ну, они думают всё, что ты такой же, как в пятом классе. И зачем тебе этот двоечник, и он хулиган, и у него мать плохая, чуть ли не заразная, и батя пьяница…       — Им-то откуда знать? — презрительно хмыкнул Игорь. — Они сроду не общались.       — Да им вообще крышу снесло уже, мелют непонятно что…       Вдруг возле их парты появилась Настя. Можно было бы подумать, что она помирилась с Милой и возвращалась на прежнее место, но нет — она направлялась именно к Ульяне и Игорю.       — Уль, слушай, ты ведь гадаешь? — она приземлилась временно на стул Ели.       — Ну немного, — та пожала плечами.       — Чего, хочешь узнать, что по ухажёрам в будущем году будет? — нахально улыбнулся Игорь.       — Да иди ты! Дело правда серьёзное. Я хочу узнать, кто подогнал мне подарок.       Несмотря на такой, казалось бы, весёлый повод, выглядела Настя скорее озадаченной и уставшей.       — А что подарили-то хоть?       — Да вот, принесла мне мэрия из анонимной почты, — она вытащила из сумки тоненький флакончик духов.       — Так у тебя и так этих ароматов, поди, завались, — продолжал подкалывать её Игорь. — Какая разница, от кого этот?       — Есть разница, просто пацанам не понять, — прищурилась Настя. — Ну так что, сделаете расклад? С меня шоколадка завтра.       — Ну ладно, давай, — Ульяна ещё раз перетасовала колоду и стала вынимать и выкладывать карты в какой-то мудрёной последовательности, окрестив Настю бубновой дамой. Та внимательно наблюдала, скрывая заворожённый интерес за гримасой напускного пофигизма.       Духи, что подарил ей таинственный незнакомец, имели очень нежный и светлый персиково-ванильный аромат с нотками как будто акватической свежести. Когда Настя принюхалась — её словно перенесло из душной школы в окружении сугробов на тёплое побережье, где лишь лёгкий ветерок подталкивал к песчаной кромке пузырившиеся волны. Наверное, именно так пахнул её родной Пятигорск — и от этой мысли Настя вздрогнула. Отчего-то ей показалось, что не мог тайный поклонник настолько точно угадать аромат, если бы близко не знал её. Это был не просто какой-то юноша, увидевший раз в коридоре её бордовые волосы и понадеявшийся иметь когда-нибудь честь перебирать их своими пальцами, и не тот даже, что, возможно, каждый день рыскал по школе в поисках заветных бордовых волос. Этот некто подготовился гораздо лучше, пробрался глубже, в её душу…       — Хм, ну тут всё время выходит какой-то бубновый король в казённом доме, — заключила Ульяна. — Это, в принципе, понятно, что это какой-то парень из нашей школы… Но и рядом вы попадаетесь часто, значит, наверное, ты знакома уже с ним. И черви… Возможно, ты даже любишь его, Насть, сама того не подозревая.       — Вот как? — та тяжело вынырнула из собственных мыслей, глотнула воздуха и тут же погрузилась снова. — Спасибо… — она отошла, словно зачарованная, к своему месту.       Пока что единственным, кого она сочла бы подходившим под критерии, был Кропоткин. Это даже логически хорошо объяснялось. Тогда, в кафешантане, когда они ходили забирать подарок Камрана, он, видимо, подметил, что Настя очень любит эти самые подарки. Тогда она сказала ещё, что Камрану, скорее всего, не удастся отправить ей ничего на Новый год, поэтому он, стало быть, решил опередить его. К тому же, только с Кропоткиным она разговаривала на личные темы, и свою тоску по Пятигорску она ему тоже упоминала — кроме него, она выговаривалась одной только Миле.       Но не могла же Настя, в самом деле, до сих пор любить Кропоткина! Они окончательно разошлись после момента с фотографиями; однако, если подумать… Вот Пионтковский тогда точно поступил как последний козёл: он специально их вывел и решил поглумиться над ней. А Кропоткин? Он же даже проектор выключил, чтобы никто не смотрел больше, и взбесился только оттого, что фотки эти были сделаны в Голубом Городе, в то самое время, когда он пытался помириться с Настей, а она «забавлялась» с другим.       Насте вдруг стало мерзко и противно: то ли от себя, то ли вообще от всей ситуации в её жизни. А тут как раз в кабинет зашли Кропоткин с Пионтковским, смерив её ехидными взглядами. Да ехидничайте на здоровье, пожалуйста… Понятно было, что Кропоткин прибился к этому дураку для того только, чтобы соорудить вокруг себя образ победителя и показаться плохишом, чтобы продемонстрировать Насте, что может обходиться без неё, чтобы это она поняла всё и вернулась к нему. Но Настя ничего уже не чувствовала. Ни к кому из них. Ни к Пионтковскому, ни к Кропоткину — да даже, чёрт возьми, к загадочному Камрану.

***

      Все два урока истории Леденцов ловил на себе взгляды Потёмкина — мягкие, но пристальные и выжидающие. Он уже даже подпёр челюсть руками, сильно сжав её, чтобы его голове не вздумалось ещё хоть раз повернуться в правую сторону. Что ему там было смотреть? Лилия с доской были слева, а тетрадка с учебником — прямо перед ним. Но вместо культуры конца XVII века он всё равно мог думать только об одном: надо было бы поблагодарить Потёмкина, просто так, просто из вежливости. Чёрт, ну почему он именно через почту решил этот подарок передать? Отдал бы сразу в руки, Леденцов вымолвил бы безразличное «спасибо» — и всё. А тут Леденцову нужно было самому начать разговор об этом, лишний раз наведя на себя подозрения в том, что это было для него приятно и важно…       — Так, ну у нас пара минут до звонка всего, — оглянулась Лилия на настенные часы. — Вадь, тебе ближе; сходи-ка сполосни тряпочку и протри доску.       — Хорошо, — Потёмкин бодро поднялся из-за парты и пошёл выполнять Лилину просьбу. Как же она была кстати, Господи, спасибо этой святой женщине! Как только Потёмкин скрылся за дверью, Леденцов схватился за ручку и начеркал в его тетрадке: «Спасибо за подарок». Потом подумал и приписал после «спасибо» ещё и «большое» — благо, он написал сначала двумя строчками. Потом нерешительно пририсовал в конце восклицательный знак — без него выходило как-то совсем сухо, однако и с ним вышло как-то чересчур восторженно. Чёрт, надо было воспользоваться карандашом…       Леденцов швырнул ручку в пенал, полагая, что теперь, когда дело сделано, его отпустит, но нет. Потёмкин ведь должен был ещё вернуться и прочитать это — только в этом случае благодарность посчиталась бы доставленной. Так что все те несколько минут, что Потёмкин заходил обратно в класс, протирал доску под скрежет звонка и возвращался на место — все эти минуты Леденцов сидел как на иголках. А когда Потёмкин коснулся своей тетрадки, чтоб закрыть и положить её в рюкзак, — совсем скукожился и забыл, как дышать.       — Тебе понравилось? — спросил Потёмкин с восторженным придыханием. Леденцов, превозмогая страх, повернул голову — а на него смотрела такая довольная, сметанная и сияющая моська, что стало даже стыдно, что он боялся её.       — Д-да, спасибо, — Леденцов снова отвернулся и тоже начал собираться.       — Знаешь, какое это для меня счастье? — нет! Нет, только, пожалуйста, без возвышенных сентенций сейчас! Можно о чём-то… более приземлённом?       — А ты что, прямо сам… вязал? — тихо спросил Леденцов, и Потёмкин смущённо захохотал.       — Ну, не совсем! Только сплошные участки, а то, что посложнее, — с этим уже фрау Шваб помогала! Зато, знаешь, как это оказалось здорово? Так успокаивает…       — Угу, — промычал Леденцов, застёгивая рюкзак.       — Сежк, а может, в столовую сейчас сходим? — Потёмкин встал перед ним и протянул руку. Вот, пожалуйста, ещё одна ловушка: если Леденцов просто встанет, не взяв её, это будет смотреться невежливо, и он тогда скорее сам себя съест от стыда.       — Чаёк попьёшь хотя бы? — продолжил Потёмкин, различив замешательство Леденцова. — А то холодно ведь!       — Ну, да… можно, — тот взял всё-таки Потёмкина за руку и поднялся. Им тут же, правда, пришлось их разлепить, ибо так идти было невозможно, — тем более было непонятно, зачем надо было это делать. Или у Леденцова правда от холода мозги заморозились и застревали теперь подолгу мыслями на всяких ерундовых мелочах?       В столовой было шумно и довольно людно, но не прямо так, что совсем не протолкнуться. Многих учеников, особенно младшеклассников, сегодня бдительные родители оставили дома, так что под ногами особо никто не бегал и не мешался. А в остальном всё было — сейчас страшные слова будут — совсем так, как прежде…       — Сежк, тебе порцию взять? — обернулся Потёмкин, когда они подошли ближе к прилавку. — Там макарошки с котлетой сегодня, вроде горяченькие ещё…       — Можно, — пожал плечами Леденцов, по традиции забирая чай, чтобы занять им место у окна. — Я просто… утром забыл что-то… вот и… мне как-то всё равно…       — Горюшко! — выпалил Потёмкин в ответ на его путаное оправдание и поспешил встать в очередь.       Леденцов вздохнул, сел за столик и, не дожидаясь Потёмкина, отпил немного чая. Здесь правда было значительно теплее, чем в остальной школе, хотя края окошек и сковывали морозные узоры из причудливых изогнутых лепесточков. Здесь стоял насыщенный запах жареного мяса и свежей выпечки, среди которых выделялась остро-ветчинными нотками пицца — запах, как в самом паршивом ларьке возле площади, который в том числе оккупировали лицеисты во время ремонта столовой; такой ужасный и такой манящий запах… Когда вернулся Потёмкин с двумя тарелочками, Леденцов едва не вцепился в свою порцию. Бумажные макароны-спиральки в вязкой подливе показались вдруг самыми нежными и вкусными на свете, а котлета из чудовищной смеси неизвестных видов мяса и хлеба — самой сытной и сочной. Леденцов силился как-то замедлить свою руку, чтобы не так резво и жадно ею орудовать, чтобы не привлекать внимания Потёмкина, но рука его будто не слушалась. В очередной раз вознеся вилку, он вдруг звякнул ею чрезвычайно громко, проехавшись зубчиками по тарелке. По пустой тарелке. Ему даже показалось, что Потёмкин немного усмехнулся, услышав это. Он стыдливо и тихонечко положил вилку поперёк и потянулся к чаю, а Потёмкин, прожевав своё, мягко прошептал:       — Вот умничка! Давай я отнесу, — он сидел ближе к проходу, так что ему было легче это сделать. Леденцов весь замялся, а очки его запотели от горячего чая, и он подумал, что с такой пеленой ему было даже лучше, как будто так он мог меньше видеть вскипевший внутри него стыд.       — Будешь? — Потёмкин вернулся и протянул ему ещё и длинную булочку с сырной посыпкой.       — У-угу, спасибо, — Леденцов кивнул, посчитав, что отказываться будет невежливо, и вгрызся жёлтыми зубками в суховатый, но такой аппетитный хлебный мякиш, точно голодный зверёк в добычу, за которой скакал до изнеможения долго. А Потёмкин продолжал поглядывать на него, как-то одновременно и с насмешкой, и с добротой прищурив глазки, и весь светился от счастья, что всё было совсем так, как прежде.

***

      Хотя Геннадий уже насмотрелся вдоволь на репетиции новогоднего концерта и против своей воли выучил уже последовательность номеров и даже некоторые строчки из исполняемых песен, на сам праздник он тоже решил остаться. Домой идти не хотелось, присоединяться к Виноградскому, Кропоткину и Пионтковскому и топать с ними в кафешантан — тем более. Он ощущал себя воином с истощёнными боеприпасами, который знал прекрасно диспозицию будущей битвы, но ничего уже не имел для того, чтобы её выдержать, поэтому вынужден был отсидеться какое-то время в укрытии. Так что он, как и многие, тоже отложил всё на следующий год, а сейчас хотел если не расслабиться, то хотя бы просто побыть в немом безразличии.       Он занял место в актовом зале в правом ряду у прохода, недалеко от учителей. С ним неожиданно решил усесться Марат — в принципе, Геннадий был не против его компании.       — А вы с Кирюхой поцапались, что ли, да? — спросил его Марат как бы между делом, тоже не особо обращая внимание на восторженно-праздничные речи Лолы и Кима со сцены.       — Вроде того.       — Ты не парься особо. Он может так иногда заебать… Он просто с каждой неудачи своей в бешенство приходит, надо подождать просто, когда всё уляжется у него.       — Да я вроде инструктаж по взаимодействию с Виноградским не просил, — хмыкнул Геннадий, и Марат очень неприятно поморщился.       — Блин, да чего ты сразу… Вам ведь всё-таки полгода ещё работать вместе, надо как-то компромисс искать.       — Да я б, честное слово, отвязался бы лучше от этой мэрии.       — Вот это заявление, — Марат вылупился на него удивлёнными глазами. — Да мы вроде нормально идём пока… По сравнению с тем, что в прошлом году было, у нас сейчас прямо… ну, нормально.       — Вот именно, что только нормально.       — А ты чего-то грандиозного ожидал?       — Ну хотя бы не вот этого! — Геннадий вскинул руку и махнул ею в сторону сцены. — Я, честно, думал, что должность мэра — это что-то побольше, чем просто украшение школы и прослушивание этой мерзкой малышни. Я, блин, не нянька, чтобы с ними возиться. Вот честно, блин, думаю… Победил бы лучше тогда Шваб. Нет, всё, я вот прямо сейчас, в конце праздника выйду и скажу, что отдаю ему свою победу…       — Ну ты вовремя, конечно, — расхохотался Марат, за что сидевшие неподалёку учительницы грозно на него посмотрели. — Швабу сейчас и самому это не надо уже, он в кружке весь. И потом, нельзя ведь так всех бросать…       — И ты с этим грёбанным коллективизмом, — закатил глаза Геннадий.       — А что ты хотел? Мы должны быть командой. А то у нас, как я слышал, то ты Кирюху сдаёшь, то он тебя…       — Слушай, раз ты так хорошо умеешь поддерживать командный дух, — Геннадий ядовито нахмурился, — где ж ты был тогда всё это время?       — Так у меня тренировки… и потом, с этими снегопадами на участке невесть что творится уже.       — Ага, а вот сходил бы ты на одно какое-нибудь из наших «собраний» в этом блевотном кафешантане, ты убедился бы, что у нас далеко не всё так нормально! Виноградский каких-то левых людей тащит постоянно, девку эту из первой школы, ага, ещё она учить нас будет, как что обустраивать в нашей!..       — Так-так-так, погодь, — Марат похлопал его по локтю. — Это ты не мне одному должен рассказывать. Это нам надо всем вместе собраться и обсудить все разногласия.       — Ага, опять в кафешантане?       — Ну, почему… Приезжайте ко мне, что ли, у нас гостиная большая, все поместимся и всё обсудим.       — Ну, ладно… — Геннадий нехотя, сквозь зубы согласился. — Только это надо прямо в ближайшие дни сделать.       — Давай завтра тогда, может быть? Как раз отметим конец четверти…       — Вот только без отмечаний, пожалуйста!       — Ген, ну не надо духоту разводить. Мы чуть-чуть, батиной настоечки, он специально для нас сварганил…       Геннадий только открыл рот, чтобы возразить, как его перебили очередные беспорядочные аплодисменты, прокатившиеся по актовому залу. Невольно он обратил внимание на сцену: там как раз закончила петь та девчонка, что подходила к нему и просила разрешения спеть на английском. Она театрально откланялась и, неуклюже спустившись по высоким ступенькам, побежала в зал, как вдруг её перехватила Мария Ивановна.       — Сонь, это что такое? — держа девочку в проходе между рядами, она сдвинула очки к переносице и посмотрела поверх них. — Мы же договаривались с тобой: никакого английского!       — Ну Мария Ивановна, всем же понравилось!       — Да мало ли что понравилось! Вы представляете, им понравилось, — обратилась она к сидевшей по соседству библиотекарше. — Да если б мы тут играли и пели только то, что им нравится, тут что было бы? Хаос!       — Мы всё-таки должны их культурно воспитывать, — покачала головой старая библиотекарша.       — Ну Мария Ивановна! — девчонка чуть не захныкала и забегала глазами по тёмному залу, словно ища там поддержки, но все уже разразились аплодисментами в преддверии следующего номера. Наконец она различила Геннадия — совсем рядом, и как же это она его не заметила сразу! — Вот, мне мэр разрешил! — она капризно затыкала в него пальцем. МИ злобно на него покосилась.       — А мэры у нас должны помогать учителям, а не решать, что ученикам разрешено, а что запрещено!       — Да подождите, — Геннадий сорвался с места и подбежал к МИ, нагнувшись, чтобы особо никому не мешать смотреть. — Что тут, в конце концов, такого? Что вы все прицепились к этим языкам, я не понимаю?       — А тебе и не понять, я помню, какую возмутительную чушь ты нёс на дебатах, — МИ снова обратилась к библиотекарше. — С ним самим бесполезно разговаривать, надо через директора воздействовать…       — Ну как так! Ты же обещал, что поговоришь и что никто меня ругать не будет! — девчонка вырвалась из рук МИ и, толкнув Геннадия, побежала прочь из зала. Ну конечно, этого ему ещё не хватало! Плюнув на всё, он вернулся к Марату. И этот оторванный от жизни идиот ещё имел дерзость утверждать, что всё у них «нормально»!

***

      Леденцов сам не заметил, как к вечеру очутился на тропинке, ведущей через значительно выросшие за последние дни сугробы к тёплой избушке кафешантана, что уже маячила впереди жёлтыми окнами и мигающей гирляндой. У него получилось пойти домой одному, без Потёмкина — того опять перехватили немцы, и Леденцов был им даже благодарен за это, ибо ещё одного момента, имитирующего то, как было прежде, он не вынес бы. Мамы дома не было, и его ждал только одинокий сладкий подарок на столе, мгновенно напомнивший о досадной оплошности, что он допустил. Сорвался! Обожрался отвратительной маслянисто-мучной столовской хавкой! И не только это — он сорвался, отправившись туда с Потёмкиным, вызвав у него этот злосчастный восторженный взгляд, подумав даже, будто он рад, что вызвал его! Леденцов достал из рюкзака рукавички и стал мучительно долго вглядываться в плотные ряды чёрных петелек, похожих на брусок доширака. Почему-то в голове представился образ того, как Потёмкин мог их аккуратно выводить долгими зимними вечерами — теми самими вечерами, когда Леденцов торчал в кафешантане с людьми, ненавидящими его, и сам тоже ненавидел его.       Опять у него ничего не получилось!       В отчаянии он настрочил Орехову что-то путаное и виноватое о том, что не сможет прийти, потому что всё-всё-всё проебал и достоин теперь только сдохнуть в канаве.       «Да спокуха, всё ок»       «Один раз ничего не меняет, ошибки на пути тоже должны быть, главное — встать и пойти дальше в верном направлении»       «Наверное, в направлении кафешантана», — подумалось Леденцову, и он, раз уж Орехов дал ему ещё один шанс исправиться, решил всё-таки пойти. На улице было всё ещё кошмарно холодно — впрочем, глупо было надеяться, что погода так быстро устаканится, когда прогнозы предвещали метель ещё и завтра. А это значило, что Леденцов снова пошёл в чёрном свитере и клетчатом шарфе, а теперь ещё и в чёрных варежках, успокаивая себя тем, что это просто единственное действительно тёплое, что у него есть, а кто и когда ему это дарил — никакого значения не имеет.       В Урманском лесу было тихо и немноголюдно; белый мазок луны скрывался постепенно за мутными облаками, рассыпая по сугробам мириады искорок, а каждый шаг раздавался тяжёлым хрустом и скрипом, и так и казалось, будто в ответ на этот звук где-то среди сухих трав и молчаливых ёлок шелохнётся тенью какой-нибудь шайтан и стрельнет глазками прямо в Леденцова. Оттого он шёл медленно, раздираемый всё ещё страхом и сомнениями, и чем ближе он подходил, тем сильнее ему хотелось обратно домой. Ему же те мужики тогда точно указали его путь, вышвырнули из кафешантанского веселья в какой-то подвал. «Топай отсюда с миром», — раздался в голове голос Михал-Иваныча. Что это значило? То, что Леденцов мог тогда покинуть подвал, или что ему нужно было теперь навечно покинуть кафешантан?       Ступив на первую скрипучую ступеньку крыльца, Леденцов вдруг остановился и поставил ногу обратно в снег. Гирлянда весело мигала, но на душе ему было как-то совсем не весело. Люди вокруг будто исчезли, луна размазалась матово-белым маревом по небу, скованному облаками, будто чёрным льдом, и стало неестественно тихо: даже из кафешантана не раздавалось музыки и пьяных разговоров. Леденцов нерешительно обогнул избушку сбоку и прислонился к её деревянной обледенелой стене. Страх совсем парализовал его, и он надеялся, что из-за автодороги сюда подойдёт или подъедет хоть один человек, и он зайдёт тогда вслед за ним. Он делал так раньше, когда по дороге в Белореченскую школу слышал чудовищный собачий лай с одного участка — ему казалось, что, едва он пройдёт мимо, огромный пёс ринется прямо на него, поэтому он замирал и ждал, словно сам обращался в напуганного, настороженного зверька. И к чему ему здесь вспомнилось вообще Белореченое…       Тут тишина прервалась скрипом — отворилась кафешантанская дверь, и в застывший воздух проникли ароматы пива и ягод и привычные для этого места звуки. Сразу отлегло. Ступеньки запрогибались по чьими-то шагами, а затем немного похрустел плотный снег.       — Ты всё ещё эту, хвойную, паришь? — раздался голос, в котором Леденцов узнал Орехова.       — Да она прямо как-то моменту подходит, — ответил ему другой, вальяжный, словно вздёрнутый кверху голос. Пионтковский. — Хотя у меня ещё в закромах какая-то мандариновая быть должна.       — Офигеть, я такой не видел никогда.       — Да это брат Виноградского с другом намешали. Авторская типа, новогодняя.       — А-а.       Послышалось щёлканье кнопок и бульканье атомайзеров. Леденцов повернул чуть-чуть голову и различил заклубившийся за углом пар.       — А что, он точно сказал, что придёт? — спросил Пионтковский.       — Да вроде я уговорил его, не знаю. Ну, я ожидал, что он рано или поздно стушуется. Надо просто попонятней ему втолковать, кто он на самом деле, вот и всё.       — Да оставил бы его в покое, чего ты. Над ним жизнь и так поиздевалась уже.       — Ты лучше объясни, что это у вас за хозяин такой сердобольный. Я надеялся, он Леденцову здорово так его место покажет, а он, говорят, отпустил с миром и всё.       — Я не вникал, — по тону понятно было, что Пионтковский, скорее всего, немного поморщился. — Я просто сам не люблю, когда тут такое начинается. Разборки какие-то, драки, неадекваты всякие… Я в том году заманался всем такси и скорую вызывать.       — Ну, сейчас не придётся, успокойся, — Орехов сделал ещё одну затяжку и вдруг расхохотался. — Нет, ну до чего люди наивные! Сидит, позорится по всем фронтам, а всё равно продолжает приходить и приходить.       — Да не видно его пока что-то… Что, может, обратно, а то меня сейчас дубак хватит? Мне, сам понимаешь, нельзя руки морозить.       — Конечно, кто ж будет гостям кальяны забивать, — голос Орехова проскользнул обратно на крыльцо. — Как у тебя сегодня, кстати, с ними?       — Да как обычно… — Пионтковский проследовал за ним, бормоча что-то про какие-то угли и какое-то «двойное яблочко»…       Леденцов стоял, обхватив себя руками; коленки дрожали, а к глазам предательски подбирались слёзы. Что это такое получалось? Орехов действительно договорился тогда с теми мужиками? Это он срежиссировал то унизительное действо, от которого Леденцов едва дух не испустил и от которого отходил больше двух дней? И сейчас… Сейчас он тоже что-то планировал! И это просто какая-то необычайная интуиция, одно только нехорошее предчувствие спасло Леденцова от очередного позора!       Он медленно съехал вниз вдоль стены. Орехов всё всегда говорил правильно — он был самым наивным дураком на свете! Как он посмел вообще даже подумать о том, что сможет как-то измениться, что сможет стать немного лучше? Что у него получится вырваться из порочного круга, в котором стоят все люди мира и только тычат в него, только насмехаются и извергаются ядовитыми оскорблениями? Странный! Ненормальный! Больной! Крашеный педик! Как ты посмел вообще явиться сюда? Посмотри на себя! Разве такому, как ты, есть место в нормальном человеческом обществе?       Противные, крикливые голоса заполонили всю голову, и Леденцов истошно завопил, чтобы перебить их, вскочил и побежал в лес.

***

      Ломкие сучья хрустели под ботинками и ставили подножки, ноги вязли в глубоких сугробах, из которых Леденцову приходилось чуть ли не выкарабкиваться, он постоянно спотыкался, падал, пока не засеменил ползком, на четвереньках — точно зверёк, спасавшийся от погони, всё менее похожий на человека. От кафешантана-то он убежал, а вот от себя убежать никак не получалось. Слёзы душили и сдавливали горло, но всё никак не решались хлынуть из глаз, словно те затвердели и застекленели на морозе и ничего уже из себя не выпускали. Бледный мазок луны преследовал его, выглядывая из-за еловых пиков и будто напоминая: я вижу тебя, дурачок! никуда ты от меня не скроешься! Больно ударившись коленом о жёсткий выступающий над землёй корень, Леденцов остановился и, тяжело дыша, осмотрелся. Чёрт! Он же побежал на север, на северо-запад от кафешантана, а не на юг, как надо было, чтобы выбежать к Урманке и потом домой! Ослабленное тело ныло и наливалось болью, капризно не желая вставать и отправляться обратно. Собственные конечности уже представлялись Леденцову такими же иссушёнными веточками, что раскачивались меж елей, вплетая тёмный небосвод в свою паутину. Он задрал голову наверх, и на лицо приземлилось несколько хлопьев снега. Можно было бы понадеяться, что это слабый ветер стряхнул их с какого-то дерева, но их с каждой минутой становилось всё больше и больше. Они падали медленно, отслаиваясь от неба, но Леденцов понимал, что рано или поздно они скроют его следы и он проблуждает тут тогда до самого утра в поисках обратной дороги. Надо было подняться…       Леденцов отлепил ноги от заснеженной корневой балки, привстал и пошатнулся — и вдруг кто-то подхватил его сзади под руки.       — Вставай, мальчишка! Нам ещё веселиться сегодня! — раздался насмешливо-строгий женский голос. Леденцов вырвался и оглянулся: к нему подкралась женщина с перемотанным белой тканью лицом; только рот её был открыт — с какими-то неестественно оранжевыми губами и острыми, словно заточенными зубками. Голову прикрывал кокошник в виде перевёрнутой растопыренной шишки с накинутым на неё длинным белым пуховым платком, доходившим ей почти до пят. Чёрно-оранжевый сарафан сливался с темнотой леса, и только ожерелье из мелких черепков на её груди сияло белыми новогодними шариками.       — Иди отсюда! — рявкнул Леденцов и приготовился уже зашагать обратно по своим следам, как незнакомка вдруг рассмеялась.       — Куда ты собрался? Разве ты сможешь ориентироваться без меня? — она снова подскочила сзади и схватила его под локоть. — Пойдём, я отведу тебя, куда надо.       — Нет! Я домой хочу! — Леденцов попытался вырваться, но женщина оказалась сильнее и крепче, чем он.       — Я домой тебя и отведу! К очагу, к теплу, к наряженной ёлке!       — Но у нас не наряжена ёлка!       — Какой глупый мальчик! Разве это дом тогда, если в конце декабря там не наряжена ёлка? Идём!       Леденцов перестал сопротивляться. На несколько минут его животный страх приутих: голос женщины звучал располагающе, ему даже показалось, что тон её был заботливым. Однако что-то внутри всё ещё настороженно копошилось: ему же ясно было, что Урманский лес кишел мистическими сущностями, и женщина эта была явно из них, поэтому следовать за ней нужно было аккуратнее…       — Та-дам! Милости прошу! — за очередной ёлкой она отпустила его и ударила в спину, опрокинув прямо в снег. Леденцов обиженно айкнул, но поднялся и, протерев очки, замер. Его притащили к какой-то опушке, где над пеньками и поваленными тонкими стволами горела оранжевая лампадка, освещая кинутую где-то между веток обглоданную грудную клетку некого животного. Всмотревшись внимательнее, Леденцов различил где-то ещё и лосиные рога, а в нос ему вместе с морозом ударил запах сырого мяса. Лампадка раскачивалась на ветру, на неё сыпал снег, но огонёк в ней не гас, только разгорался, и Леденцов увидел, что её держит на цепочке чья-то бледная рука. Переведя взгляд повыше, он ахнул: на еловых лапах по-паучьи расположился ангел с вороньими крыльями, замотанный до самой головы чёрной шалью, с кружевным платком на шее.       — Смотрите, кого я вам привела! — женщина торжественно вышла вперёд, и в ответ на её клич что-то зашевелилось в лесной тьме. Леденцов сразу очнулся и кинулся прочь, не желая даже знать, что это такое собиралось восстать и посмотреть на него, но путь его прервала сеть переплетённых тугих ветвей, оплетавших деревья, словно цепкая проволока, которая огораживала стратегически важный объект.       — Пусти! Пусти меня отсюда! Я не хочу! — он вцепился в ограду и постарался её разорвать. Позади послышался звон черепков.       — Какой несносный мальчишка! Я, между прочим, своими руками это сплела! А ты только ломать и умеешь!       Её слова всполошили в нём неприятные воспоминания.       — Хотя нет… даже это не умеешь, — женщина схватила его за мотавшийся на ветру шарф, оттянула назад и развернула к себе. Пушистой варежкой, мокрой от многочисленных снежинок, она провела по его щеке.       — Чего-то не хватает, — хмыкнула она и извлекла из пояса мелкую заточенную косточку — похоже, фалангу пальца — и заскрежетала по линзам его очков. Леденцов исступлённо сидел, наблюдая, как взор его снова загораживается тонкими линиями, образующими пятиконечные звёздочки.       — Вот так-то лучше!       — Хватит! — Леденцов отпрянул: эта дура опять сделала всё так, как прежде. — Пусти меня наконец! Я… в конце концов, твоя ограда не такая уж высокая, я через неё перепрыгну, отпусти! Я хочу домой!       Он захныкал и закрыл лицо руками. Женщина расхохоталась, отошла немного и заговорила напевно, будто читала стишок:       — Глупый мальчик забыл, что он один из нас! Может, надо снова… — она сделала интригующую паузу и злорадно вскрикнула. — Проткнуть ему глаз?!       Он тут же отцепил руки от лица, хотя в его положении, наверное, стоило сделать обратное. Неужели опять?!       — Проткнуть ему глаз! — повторила женщина, уже с интонацией приказа.       В чаще снова закопошились тени, лампадка стала раскачиваться сильнее, кругом послышался перезвон косточек — кто-то застучал ими друг о друга, словно ложками по чашкам.       — Проткнуть ему глаз! — присоединились к её голосу другие.       Леденцов застыл; снег заколотил по его лицу, и оно обмёрзло настолько, что он не смог теперь даже зажмуриться, будто ему оттянули и закрепили веки перед офтальмологической операцией.       — Проткнуть ему глаз!       В плечо вцепились длинные кости ладони и пальцев.       — Проткнуть ему глаз!       Пальцевая кость вознеслась над правой половиной его лица.       — Проткнуть ему глаз!       Она пронзила со звоном стекло очков и разорвала склеру.       — Проткнуть ему глаз!       Ну проткнули уже, проткнули! По щекам Леденцова полились слёзы: по левой — прозрачные, по правой — с обильной примесью глазного молока, стекавшего ему на парку, на шарф, на ноги, на снег под ногами. Он протяжно заныл, снова схватившись за лицо. Перед глазами всё заискрилось, закружило и замигало…       — Ну ты чего? — уселась рядом женщина, словно не произошло ничего страшного. — Ты посмотри… К тебе же друг пришёл.       Леденцов и левым глазом видел теперь размыто из-за слёз, но нерешительно повернул голову. Сзади выросло чёрное пятно со сморщенным черепом без нижней челюсти, закутанное прямо под зубами оранжевым шарфом. Над глазницей его была высечена пятиконечная звёздочка.       Леденцов смутно вспомнил. Он как-то в Белореченом нашёл валявшуюся в лесу лицевую сторону черепа без нижней челюсти и забрал себе. Она была не гладкой, как полагалось, а как будто одревесневевшей, с глубокими прожилками и морщинами. Он носил череп к учительнице биологии, чтобы она ему объяснила, где что находится, а та перепугалась и сказала никому о находке не говорить. Леденцов взялся изучать череп сам и обнаружил, что он хорошо поддаётся ножичку — тогда он высек на нём звёздочку, потому что с детства почему-то имел к ним пристрастие. К нему приходили и хотели забрать череп, но он не отдавал и раз сбежал с ним — тогда-то у кладбища его и настиг скелет с голой шеей и затылком и отобрал череп. Из-за отсутствия нижней челюсти он не мог говорить, но Леденцов понял, что случайно украл у него, получается, лицо. Попросил не обижаться, и скелет, кажется, согласился. Он назвал его Скелетоном — как йогурты с драже, которые ему привозили иногда из города. Они со Скелетоном часто гуляли, и однажды он спас Леденцова от хулигана из школы, утащив того куда-то в болотную чащу. В следующую ночь, правда, Леденцов увидел, как утаскивали куда-то самого Скелетона. С тех пор они не виделись…       — Угощайся, а то силёнок не хватит с нами веселиться, — женщина снова оказалась рядом, с чугунным заварочным чайником в руках, от которого поднимался горячий пар. Только Леденцов всхлипнул, поняв, что слёзы практически уже отпустили его, как ему сунули носик чайника прямо в рот и приподняли кверху его подбородок. Терпкий хвойно-травяной вкус обдал его изнутри и залил распаренным теплом, разбавившись пряной кислинкой ягод и нотками металла.       — Ну? Полегчало? — женщина убрала чайник и хлопнула его по животу. — Побежали веселиться!       Она подняла его, потянув за руку, и увлекла дальше, через остатки кровожадной расправы над лосем. Скелетон побежал за ними, звонко постукивая косточками, ангел с вороньими крылами тоже взлетел, освещая им путь сквозь снежную пелену оранжевой лампадкой. Тело Леденцова стало будто необычайно лёгким, и ему показалось даже, что губ его коснулась кроткая улыбка. Лицо обжигало холодом, особенно во время бега, особенно влажные пятна слёз и молока на щеках, но ему даже полюбились эти озорные пощипывания. Женщина меж тем вместе с роем голосом скрытых в чаще сущностей быстро-быстро приговаривала:       — Топотом и пóтом — и потом мы по гнилым болотам,       И потом по злой метели, хвое на вершине ели,       Мы не ели, мы не спали, мы с тобой всю ночь плясали,       Кости, ягоды и шишки — всё для глупого мальчишки!       Она снова вытолкнула его вперёд, но Леденцов уже не упал, а смог устоять на ногах и сразу увидел перед собой могучую чёрную ель, завешанную до самой макушки тем, что обитатели Урманского леса смогли в нём нарыть. Такие же мелкие черепки (видимо, грызунов), светящиеся гирлянды из оранжевых луковиц физалиса, гнилые яблоки, грибы, сеточки лишайника, свешивавшиеся с лап мерцающим дождиком. Надо же, его не обманули — действительно привели к наряженной ёлке! Женщина схватила его снова и закружила в танце:       — Скоро-скоро ночь укроет топи на отшибе поля,       А рассвет ещё не скоро — веселиться будем долго,       Будет ёлка, будет сказка, чтобы разлепил ты глазки,       Ты не прячься в сухостое — лучше потанцуй со мною!       Они, разомкнув одну ладонь, перекружили друг друга, и женщина бросила его в руки Скелетона.       — И со мною! — раздался рядом новый голос, и после пары кругов со Скелетоном Леденцова подобрал огромный пушистый мотылёк с мягким, точно мишура, мехом над большими тёплыми крыльями.       — И со мною! — его кинули к чёрной мантии с козлиным черепом.       — А меня ты что, забыл? — спустился к нему ангел с вороньими крыльями.       Сущности мелькали перед Леденцовым, сменяя друг друга, опрокидывали его в снег и тут же снова подхватывали, поднимали над землёй, швыряли обратно в неё — а он веселился и хохотал вместе с ними, забыв и вспомнив всё на свете. Он был на самом настоящем празднике! Сомкнув руки, они пустились хороводом вокруг ели, и всё замельтешило перед его глазами головокружительным калейдоскопом, мигая, сверкая и заметаясь ворохом снежинок.