#21

22 декабря 2016

      Что-то тревожное было этим утром в окутывавшем лицей беспросветном мраке, что тушью стекал по его крыше, пропитывая глазницы окон зловещей чернотой. Снег лежал застывший, прижавшись плотно к стенам, словно он то ли оберегал от чего-то это здание, то ли, наоборот, стремился поглотить его. Тишина заполоняла собою воздух, делая всякие нарушавшие её звуки неестественно громкими, даже трение друг о друга утеплённых дутых штанин младшеклассников. Подступали чудовищные холода, и диктор в радиоприёмнике ОБЖшника, который тот включал иногда на посту, трещал лишь про то, что «вот уже в ближайшие дни столбики термометра опустятся до таких-то значений»…       10А собирался в кабинете английского, украшенном, как и полагается, скорее в европейско-рождественском стиле, и все их разговоры были заняты только одним.       — На меня вчера маман так наехала, — жаловалась Ульяна Игорю. — Блин, я ей зря сказала, что пойду к Лилии заниматься… Она, короче, взяла и проверила.       — И что, не нашла? — ухмыльнулся тот.       — Да блин, не смешно! Мы ж с тобой в кафешантане сидели! Пришлось выкручиваться вот, что я перепутала, что я не у Лилии, а у англичанки… Разжалобила её пока, типа, ой, у меня так учёбы дофига, что в башке всё смешалось. Может, отстанет сейчас.       — Ну смотри, главное, сноровку не теряй…       — Дань! — окликнула она вошедшего вместе с Пионтковским Кропоткина. — Чего, как там Лилия, офигела вчера, наверное, да?       — Я их обеих вчера еле угомонил, — тот устало приземлился за парту. — Они там до самой ночи срались…       — Ну а как там получилось-то? Это… Тафгиль Назарович, получается, за вас вступился?       Им обоим признавать этого, конечно, не хотелось.       — Мне кажется, он просто за репутацию свою испугался, — предположил Пионтковский, — вот и решил схитрить. Он нам с Даней сказал потом, типа, ну, через маму мою, чтобы мы не палились, что в кафешантане были в субботу, что он как-то смог всех убедить, что Даня напился не там, что у меня с работой там всё нормально…       — Но по Лилии он, видать, прошёлся прямо, — покачал головой Кропоткин. — Её типа в это время в кабинете не было, а он её, можно сказать, открыто обвинил в том, что она учитель хуёвый, ещё и мамке моей досталось. Вот так.       — Так значит, он скорее рисковал своей репутацией, — повернулась к ним Настя, — чтобы вас прикрыть. А вы дурни неблагодарные.       — Ой, да иди ты, — шикнул Кропоткин. — Ты вечно чуть ли не течёшь от этого татарина…       — Ребят, а Гена тут? — заглянул в кабинет Виноградский и тут же приготовился уходить. — А, Гена не тут…       — Погоди, Кирилл! — остановила его Ульяна. — Чего, как тебе? Досталось от Лилии вчера?       — Не понял, — тот подошёл поближе и присел на место пока что отсутствовавшей Ели.       — Ну, она же писала тебе вчера?       — Нет…       — Странно.       — А что, должна была?       — Да там решали вчера всё с кафешантаном, мне маман весь вечер рассказывала. И что там они выцепили Гену, который холл украшал, и как бы допросили его, собирается мэрия в кафешантане или нет.       — А, ну так это было, наверное, когда я слинял уже… — Виноградский почесал затылок. — Мне потом Гена чё-то начал писать, звонить, обратно звать, но я хуй забил, сам без меня справится.       — Ну так вот он и сказал, что это ты надоумил его ходить в кафешантан! И тебя туда хотели вызвать, но вот, Гене не получилось до тебя достучаться, и Лилия ушла как раз, чтобы тебе позвонить или написать!       — Да не было ничего, — пожал плечами Виноградский, для пущей убедительности проверив историю звонков, смсок и личку ВК. — Может, сама болт положила?       — Она на тебя тоже чего-то вчера гнала, — вспомнил Кропоткин. — Что ты там чуть ли не растлитель малолеток и позор школы, но я этот бред не слушал уже и не разбирал.       — Н-да, жесть… Погоди, — он повернулся медленно к Ульяне, будто до него дошло только сейчас. — Так это что… Это Гена меня сдал, выходит?       — Выходит, так, — та развела руками.       — Ну он… Сука, вот попадётся он мне сейчас! — Виноградский вскочил и помчал прочь из кабинета.       — Мразота этот Геннадий оказался, — заключил Игорь. — Ну так, а маман твоя после вчерашнего успокоилась с кафешантаном?       — Вроде да, — пожала плечами Ульяна. — К тому же, у неё сейчас на новогодние постояльцев будет много. Так что можем продолжать ходить.

***

      К звонку все десятиклассники были уже в сборе; по беспечному виду Геннадия можно было понять, что его миновала участь встретиться с разъярённым Виноградским. Хотя где-то внутри некая нервозность после вчерашнего всё-таки присутствовала, и он успокаивал себя лишь тем, что всё вроде как в итоге обошлось и конкретно ему волноваться было не о чем.       Вместо ИВ в класс неожиданно заглянул ТН.       — Садитесь, садитесь, — прошёл он к её столу, серьёзный и нагруженный. — Я много времени у вас, надеюсь, не займу.       — Вы нам английский проведёте? — усмехнулась Мила, будто пытаясь скопировать Настю, которая часто такие фразы выкидывала.       — Помолчите, Мила, сейчас не до шуток, — ТН раскрыл журнал, оставленный на столе англичанкой, и тяжело поднял взгляд, всматриваясь в каждого своего ученика.       — Леденцов, встаньте, пожалуйста, — потребовал он; класс погрузился в недоумённую тишину. Леденцов нерешительно поозирался по сторонам, показал вопросительно на себя. — Вы, вы. Или у нас другие Леденцовы есть? — тот послушно поднялся, опустив голову. — Скажите, почему уже подходит к концу полугодие, а вы до сих пор не принесли справку об освобождении от физкультуры?       Леденцов нервно сомкнул руки и стал перебирать пальцами.       — Я, конечно, пошёл вам навстречу и заранее переговорил с Тамарой Васильевной, но ей же нужно вас как-то аттестовывать.       — Тафгиль Назарович, — полушёпотом начал Потёмкин, — но у Серёжи ведь правда уважительная причина…       — Помолчите, пожалуйста, Потёмкин, — ответил ему ТН так же резко. — Это похвально, что вы стараетесь защитить своего друга, но он и сам в состоянии за себя отвечать. Почему вы до сих пор не подошли к Тамаре Васильевне и не решили с ней вопрос своей аттестации? Или вы рассчитывали просто нагло воспользоваться моей добротой?       — Ничем я не пользовался, — виновато вырвалось у Леденцова; даже его голосок, кажется, взмыл немного вверх, и звучал он точно как провинившийся ребёнок.       — А с чего тогда, позвольте узнать, вы решили, что можете пропускать уроки без причины? Я не только о физкультуре. Вы можете как-нибудь объяснить своё отсутствие на истории и ОБЖ в субботу?.. Ясно, не можете. А ваши опоздания на физику?       — Я… всего один раз… — вымолвил Леденцов тихо-тихо и тут же замолк, зажавшись всем телом. Казалось, что он готов был расплакаться.       — В общем, Леденцов, до конца полугодия осталась неделя, так что будьте добры за это время сдать долги по всем предметам, которые у вас есть. С Тамарой Васильевной я кое о чём договорился, но об этом позже, после остальных. Садитесь, Леденцов.       Тот рухнул на парту и уткнулся в руки лицом; Потёмкин закопошился возле него, но как-то не решился даже шёпотом сказать что-либо успокаивающее.       — Кавелин! — назвал ТН следующего в очереди на растерзание. Тот, в принципе, уже после того, как ТН упомянул неких «остальных», почуял, что ему за субботний прогул тоже достанется, но за такое короткое время придумать внятное оправдание он, разумеется, не смог.       — Вы что скажете о вашем отсутствии на физкультуре, истории и ОБЖ в субботу?       — Я… я кое-какие мэрские вопросы решал, — неубедительно ответил Геннадий.       — Тогда почему я не курсе этих мэрских вопросов? Та же Татьяна Фёдоровна предупреждает меня, когда забирает вас на репетиции или ещё куда-то, даже если это происходит после уроков. А в тот день никто меня не предупреждал.       — Забыли, наверное, — тот пожал плечами.       — И вы сами, стало быть, тоже забыли?.. Ну так вот, раз вы страдаете провалами в памяти, запишите себе где-нибудь, что вам нужно сдать долги по вышеперечисленным предметам.       — Так на физ-ру я хожу ведь…       — Кавелин, в классном журнале замечательно отмечено, как вы так на неё ходите, что у вас пропуски стабильно каждую субботу. Так что вам к Тамаре Васильевне тоже подойти придётся.       — Ну… хорошо.       — Садитесь, Кавелин, — ТН сделал паузу, снова обведя взглядом класс, как вдруг в дверях показалась ИВ, и многие уже обрадовались её приходу, полагая, что она спасёт их от дальнейшей экзекуции.       — Здравствуйте, здравствуйте… Что вы их тут, ругаете, Тафгиль Назарович? — прищурилась она как-то неприятно.       — Приходится. Я ещё буквально пару минут у вас отниму, ладно?       — Да хоть десять, нам по английскому спешить некуда, его они не пропускают, — ИВ уселась за стол, довольная тем, что смогла подколоть всех за один раз.       — Садитесь все, кроме Пионтковского, — продолжал меж тем ТН. — У вас, дорогой мой, список уже повнушительнее будет! Вам, наверное, придётся всю эту неделю не вылезать из кабинета Лилии Сергеевны. Что вы у неё не пропускали? Историю — пропускали, правоведение — тоже, и экономику, и обществознание.       — Так я отпрашивался, — возразил Пионтковский.       — Вы точно можете гарантировать, что отпрашивались со всех уроков? Думаю, если бы оно было так, она бы мне на вас не жаловалась. В субботу вы, наверное, вместе с Леденцовым и Кавелиным отпросились? А во вторник? Кто вам дал отгул на целый день?       Пионтковский застопорился, так что ТН сразу же продолжил:       — Кропоткин, вы тоже встаньте, пожалуйста. Потому что вас информация о вторнике тоже касается. Почему вы ни с того ни с сего пропустили целый день? Понадеялись, что ваше близкое знакомство с Лилией Сергеевной вас выручит? Нет, дорогой мой, правила здесь одни для всех, и если вы пропустили урок без уважительной причины — вы обязаны будете его отработать. По литературе я вас с Пионтковским буду завтра гонять в течение всех двух уроков, так что будьте добры подготовиться получше. Садитесь.       Они сели, переглянувшись, и Кропоткин почувствовал разлившееся внутри негодование оттого, что ТН не дал ему и слова сказать.       — И последнее объявление. Сегодня с физкультуры Тамара Васильевна отпускает всех, кроме злостных прогульщиков. Так что после алгебры Леденцов, Кавелин и Пионтковский никуда не расходятся, а направляются прямо в спортзал. Всем я даю не-де-лю, чтобы решить вопрос со всеми оценками в полугодии. В противном случае будете отмечать Новый год в любимом Лицее, до свидания, — ТН напоследок по-садистски улыбнулся, прямо как это было раньше, когда он только-только начинал их учить, мотаясь к ним из Голубого Города.       — Ну а что вы хотели, — хмыкнула ИВ среди повиснувшей некомфортной тишины. — Не надо было прогуливать. Так. Let's begin our lesson…       Леденцов только сейчас разлепил глаза и, залезши пальцем под линзы, как можно быстрее протёр их. Вот это позорище, конечно — чуть не расплакаться оттого, что тебя отчитал учитель! Хорошо, что он сидел за первой партой и мог прикрываться отросшими волосами, так что никто его стыдливой рожицы не видел. Кроме, пожалуй, Потёмкина… Отпрянув наконец от парты, Леденцов увидел аккуратную карандашную надпись в своей раскрытой тетрадке.       «Не переживай, если надо, я могу помочь»       Машинально он дёрнул головой в сторону Потёмкина. Тот смотрел прямо на него жалостливыми глазками.       «Я сам!» — вывел он размашисто ручкой и придвинул тетрадь к Потёмкину.       «Конечно, я верю в тебя! Не грусти!» — написал тот и пририсовал после своих слов нелепую звёздочку — точно такую, какую царапал когда-то сам Леденцов на своих чёрных линзах.

***

      Второй урок английского тоже не обошёлся без гостей: едва ИВ расположилась снова за столом, как к ней постучал и открыл дверь НН.       — Ирина Владимировна, я ненадолго, мне буквально пару человек забрать, — заявил он как-то нервно и поспешно.       — А что такое? Нужно помочь перенести в столовую новое оборудование? — хихикнула ИВ, не осознав серьёзности момента.       — Ах, если бы! Но нет, этим рабочие пусть занимаются, потому что лицеисты у нас занимаются… чёрт знает чем! Кавелин и Пионтковский! Пройдёмте в мой кабинет.       Они послушно покинули свои места, обменявшись недоумёнными взглядами: что их могло связывать? НН всё ещё надеялся как-то перерешить кафешантанский вопрос или что?       В его кабинете, холодном от приоткрытого окна, так что одна из монстер начала уже сохнуть, сидели Виноградский за деревянным столиком и Лилия на диванчике при входе.       — Присаживайтесь, — презрительно бросил НН, отправляясь к своему трону на колёсиках с кожаной сидушкой. Геннадий почувствовал неладное: ему вспомнился-таки момент из вчерашнего вечера, когда Лилия ушла писать Виноградскому — момент, который остался без логического завершения, повиснув в воздухе оголённым проводом.       — Объясните ещё раз, если вас не затруднит, Лилия Сергеевна, — попросил НН.       — Хорошо! — она встала и отряхнула волосы. — Кирилл, я думала, я правда думала, что за тобой окажется только то, что ты водишь своих друзей в кафешантан, но! То, что я обнаружила вчера на твоей страничке ВКонтакте, — это просто возмутительно! Что это, позволь узнать, за богомерзкие песни про… я даже не могу говорить, про что! Вот, мы привели тебе Сашу и Гену, ты ведь только в их присутствии решил говорить! Чего ты молчишь?       — Ну, то, что они тоже к этому свою руку приложили, — недовольно пробубнил Виноградский; десятиклассники сидели напротив него, и он сверлил их презрительным взглядом, особенно, кажется, Геннадия. — Идея так-то Пионтковского была…       — Не совсем, — тот быстро перебил его. — Понимаете, Лилия Сергеевна, я ведь работаю в кафешантане, вы знаете, и у нас там на втором этаже есть сцена. Нам хозяин сказал, что если у нас есть знакомые какие-нибудь, которые могут выступать там, то вот, можно предложить ему…       — Ты захотел предложить Кириллу выступать там? — Лилию аж перекосило от возмущения. — Перед, извините меня, пьяными мужиками?       — Лилия Сергеевна, я не знаю, как там вам все обрисовывали наш кафешантан, но это вовсе не тот Содом, что из него все пытаются изобразить. Поэтому, естественно, если Кирилла взяли бы туда, то со строгим соблюдением всех норм Трудового кодекса, и, тем более, хозяин сказал, что сначала должен будет репертуар послушать, так что он, думаю, не пропустил бы того, что написал Кирилл. Я просто предложил ему попробовать что-то исполнить, что-то записать, я ведь не знал, что он в итоге выдаст! Меня попросили по работе сделать — я сделал.       — Хорошо, допустим, так, — НН устало потёр виски. — Кавелин! Ты-то чего молчишь? Ты здесь каким боком оказался?       — Да я… только… — Геннадий аж сам себе удивился, что снова смог лишь нерешительно замямлить. — Я только бит написал… музыку… Вот и всё. К стихам я отношения никакого не имею, я их писать-то сроду не мог.       — Ну? — НН покосился на Кирилла. — И чего ты меня вынудил их от урока отрывать?       — Ну, то, что без них этого всего бы тоже не было, — неубедительно вздохнул тот, закатив глаза.       — Ладно, допустим, не было. Лилия Сергеевна, вы всё сказали? Ничего не хотите добавить?       — Я надеюсь, мальчики, вы понимаете, что то, во что вы все ввязываетесь — это разврат, это чистой воды разврат! Это позор для всего нашего Лицея! Вы о чём думали-то, когда эту ерунду выкладывали, а ещё и надеялись исполнять её где-то? Вы представляли, как это очернит наш Лицей и Николая Николаевича? У нас образцовое учебное заведение — а вы такой дурью маетесь, молодцы! Хорошую славу вы нам делаете! Я считаю, Николай Николаевич, так просто этого оставлять нельзя.       — Да я удалил уже всё, — фыркнул Виноградский.       — Удалил! Что, думаешь, раз удалил — то мы должны сделать вид, будто ничего и не было?       — Ну, хорошо, хорошо, — замахал рукой НН. — Тогда… о, мне же сегодня Ирина Владимировна подсказала… Тогда сегодня после уроков втроём остаётесь и будете помогать восстанавливать, так сказать, столовую!       — Так мы физ-ру сдаём на четвёртом, а потом домой, — сказал Геннадий.       — Господи, ещё и по физ-ре вы умудрились не аттестоваться… Ну, тогда ещё даже лучше! Вы тогда придёте сразу, как сдадите, а Виноградский присоединится к вам после шестого урока!       — А можно мне будет в три на работу уйти? — попросил Пионтковский.       — Ладно, бог с тобой, иди! Все идите! Всё, до свидания, Лилия Сергеевна! — НН, похоже, уже здорово вымотался и поспешил освободить и закрыть свой кабинет. — Я до конца дня не принимаю!       Лилия, строго цокая, отправилась в свой класс, Пионтковский тоже спустился — он казался не особо-то расстроенным тем, что ему придётся таскать столовский инвентарь, наоборот, ему было в радость получить дополнительное бездумное занятие, отвлекающее от навязчивых мыслей. Виноградский как будто поспешил оторваться от Геннадия, но тот нагнал его на лестнице.       — Нафига ты нас приплёл-то? — он схватил его за плечо и развернул к себе. — Я с самого начала говорил, что твой рэп — это фигня ебаная, а теперь ещё и отвечать за это должен?       — Да? А кто вчера самым наглым образом сдал меня Лилии? Если б не ты, она бы на мою страничку и не полезла бы!       — В смысле? Когда это я сдавал?       — А ты вспомни! Мне всё рассказали. Что когда вчера тебя родаки с учителями вызвали и спросили, собираешь ли ты мэрию в кафешантане, то ты прикинулся белой невинной овечкой и такой: ой, ничего не знаю, это меня Виноградский туда затащил, споил и незнамо чё ещё сделал!       — Так всё так и было, — усмехнулся Геннадий. — Я вообще не горел восторгом в вашей рыгаловке сидеть.       — Да, блин, так бы там ни было, ты главного не понимаешь! — Виноградский чуть не закричал. — Это не по-пацански! Мы — одна команда, и мы должны стоять друг за друга, а не крысить и стучать! Я бы тебя сегодня в жизни не сдал, сам бы всю столовку перетащил, если бы ты вчера не поднасрал мне!       — Я поступил так, как считал правильным! Мне, может быть, тоже хотелось, чтобы этот ваш кафешантан прикрыли наконец!       — Ген, ты не охуел часом? Ты не забыл, кому ты обязан своим положением в этой школе вообще?       — Лол, ты хочешь сказать, что меня избрали мэром только из-за того, что мы тебя заявили как моего зама? Мы, наоборот, уверены были, что из-за твоих проблем моя мэрская кампания провалится.       — Не твоя, а наша, блять, Ген! Не ты один старался!       — Видел я, как вы старались — напивались в хламину, пока я сидел и пытался трезво мыслить!       — Пока ты сидел и пытался трезво мыслить, — Виноградский ударил Геннадия в плечо и припечатал к стене, глядя прямо в его прищуренные карие глазёнки, — я ходил к Николаю Николаичу и договаривался! Чтобы он сделал тебя мэром!       — Ага? Каким, блять, образом?       — А таким! Что у нас всегда двое выбранных учеников подсчитывали голоса, а в этом году — учителя! Информатик с алгебраичкой! Ты что, не понял? Николаич сказал им тебе голоса нарисовать, чтобы ты победил! Они никому из учителей и учеников ничего не сказали, они ж тихие у нас, надёжные, секреты хранить умеют!       — Ты охуел? — Геннадий оттолкнул его; лицо его побледнело и приобрело озадаченный вид.       — Вот и говори теперь, что победа твоя была честная и только благодаря твоим заслугам! Нихуя! Мы просто с Николаичем договорились, что ты победишь, вот и всё! Так что ты благодарен должен мне быть, мэр хренов! — Виноградский пихнул его и пошёл к своему кабинету.       Геннадий стоял ошарашенный, будучи не в силах сдвинуться с места. Уже, наверное, и ИВ заволновалась, чего это Пионтковский вернулся, а он — нет, но у него словно не осталось никаких сил даже для того, чтобы банально ногу поднять. Его голоса оказались липовыми. Триумфальная победа — тоже. Почему-то вспомнился призрачный самурай со злосчастной яблони с шелестящим голосом, который приговаривал в тот вечер: путь твой прошёл среди гнили, а ты празднуешь… Острый клинок соскользнул и ударил его по голове, вызвав нестерпимую боль. Жалкое зрелище.

***

      Перед отработкой по физ-ре Геннадий спустился в медпункт, чтобы хоть чем-нибудь унять дискомфорт, разлившийся по телу, хотя ему уже не хотелось ни отрабатывать, ни помогать в столовой, ни тем более пересекаться с Виноградским. В пустом просторном спортзале остались только Пионтковский с Леденцовым в ожидании конца перемены и вердикта физручки о том, что им вообще нужно будет сделать. Пионтковский расшагивал скучающе по крашеному дощатому полу, стараясь не коситься особо на Леденцова, который, как обычно, просто сидел на скамейке, скрючившись и накрыв руками голову. Мысли лезли какие-то странные. И всё о том, насколько неестественно для него было видеть эту чёрно-голубую тень в кафешантане и вообще в компании мэрии и её приближённых. Ему-то невооружённым глазом было видно, что Орехов просто угорал над Леденцовым; более того, он сам прямым текстом говорил ему об этом за барной стойкой, а сам Пионтковский нет-нет да и слышал их разговоры после ухода Леденцова. Ещё эти амбалы, прижавшие его…       У Пионтковского правда совершенно не было желания спасать Леденцова: ни тогда, ни сейчас — и жалости никакой к нему тоже не было, скорее, какое-то отчаянное недоумение. Ну неужели человек мог не замечать настолько очевидных вещей? Он что, совсем был дикий, совсем не понимал, какие люди могут быть? Пионтковский сокрушался и приходил к очень неприятному выводу, что Леденцову нужно было помочь и что сделать это мог только он. Есть же в Уголовном кодексе такая статья — «оставление в опасности». Вот примерно так Пионтковский всю эту ситуацию и ощущал: он, зная совершенно точно, что Леденцову грозит что-то плохое, чего сам он не замечал, просто обязан был как-то на это среагировать. Не потому что ему жаль этого никчёмного коротышку, не потому что он преисполнился к нему какими-то добрыми чувствами — просто из чувства долга, чтобы Пионтковский хотя бы сам себя не возненавидел за бездействие.       — Слушай, Леденцов, — подошёл он наконец к скамейке, сев рядом с ним, решительно расставив ноги. Тот поёжился, скукожился весь и легонько повернул голову в его сторону. — Вот ты ведь знаешь, что я тебя терпеть не могу?       — Знаю, и что дальше, — без вопросительной интонации пробубнил Леденцов.       — Ну вот… Просто, понимаешь, я-то это хотя бы в открытую делаю! А другие, понимаешь, скрывают. Выдают себя за неебических каких-то там друзей, а на самом деле… на самом деле подляну тебе готовят.       — Я не понимаю, о чём ты, — он снова отвернулся.       — Да подожди ты! Ты думаешь, этот, Орехов и компания — они что, серьёзно тебя за товарища считают? Да они уссываются там с тебя втихаря.       — Да блять, — Леденцов одёрнул руки от головы, резко вскинув её кверху. — Если ещё и ты начнёшь!..       — Да ты дальше слушай. Я не какой-то там хер с горы, я сам раньше с ними был и работаю теперь в месте, где они все собираются. Я прекрасно слышу, как они обсуждают тебя, когда ты уходишь! Да что там — Орехов сам, понимаешь, сам ко мне подходил и говорил: вот, я сначала поверил, что из этого Леденцова правда может человек выйти, а он совсем размазня какая-то, ну ладно, побуду с ним пока забавы ради, поржу, как он к нам прибиться пытается. Я-то, если тебе интересно, считаю точно так же — ну так я и в дружбу с тобой не играю! А этот подонок измывается над тобой только — и всё.       — Почему я должен тебе верить?       — Да потому что, говорю, я сам так считаю, и Орехов знает, что я так считаю, поэтому и откровенничает со мной. Я с их компанией плохо не расставался никогда, они меня всё ещё считают за своего, поэтому мне врать они не будут. А я нейтралитет просто как бы, понимаешь? Зато, говорю, они же всё время на виду у меня в этом кафешантане. Вот недавно… недавно один из мужиков, которые к тебе тогда пристали, с Ореховым перетирал. Как раз сразу после того, как ты ушёл. Он его спрашивал, типа, откуда этого педика знаешь, дружишь ли с ним, кто за него стоит, а он божился, что нет, это так всё, я сам с него угораю… Поэтому ты, это, поосторожней, если он тебя ещё раз в кафешантан позовёт. Мало ли о чём они с этим мужиком договорились.       — Я не понимаю, — апатично произнёс Леденцов, отчего Пионтковский прямо-таки взбесился.       — Блять, Леденцов! Чего ты наивный такой, ей-богу, как дитё малое. Говорю же, люди всякие бывают, и я тебе, можно сказать, совет просто даю, просто вот от чистого сердца отрываю: не связывайся с этими подонками!       Леденцов ожидаемо промолчал, а тут как раз и прозвенел уже звонок на урок, и в спортзал, запыхаясь, прибежал Геннадий. Ладно, совесть Пионтковского была теперь, в общем-то, спокойна: он сказал всё, что должен был. А уж как с этой информацией будет вести себя Леденцов — это уже не его зона ответственности.

***

23 декабря 2016

      Сразу же после своего урока НН скрылся в директорской: со вчерашнего дня он делал так, не горя желанием ни с кем говорить о чём-либо другом, кроме хлоропластов или альдегидов. 9Б стал расходиться, только Шваб с Лихтштайнером что-то закопались.       — Шайссе… Может, у Николаича и надо было сперва спросить про этот загадочный метакарпофолиоз? — предположил Шваб.       — Тогда раньше надо было, а теперь он вообще… сам видишь.       — Так, Алекс, ладно, нам главное — самим не раскисать.       — Он ещё и насчёт Анки бесится. «Опять вы меня вынуждаете ученику дистант вводить»…       — А ты не нагнетай! Давай сейчас его подкараулим. К нему сейчас кто придёт?       Лихтштайнер лишь молча кивнул в сторону входной двери: там показались Геннадий с Пионтковским.       — О, так тут сейчас десятый будет, ещё лучше! — Шваб воодушевился и встал с Лихтштайнером недалеко от входа — разумеется, так, чтобы никому не помешать.       У Геннадия промелькнула в голове неожиданная и неприятная мысль, что он, наверное, теперь правда обрадовался бы, если бы тогда проиграл Швабу. Всё равно от этой мэрии он получил пока что только лишнюю головную боль и обязанность создавать глупую новогоднюю атмосферу в школе. Нет, он как раз и был на самом деле проигравшим: немцам-то удалось всё-таки открыть свой кружок, и они правильно сделали, что послали куда подальше этого Николая Николаича. Вот зашёл Потёмкин; они, как обычно, тепло обнялись, заговорили о чём-то… Если бы можно было только всё переиграть! Но для этого необходимо было выцепить как-то НН — а он торчал всё время у себя…       В кабинете появился Леденцов и, увидев немцев у их с Потёмкиным парты, сначала оторопел немного, но потом, вспомнив завет Орехова про то, что от них нужно не бежать, а игнорировать их и смерять гордым взглядом, всё-таки прошёл молча на своё место.       — Сежк, а ты не знаешь такое слово… Как оно? — сразу же, без предисловий, спросил Потёмкин.       — Метакарпофолиоз, — повторил Шваб.       — Нет, не знаю, — буркнул Леденцов, скрестив руки на груди.       — Сежк, ну ты ведь умный, ты ведь знаешь латынь! Может, можно было бы по корням как-то посмотреть…       — Да чего я знаю, пару названий костей только.       — Но это точно что-то связанное с медициной, — сказал Шваб. — Ты подумай. Метакарпофолиоз.       Леденцов зарёкся думать об этом, но странное слово всё же поселилось в его голове навязчивым эхом. К тому же, почему бы, в самом деле, ему было не поумничать немного перед немцами и Потёмкиным?       — Ну, всё, что я могу сказать… — он освободил одну руку. — Метакарп — это вот эта сторона ладони, тыльная. Os metacarpalis там…       — Так-так, интэрэссант… — наклонился к нему Шваб.       — А фолио… фолия… не знаю, — Леденцов дёрнулся и убрал быстро руку. — Такого я не встречал.       Тут, по счастливой случайности, из директорской вышел НН — что-то ему понадобилось в подсобке химбиокабинета.       — Николай Николаич! — бесцеремонно позвал его Шваб. — А вы не знаете такого латинского слова — фолия? Ну, или что-то похожее…       НН остановился, оглядел непонимающе сборище у первой парты, пока наконец не выдал, почти даже без раздражения:       — Folium — это лист. У растений, я имею в виду. Фолиарная теория развития цветка, например… а, ладно, мы это не проходим, — и скрылся в своей подсобке.       — Интэрэссантно, но непонятно… — промолвил Шваб дикой смесью русского и немецкого.       — Ах! Я понял! — чуть не подскочил на стуле Леденцов, неожиданно даже для самого себя, и заговорил, будто ребёнок, которого попросили рассказать что-то очень значимое для него. — Это листвянка! Это, знаете, такая болезнь, когда вот эта сторона ладони становится как будто осенний лист! Там кожа иссыхает вся, вены становятся жёсткими, как древесина, и эпителий становится очень ломким, его порвать легко очень, и тогда… потечёт кровь… — он притих немного, поняв, что уже не контролировал громкость своей речи, и смутившись от обратившихся на него взоров — особенно заворожённого взгляда Потёмкина.       — Ты застенографировал? — толкнул Шваб Лихтштайнера; тот стал в спешке перепечатывать в заметки телефона всё, что услышал. — А что, это… ты в каком медицинском справочнике-то вычитал? Мы всё перерыли, а так и не смогли найти ничего…       — Ну, я… — Леденцов вновь замялся и заговорил не очень охотно. — Просто видел несколько раз… У нас в Белореченом была одна бабка немая, все её сторонились, и у неё были яблони на участке; говорили, она… она заколдовала их, так что у всех, кто пытался воровать у неё яблоки, руки сухими становились.       — Ой, страшно, — поёжился Потёмкин. — А это очень опасно было?       — Д-да нет… — Леденцов глянул в его сторону и тут же отвернулся. — Это скоро проходило, через пару недель примерно… Опасно было только, что, если кожу разорвёшь, можно ведь заражение крови получить… Но никто не умирал вроде, а потом те, кто в город ездил часто, вроде даже мазь достали какую-то…       Шваб немного недоверчиво хмыкнул.       — А что, врачи никак вообще не… не предполагали, из-за чего на самом деле такое могло быть?.. То есть, я так понимаю, про бабку-то — это легенда, а на самом деле…       — Может, просто деревья у неё были заражены чем-нибудь? — предположил Лихтштайнер.       — Да, нам же Анка рассказывала, там отходы какие-то закапывали.       — Так то было Капово.       — Так Белореченое же недалеко от Капово…       — А, вот ты где, — прервал их вдруг голос Орехова, возникшего в дверном проёме. — Я, значит, быстрее на матику, чтоб его застать, а он тут с этими полоумными треплется.       — Нет! — Леденцов испуганно вскочил с места.       — Да ладно, что я, не слышал разве, — Орехов засобирался обратно, и Леденцов вылетел за ним.       — Подожди! Ты не так понял!       — Шайссе! — выругался Шваб. — Всю яблоню испортил!       — Малину, — поправил Лихтштайнер.       — Да я с этими яблонями, блин…       — Ну не ссорьтесь! — замахал ручками Потёмкин. — Кое-что ведь всё-таки удалось узнать!       — Правда, лучше меньше, но глубже, — поддержал Лихтштайнер. — Как географ всегда говорит.       …Они ушли, открыв Геннадию вид на дверь подсобки, где находился так нужный ему НН, а он и забыл даже, что хотел к нему подойти. Вот как, оказывается, по-научному называлось то, что сразило его в конце той четверти, — метакарпофолиоз. Всё сходилось: и то, что он получил это от соприкосновения с яблоней, и все симптомы, и мазь той тётки из Зарми. Да, великого открытия из этого не получилось, но у него хотя бы возникла надежда найти этому разумное объяснение. Похоже, яблоня у его подъезда действительно была заражена чем-то — ещё и настолько действенным, что у Геннадия возле неё возникали галлюцинации. Возможно, кто-то даже специально заражал её, ещё и по ночам: днём ведь никаких видений не было. Потому-то и яблоки у неё были гнилые, поэтому кот Пионтковского тогда остановился возле неё — видимо, почуял что-то неладное. Кто-то явно был против того, чтобы Геннадий жил здесь — а то и вся его семья. Впрочем, учитывая работу его отца, было нетрудно догадаться, кто именно. Опять все дороги вели в Крёкшино! Такое осточертевшее название — а тут же разожгло в нём огонь сопротивления. Нет, так просто сдаваться без боя Геннадий не планировал. Решив начать с маленькой победы, он встал из-за парты и отправился в подсобку.       — Николай Николаич, можно?       — А? — НН выглянул из-за белого стеллажа с многочисленными химическими стекляшками. — Чего тебе, Ген?       — Скажите мне только, пожалуйста, правду. Вы действительно подговорили учителей по просьбе Виноградского, чтобы они нарисовали мне голоса на выборах?       НН встал перед ним, недоумённо вскинув брови домиком, всем видом говоря: да как ты вообще подумать такое мог, дурень?       — Ген, успокойся, — сказал он беспечно. — Ты и без этого замечательно побеждал, так что никаких нарисованных голосов не потребовалось, — как бы намекая, что разговор такой с Виноградским всё-таки был.       …Леденцов меж тем нагнал Орехова у выхода к курилке.       — Опять запыхался, — шлёпнул Орехов его по голове. — Надо меньше курить эту дешмань вонючую.       — Я правда не хотел, — Леденцов встал смущённо к стеночке. — Они… спросили просто, вот я и…       — Ты их проигнорить не мог, что ли? У тебя же это вроде бы лучше всего получается.       — Да, но… — Леденцов покопался рукой в волосах. — Понимаешь, они такие глупые! Не смогли простое слово из латыни расшифровать, носились с ним почти месяц.       — Так ты их, выходит, знаниями своими сражал? — Орехов ухмыльнулся, оперевшись рукой на стену и наклонившись над Леденцовым.       — Вроде того.       — О, ну тогда хвалю. Слушай! Ты завтра как? В кафешантан идёшь?       — Опять? — Леденцов склонил голову к плечу.       — Не опять, а снова.       — Ты скоро пропишешься там уже.       — О, скоро мы пропишемся в совершенно другом месте… Только это секрет пока, ты никому не говори — хотя, блин, ты же правда никому не скажешь, чего за тебя волноваться. Короче… тут родители мои скоро кальянную в центре откроют, недалеко от школы нашей как раз. А я у них типа в роли разведчика, чтобы все кальяны в кафешантане перепробовать, посмотреть, какие больше заказывают, и так далее.       — Понятно, — ответил Леденцов без особого энтузиазма.       — Ну так что, я тебя завтра жду?       — Я постараюсь.

***

24 декабря 2016

      В субботу весь 10А — о чудо! — отсидел до самого последнего урока ОБЖ, и им тут же воздалось за это: за несколько минут до конца зашёл НН и сделал долгожданное для многих объявление. Со следующей недели столовая возобновляла свою работу! Всего, конечно, на три оставшихся дня, но всё же! Это привнесло сразу какую-то радостную нотку, так что даже Геннадий не стал противиться своим коллегам по мэрии, решившим провести собрание вновь в кафешантане. Другой базы у них всё равно пока что не было. Сразу после уроков они остались ещё на один прогон новогоднего концерта, а Виноградский сбежал, надеясь успеть выцепить где-нибудь Арину из первой школы и взять её с собой. Зачем — неизвестно; наверное, нужно было поплакаться кому-то о досрочном завершении своей рэперской карьеры. В конечном итоге в кафешантане, снова на первом этаже при закрытом втором, собралось беспрецедентное число лицеистов сразу: Пионтковский в качестве работника, Геннадий, Виноградский, Лола, Ким и Америков в качестве мэрии, Кропоткин, Орехов и Леденцов в качестве товарищей мэрии, Ульяна с Игорем — обособленно, на очередном романтическом свидании, ну и Ариша тоже согласилась присутствовать.       — У меня предложение, — сразу заявила Лола, как только ей принесли колу в новогодней бутылочке. — Давайте организуем в лицее «Тайного Санту»!       — Это… как? — поинтересовался Геннадий.       — Ну, кинем клич в подслушке, соберём желающих и распределим их случайным образом: кто кому достанется, тому нужно будет передать подарок. Это прикольно, у меня подруга в универе своём так делала.       — Лола, какой, чёрт побери, Санта? — усмехнулся Кропоткин. — Мы не в Америке живём.       — Ну, эта игра называется именно так!       — Вот с этого всё и начинается! С каких-то незначительных, казалось бы, вещей, с названий игр в нашу культуру проникает эта западная капиталистическая дрянь!       — Кропоткин, тебе чего в тархунчик подлили, а?       — Вот в этом и есть различие! — тот победно вознёс над столом стакан с искрящимися зелёными пузырьками. — Что я пью замечательный советский напиток, а ты — ссаное американское пойло.       — Так, без наездов, пожалуйста, — поспешил нейтрализовать его Ким. — С каких это пор вообще человек не из мэрии будет влиять на её решения?       — А у вас тут не авторитарная власть, так что я, считайте, просто взбунтовавшийся по важному поводу гражданин.       — Не, Данька прав, — поддержала Арина. — Ну, у вас Николаич сам псих американский, а вот у нас директор правильный, он бы нам бошку открутил за такое.       — Ага, правильный — и откручивает бошки, — протянула недовольно Лола.       — У вас хотя бы кружок стрельбы есть… — заныл снова о своём Виноградский.       — Да, у вас его никто не закрывал! — согласился Кропоткин. — Это только у нас мог какой-то идиот захотеть стрельбу устроить.       — Да откуда ты знаешь! — прикрикнул вдруг на него Леденцов, взмахнув рукой так неаккуратно, что задел стакан Орехова с безалкогольным пивчиком, и тот полетел ему на кожаную жилетку. — Чёрт! Прости…       — Ладно, спокуха, — тот невозмутимо поднялся и снял жилетку. — На, сходи водой сбрызгни, я пока уборщицу позову.       Они вышли из-за стола.       — А, я что-то сразу-то не признала, что это кореш Серафима, — проговорила Арина.       — А мне говорили, кстати, — обратился к ней Геннадий, — что ты фанатела по этому Серафиму.       — Ну, идеи он гнал правильные, как раз про то, что нужно Россию от всего западного очищать…       — Вот только он сам не заметил, как этому западному поддался, — кивнул Кропоткин, — ибо такие вот события — это следствие индивидуалистического мировоззрения, которое русской душе совершенно чуждо.       — Так, ну мы тут не идеологические споры пришли устраивать, — напомнил Ким.       — Так я объясняю, что так всё и начинается: сначала вы игру Сантой назовёте, а потом… сами понимаете!       — Господи, ну что такого может случиться просто от названия игры? — Лола нервно затрясла коленкой.       — Да даже если на название не смотреть, — подал голос Америков, — проблематично это за три дня-то сделать. У многих долги там, то, сё, им точно не до того, чтобы каким-то левым людям подарки искать.       — Ну, мы начнём уже сегодня! К вечеру соберём уже желающих, я уверена, и распределим!       Орехов с Леденцовым меж тем вернулись, прихватив с собой ещё Пионтковского, который обновил Орехову пивчик и решил остаться послушать, что за страсти тут бушевали, а заодно и приглядеть за Леденцовым, который всё-таки явился сюда вопреки его совету.       — Ну, не знаю, не знаю… — продолжал Америков. — А представляешь, тебе достанется какой-нибудь человек, которого ты терпеть не можешь. Что ты дарить будешь ему?       — Ну, мы можем не рандомно распределить, а с учётом взаимоотношений, так сказать.       — А ты прямо у всех знаешь их взаимоотношения?       — Я тогда не знаю! — всплеснула руками Лола.       — Не расстраивайся, — приобнял её Ким, — я тебе всё равно подарок сделаю.       — А если сделать просто анонимную почту? — предложил вдруг Пионтковский. — Ну, типа, коробку поставить, туда все желающие смогут подарки положить, а какие-нибудь люди из мэрии будут их разносить.       — Вот, наконец конструктивные идеи! — воскликнул Кропоткин.       — Ну, что… — Лола призадумалась. — Ну да, наверное, так даже тоже здорово будет.       Тут Пионтковского окликнула одна из его коллег.       — Саш! — она подбежала и чуть не схватила его за плечи. — Там к нам какая-то женщина неадекватная ломится, говорит, хочет дочь отсюда забрать.       — Это не из ваших кто? — Пионтковский насмешливо оглядел лицейский столик, хотя за ним из девочек были только Арина и Лола. — Ладно, сейчас посмотрим…       Однако прежде чем он тронулся с места, из-за раздевалки выпорхнула женщина в дорогом синем пальто и вскрикнула, совершенно не совпадая поведением со своим презентабельным внешним видом:       — Уля!       Лицеисты все перевели взгляд на столик Ульяны и Игоря. Катерина — а это оказалась именно она — кинулась к нему и потянула дочь за руку.       — Что ты тут делаешь? Это вот так вот мы английским занимаемся, да?       — Мам, подожди…       — Нечего ждать! Пошли домой! Давай, где там твоя куртка? Это кто с тобой такой вообще?       — Погодите, — Игорь встал и попытался их остановить. — Ничего такого… Ничего криминального, вы что. Я же Игорь, мы одноклассники, вы что, не узнали? Мы вместе с Улей на англ пошли, ну, как закончили, решили сюда…       — Игорь?! Да не смеши меня! Ещё бы тебе с твоим недалёким умом и паршивой мамашей за моей дочкой ухлёстывать! Пойдём, Ульяна!       Ей ничего не оставалось, кроме как покорно проследовать за мамой. Едва они скрылись у стойки раздевалки, многие лицеисты ядовито расхохотались.       — Что, увели кралю твою, зай! — крикнул Виноградский.       — Наконец-то она спалилась, — Пионтковский сложил руки в молитвенном жесте.       — Так, вы это, чё вы, — попытался отпираться Игорь. — Официантушка, рассчитайте столик наш! А вам нечего ржать! Я сейчас проблемы все быстро решу!       — Ага, видели мы, как ты их решаешь, — сказал Виноградский. — «Я Игорь, мы одноклассники!»       — Да пошли вы, — он, кинув купюры на поданный официантушкой счёт, потопал прочь из кафешантана.

***

      К вечеру бóльшая часть компании разошлась: Пионтковского позвали всё-таки на второй этаж, ибо там рук совсем не хватало, Геннадий изначально долго сидеть не рассчитывал, Лола, Ким и Америков ушли доставать коробку для новогодней почты, и остались только объединённые размашисто-патриотическим настроем Кропоткин, Виноградский и Арина — ибо Леденцов всё-таки умолил Орехова пойти обратно пораньше. Пока они одевались, он всё думал, зачем Пионтковский ему нашептал что-то страшное про Орехова, когда сегодня ничего в итоге страшного не случилось. Он даже почувствовал, что начал обвыкаться здесь потихоньку.       — Что, тебя разве тоже мамка домой требует? — пошутил Орехов, надевая куртку.       — Да нет, — мотнул головой Леденцов, отчего-то даже благоговейно улыбнувшись. Ему было видно приоткрытую дверь на крыльцо, за которой мягко шёл снежок. — Ей пофиг, где я, да и сама сегодня, наверное, поздно будет.       — А… она кто у тебя вообще?       — Библиотекарша. У них сегодня праздник там… для малышни.       — А-а… — Орехов покивал, полазил руками по карманам и вдруг остановился. — Так, стоп. Я вейп, кажется, в зале оставил. Подожди.       — Жду, — Леденцов послушно отошёл подальше к стеночке, всё ещё неотрывно смотря на крыльцо. Гардеробщица скрылась за шторкой, разгадывая судоку. Над дверью снаружи мигала гирлянда, и её разноцветные блики окрашивали блестящий снег по краям ступенек. Как ни крути, а какое-то приближение праздника всё-таки чувствовалось. Леденцов сделал шажочек вперёд, отметив, как весело скрипнула под его ногой деревянная доска на полу, — и в этот же миг кто-то схватил его сзади за туловище, закрыв рот огромной рукой.       Он подумал было, что это Орехов решил так подкрасться и напугать, но его руки были определённо меньше и тоньше.       — Ну что, попался, педик очкастый, — раздался сзади громкий полушёпот, и перед ним очутился один из тех мужланов, что не давали ему покоя. — Сейчас мы быстро проверим, стоит тут кто за тебя или нет. Давай! — он взмахнул рукой, и его товарищ, что держал Леденцова, приподнял его над полом. Он испуганно замычал и забарахтал ножками, хотя и понимал, что этот амбал, поди, и не ощущал вовсе ударов его маленьких ступней. Его уволокли за раздевалку; он вообще не подозревал, что за ней могло что-либо находиться, но смутно различил там какую-то плотную шторку и деревянную лестницу, ведущую вниз.       — Ты не трепыхайся, — усмехнулся державший его мужчина, и он действительно замер, сильно-сильно зажмурившись. Чёрт! Надо было послушать всё-таки Пионтковского! Даже если это всё подстроил не Орехов — нет, этого не мог подстроить Орехов — всё равно, не надо было идти! Все люди, которые могли хоть как-то отбить Леденцова, оказались на верхних этажах, и он с ужасом осознавал, что его сейчас или убьют, или выебут, или всё сразу, неважно, в каком порядке. В памяти вспышкой пронеслось воспоминание из Зарми, где его так же схватили, заблокировав руки и ноги, завязали рот какой-то тряпкой, повалили на койку и спустили больничные штаны, а он тогда, наверное, все свои жизненные силы сосредоточил в ягодичных мышцах, чтобы сжать их так сильно, чтобы никто не смог раздвинуть. Сейчас же у него и от прежних булок ничего, считай, не осталось уже, так что он чувствовал себя совершенно беззащитным и чуть ли не плакал — и в моменте вдруг захотелось ему, чтобы его держали другие руки, мягкие, светлые, нежные, как… как у…       — Вот он, Михал-Иваныч! — раскаты низкого голоса прервали мысли, и Леденцова кинули на дощатый пол. Он, всхлипывая, еле-еле поднялся на коленки, присел и осмотрелся. Его притащили, видимо, в подвальную комнату — тёмную, без окон, с одним только зловещим фонарём под потолком, который освещал центральную часть и, главное, вальяжно сидевшего в кожаном кресле мужчину. Густая седоватая щетина, облысевшая голова, крепкие пальцы, сжимавшие сигарету, глянцевый костюм в тонкую полоску — он выглядел очень властно и устрашающе.       — Кто же ты такой будешь? — спросил медленно этот самый Михал-Иваныч, как ни странно, без наезда, словно правда просто интересовался. У Леденцова, однако, всё тело уже оцепенело, и он ни единого звука не смог из себя выдавить; только кончик носа у него немного подрагивал, нервно шмыгая. Михал-Иваныч поднялся, оставив бычок в стеклянной пепельнице на ручке кресла, и присел перед Леденцовым на одно колено.       — Сними очки, — потребовал он. Руки Леденцова онемели, и он кое-как приподнял одну и, не хватаясь за дужку очков, смахнул их с себя, и они упали ему промеж бёдер. Лицо Михал-Иваныча на один коротенький миг дрогнуло; затем он прищурил внимательно глаза, вглядываясь в жалкую перепуганную рожицу Леденцова, и усмехнулся одним уголком рта:       — Надевай обратно.       Это оказалась задача уже посложнее: пальцы Леденцова его не слушались, и пришлось постараться, чтобы очки разместились правильно на его ушах.       — А теперь топай с миром отсюда, — Михал-Иваныч встал и вернулся в кресло. Леденцов, испуганно озираясь на стоявших позади него мужиков, тяжело поднялся и на ватных ногах засеменил к лестнице.       — Дайте мальчишке пройти, ну, — попросил Михал-Иваныч, и мужики посторонились, освободив проход Леденцову.       Он не помнил, быстро он дошёл до дома или медленно, еле перебирал ногами или мчал, преодолевая наугад глубокие сугробы — но, едва за ним щёлкнула дверь квартиры, он упал обессиленно на пол и разрыдался.       Он рыдал громко, то и дело сглатывая слёзы и пытаясь захватить ртом побольше воздуха, так что даже Янина, что уже была дома, выбежала к нему в своей неизменной белой косыночке.       — Серёж, ты чего? Тебя кто обидел? — он только плакал в ответ. — Ну хватит, чего ты, в самом деле… Тебе тут из Ключёвки сладкий подарок передали, кстати, хочешь? А то мне ваш классрук звонил, говорил, что ты не ешь ничего. Ну что, принести тебе?       — Нет! — только смог выпалить Леденцов и, не раздеваясь, перекувыркнулся на живот и пополз в свою комнату.