#24 // Берёзовка–1

31 декабря 2016

      Белые, красные, оранжевые шарики — каждый отвечал на прикосновение пальца мерным покачиванием и искрился в свете потолочных ламп. Потёмкин сидел на полу у ёлки и вглядывался в их блестяще-глянцевые поверхности, словно надеясь найти там потерянное чувство восторга из детства. Надо же — сегодня уже был канун Нового года, а он не ощущал ни-че-го. Всё словно блекло в сравнении с тем чудом, что устроил ему Леденцов несколько дней назад — и душу грело только напоминание о том, что сегодня они с ним собирались пойти в больницу к Анке, а завтра отчалить в Берёзовку.       Леденцов не сразу согласился, сначала для приличия поёжился, помялся. Однако он столько всего сделал смелого за это время, что долгая дорога на ночном поезде и вправду показалась ему уже не такой страшной. Тогда, когда они пришли к нему домой, Потёмкин сразу уселся за его ноутбук и стал искать оставшиеся билеты, а Леденцов принёс ему с кухни хрустальную креманочку с конфетами «Буревестник».       — Мне тут… сладкий подарок передавали просто, я долго думал, есть или нет, — заговорил он путано, всё ещё смущённо отводя взгляд. — В итоге всё-таки съел сегодня утром, только вот, «Буревестник» тебе выложил, я помню, они тебе нравятся…       Потёмкина так это тронуло — он едва не заплакал. Уже долгое время никто не покупал ему «Буревестника»; он иногда делал это сам, но когда мама, например, приходила из магазина, то в пакетах у неё оказывались только «Маска» и «Каракум», которые любила Алёнка. Никогда не «Буревестник», словно она забыла, что сын её обожает именно их. А Леденцов вот с первого раза запомнил!       Потом они переместились на кухню, и Потёмкин пожарил картошку с грибами, а Леденцов даже вызвался помочь и поорудовал неумело ножиком, сделав из овальных картофелин неказистые многогранники — всё равно самые лучшие. И Потёмкину в голову закралась мысль, которую он тут же отодвинул подальше, но которая сейчас, в нарочито весёлых декорациях пустой гостиной, всё больше и больше выползала из своего укрытия, так что не заметить её было уже невозможно. Ощущение дома у него было теперь там, в комнатке с гобеленом на стене, на маленькой хрущёвской кухоньке, а не здесь — в квартире, где он жил уже больше пяти лет, где был прописан. Ощущение дома у него вызывал странненький неловкий мальчик с голубыми волосами, а не люди, с которыми он был связан кровным родством…       — …Так он что, с нами отмечать не будет? — послышался громкий шёпот Алёнкиного отца — вроде бы из кухни.       — Нет, ну в ночь-то я его никуда отпускать не буду, — ответила ему мама.       — Он разве не уезжать собрался?       — Завтра уезжает, а сегодня к подруге пойдёт какой-то…       — И ты его пустила? Опять, прости господи, в его глухую деревню? Что он там делать-то будет?       — А что я сделаю, Вов! Я его уже, если честно, знаешь, боюсь. Летом он загранник свой сжёг, чтоб туда поехать, а сейчас, того и гляди, квартиру нам спалит… Нет, я всё-таки думаю, надо в будущем году показывать его психиатру. Это не шутки уже.       — Да какие психиатры, Тань! Дурь это, вот и всё…

***

      Вот так в счастливой прежде квартире ныкалась по углам тьма недоверия и непонимания, словно огромные комья пыли, которые живущие тут люди старательно отметали за диваны, под кровати, за шторы, однако те только множились и ещё пуще мозолили глаза. Оттого такой долгожданной и мелодичной трелью показалось пиликанье домофона. Потёмкин быстрее всех кинулся к телефону и как можно незаметнее нажал кнопку.       — Это кого там принесло, Вадь? — крикнула с кухни мама.       — Ошиблись! — хихикнул он, а сам поспешил надеть пуховик с зимними ботинками и выскочил за дверь.       Конечно же, никто не ошибся. Резво пролетев вниз до первого этажа, Потёмкин увидел возле рядов мятно-зелёных почтовых ящичков Леденцова: он отряхивал от снежинок чёрную шапку с помпоном, опустив запотевшие очки на кончик носа.       — Сежка! — они весело обнялись, успев уже соскучиться даже за такое непродолжительное время разлуки. — Ах! Покрасился снова!       — Ну… должен же я… в твоё родное место опрятным приехать, — Леденцов смущённо отвёл взгляд. Он вчера правда весь вечер провозился с осветлителем, щипавшим ему голову, и краской, всё-таки решив, что ему больше нравится, когда он делает это сам. И волосы его вновь приобрели привычный оттенок нежно-голубого. И как это у него всегда так здорово получалось, когда он, считай, правой половины мира не видел?..       Они вышли и взяли курс на яндскую больницу; первая часть пути практически полностью повторяла путь до школы. Люди массово стекались к рынку, где старались перекричать клокочущую рядом стройку торгового центра и закупиться мандаринами по выгодной цене, а дети мчали к центральному парку и площади — кататься с ледянок и лепить снеговиков, пока мамы их были заняты нарезкой салатов. Целые семьи шли в ДК, и отцы заботливо тащили на себе вешалки со сценическими костюмами: там в большом зале в который раз играли уже одно и то же новогоднее представление. Возле бульвара оцепили место для продажи ёлок, и вообще почти в каждом дворе старались хотя бы мишуру или дождик повесить на какое угодно дерево, чтобы и к их убогим домишкам пришло ощущение праздника. Даже обшарпанные колонны главного здания больницы обмотали гирляндами, а какой-то шутник водрузил на статую женщины-медсестры во дворе красный колпак.       — А они точно будут не против? — спросил вдруг испуганно Леденцов, когда они зашли на территорию больницы и стали пробираться по нечищеной тропинке к травматологическому корпусу. Н-да, тут запросто можно было бы прямо на месте стать одним из его пациентов…       — Конечно, ты что! — приободрил его Потёмкин. — У меня Анка вчера сама даже уточнила, придёшь ты или нет, так что там все тебя очень ждут!       Внутри царила дискомфортная темнота, и лекарственный запах смешивался с запахом линолеума и сырого дерева. Посетители как-то обречённо и обеспокоенно озирались по сторонам, где-то вдали в коридоре плакал ребёнок. Леденцов отчего-то вспомнил, что точно так же плакал в психушке, когда ко всем на новогодних каникулах приезжали родители с подарками, а он был вынужден сидеть одиноко в углу фойе. Да ну, нет, это ведь было давно! Теперь-то у него был самый-самый настоящий подарок, лучше любого другого, да ещё и на всю жизнь! Накинув белый хлопковый халат, он решил лучше подумать о том, что, скорее всего, точно такой же халат станет его униформой в будущем — теперь он точно был уверен, что оно непременно будет у него. И в нём он будет с полным знанием дела расхаживать по таким же длинным коридорам, заглядывая в палаты к пациентам и принимая от них шоколадки с мандаринами…       — О! Халло цузаммен! — едва заслышав скрип двери, Шваб с Лихтштайнером подорвались с соседней с Анкой койки, на которой сидели, и кинулись приветствовать объятьями Потёмкина и Леденцова. Анка тоже, кое-как извившись, приподнялась и приобняла их, а Леденцова ещё и потрепала по волосикам:       — С возвращением, Тоте!       Он невольно расплылся в самой глупенькой и неловкой улыбке.       — Только не думай, что мы вот так просто возьмём тебя назад, — саркастически прищурился Шваб. — С тебя — полноценная рукопись об истории Белореченого, понял?       — Да я… столько не знаю…       — А ну отстань, Родь! — засмеялась Анка. — Не помнишь разве: никакого веселья до тех пор, пока меня не выпишут! А Тоте и так много для нас сделал… Эх, жалко, я не видела, как ты этого Орехова!..       Леденцов совсем растерялся, смутился и отвернулся к Потёмкину, будто умоляя его сделать что-нибудь, что избавило бы его от всеобщего внимания.       — Давайте лучше отмечать! — Потёмкин мечтательно всплеснул руками и полез в свой рюкзак. — У меня тут вот… салатик крабовый…       — Алекс! — прикрикнул Шваб на Лихтштайнера, будто командир какой-то.       — Йя, йя, — тот закопошился и принялся вызволять одноразовую посуду, которую они принесли с собой. За считанные минуты тумбочка при койке преобразилась в подобие новогоднего стола: с салатиком, ржаным хлебушком и апельсиновым соком.       — Слушай, а у тебя ж на шесть персон набор? — заглянула Анка Лихтштайнеру в рюкзак, а потом к койке позади неё. — Зоя Алексевна, а вы с нами не хотите?       — А что у тебя там такое, деточка? — повернулась к ним её соседка по палате.       — Доставай, доставай, — подогнала она Лихтштайнера. — Она просто одинокая совсем, к ней никто так и не приходил за это время…       — Йя, йя, битте, — тот быстро соорудил порцию для соседки и отошёл к её койке. — Э… С наступающим вас!       — Вот спасибо! Деточка, Анечка, какие у тебя друзья хорошие!       — Вот видите: мы хорошие, — шёпотом захихикала Анка и взяла стаканчик с соком. — Ну, что? Чтоб в следующем году мы были ещё лучше? Ура!       — Ура! — подхватили остальные; характерного звона от пластика, конечно, не получилось, но кто они такие были, чтобы жаловаться на стеснённые условия.       — Мне, кстати, говорят, что я недели через три смогу уже в школу возвращаться, — продолжила Анка. — Ну, а пока что вам придётся ходить и развлекать меня.       — Как же ты достала, — усмехнулся Шваб с блаженным придыханием и даже как будто с любовью. — Алекс, ты когда сборник Гауптмана найдёшь, чтобы занять наконец эту неугомонную фройляйн?       — Да он далеко, у фатера… — махнул рукой Лихтштайнер. — А он ж в Самару людей повезёт…       — И что, так там и останется?       — Ну ему ж тоже надо отдыхать!       — А мы с Сежкой тоже уезжаем, — улыбнулся Потёмкин.       — Да? — вскинула брови Анка. — Что ж ты молчал?       — Да мы сами только недавно решили; вот, завтра сначала в Голубоград, а потом в Пермь!       — Вот-те на… и надолго?       — Сежк, у нас до какого?       — М… мы… после Рождества уедем.       — А, после вашего Рождества! — прищурилась Анка. — Тогда завтра с вас — недельный запас продуктов сюда!       — Тебя тут какой язвой заразили?! — продолжил иронизировать Шваб. — Хорошо, я буду к тебе ходить, хоть каждый день, мне же совсем рядом! Ты же помнишь, что ничто не должно мешать путешествию? Кстати, — обратился он к Потёмкину, — вы как? Поездом, самолётом?       — Каким самолётом? — перепуганно шепнул Леденцов, перехватив дыхание и прижавшись ближе к Потёмкину, чем закономерно вызвал смех у всех присутствующих — но какой-то добродушный, понимающий, не ядовитый смех.       — Мы решили пока на поезде, — сказал Потёмкин. — На ночном… Ну, у Сежки это же самый-самый первый раз будет!       — Ага, — Шваб воодушевился. — А вы в купе или плацкарте?.. А полки? Верхние, нижние?.. Значит, смотри; там, чтобы залезть на верхнюю полку, есть такая небольшая как бы ступенька… А боковушку знаешь как в стол и обратно превращать? Да там интуитивно всё понятно: вниз потянул, она перевернулась — и вот как бы полка, а потом обратно наверх, она опять вместе собралась — и вот как бы стол…       Леденцов на словах очень мало что понимал, да и Потёмкин наверняка сам проинструктировал бы его на месте, но он всё равно внимательно слушал. Ему показалось, что теперь даже тарахтящего Шваба он стал бояться гораздо меньше; наоборот, он ощутил с его стороны заботу. Очень, конечно, специфическую — однако у Шваба другой не было, а оказать её ему всё-таки очень хотелось. Хотелось поведать обо всём сразу, научить всему-всему на свете, как и полагается опытному путешественнику при виде напуганного и нерешительного новичка.

***

1 января 2017

      Поезд мерно грохотал, пересекая кромешную болотно-лесную тьму. Свет в коридорчике меж купе уже погасили, потому блики его не отражались в окнах — только изредка среди бесконечных рядов чёрных ёлок возникали фонари, окрашивая снег в мертвенно-бледный оттенок. Леденцов тогда ещё, в голубоградских трамваях, понял, что ему нравится стоять в чём-то трясущемся и смотреть на проносящиеся мимо пейзажи, поэтому, открыв такую опцию в поезде, воспользовался ею и сейчас. Купе им досталось прямо возле туалета, поэтому первое время позади Леденцова постоянно шастали другие пассажиры, но сейчас, видимо, почти все они уже отправились спать. Ему пока не хотелось.       Как он и ожидал, с самого начала путешествия Потёмкин насел на него заботливой курочкой: чуть ли не за руку водил между вокзалами, кассами, терминалами, пошёл с ним даже в туалет в поезде, чтобы показать, как мудрёно там включается вода, и караулил его снаружи, пока он переодевался в домашнее. Их соседками по купе оказались две ворчливые тётки. Они, наверное, до последнего надеялись, что поедут одни, а тут вдруг за пару дней до отъезда верхние полки всё-таки выкупили. Они были этим очень недовольны и строго-настрого запретили сидеть у них за столом; еле-еле разрешили только затолкать под него багаж, ибо он был довольно большим — Потёмкин чуть ли не целый дом взял с собой, убеждённый, что всё может пригодиться. А ещё посмеялся с Леденцова, который еле уместил себе в рюкзак свою громоздкую аптечку… В общем, тётки эти быстро разложились, нарочито заняв столик своим барахлом, и почти тут же улеглись спать, вырубив свет и сказав, что им рано вставать. Потёмкин виду старался не подавать, но Леденцов-то заметил, как на него наплыла массивная тень разочарования. Он так долго и красочно расписывал, какая это романтика — кушать за столом в поезде, когда ещё стаканы в подстаканничках с символикой РЖД постукивают и звенят в такт движению — а тут его бесцеремонно лишили этой возможности. Леденцов вдруг уяснил одну вещь: Потёмкин становится очень нервным, когда пропускает приёмы пищи. Надо же, он тоже стал кое-что замечать и запоминать…       Послышался скрип двери, и к нему сзади как раз подобрался Потёмкин.       — Сежка, — встал справа и взял его за руку, — ты спать не идёшь пока?       Леденцов медленно повернул к нему голову, и белый глаз его мелькнул сияющим мазком в свете очередного фонаря. Потёмкин уговорил его снять очки ещё в Голубом Городе, спрятать в рюкзак и до самого возвращения забыть об их существовании — нужно было потихоньку бороться с дискомфортом. К удивлению Леденцова, на его глаз почти никто не реагировал: так, задержали пару раз взгляд, покосились, но решили, наверное, что мало ли какое у человека заболевание, и даже не стали ничего спрашивать.       — Смотри, как красиво, — шепнул он и повернулся снова к окошку. Фонари заискрили чаще: поезд выбрался из безжизненного участка и проезжал теперь внизу какого-то склона, усеянного ёлками и деревенскими домиками, а сбоку появились две дополнительных железнодорожных колеи с кучей проводов и столбов.       — Угу, — мечтательно протянул Потёмкин. Вдали показались частые-частые геометричные огонёчки, жёлто-белые и красные, и несколько поднимавшихся над чёрным горизонтом дымок — видимо, они подъезжали к какому-то небольшому городку вроде их Яндска… Леденцов снова слегка подобернулся к Потёмкину — и увидел его светлую довольную рожицу прямо перед собой.       — Так ты не туда смотришь! — громко прошептал он.       — Я только вместе с тобой обернулся, честно-честно, — тихо захихикал Потёмкин, но по поджатым глазкам совершенно очевидно было, что он врёт — нагло и без стеснения.       — Ага, рассказывай, — Леденцов отвернулся. — Пользуешься тем, что я эту сторону не вижу…       — Ничего не пользуюсь, ну, Сежк, — Потёмкин убрал руку и потрепал ею его по плечу. — Просто… ну да, мне нравится на тебя смотреть. Ты, это самое… ну, ты симпатичный.       — Да ну тебя, — Леденцов сдержанно засмеялся.       — Правда-правда!       — Это странно.       — Что странно?       — Мне казалось, мальчики друг другу комплиментов не делают, — вздохнул Леденцов, отпрянув от окна и встав к нему боком, лицом к Потёмкину. Тот всё равно смотрел с восторгом и ожиданием. — Я так как-то Серафиму попытался сказать, что у него волосы красивые. А он… — Леденцов грустно усмехнулся. — Чуть не отпиздил меня. Сказал, чтоб больше он такого от меня не слышал ни в чей адрес.       — Бред какой, — покачал головой Потёмкин. — Я в этом ничего такого не вижу… Если передо мной что-то красивое или кто-то красивый — почему бы мне не сказать об этом? Тебе ж приятно, правда? — он насмешливо прищурился, а Леденцов немного потупил взгляд, всё ещё, тем не менее, улыбаясь. — Во-о-от! Так что я тебе буду всё говорить, и ты мне тоже можешь всё говорить.       — Мне тебе тоже можно сказать?       — Конечно!       — Ну, тогда… Мне вот кажется, что у тебя очень хорошие щёчки, — очень невнятно промямлил Леденцов, рассмеявшись сразу после последнего слова.       — Правда? — Потёмкин расплылся в сметанной улыбке, склонив голову к плечу.       — Ты… — Леденцов немного помрачнел и застучал ему пальцами по запястью, чтобы они взяли друг друга за руку. — Извини, пожалуйста, что я тебя обижал за них… что толстым обзывал…       — Да ладно, — отмахнулся Потёмкин. — Как будто я сам не знаю, какой я!       — Но это же не так. Ты не толстый совсем, это Кропоткин толстый, а ты просто пухленький. И тебе так больше идёт: у тебя характер такой… мягкий, и тело вот тоже… мягкое, — он осмелился и потянулся свободной рукой к лицу Потёмкина; костлявые пальцы увязли в нежном мякише, и лицо его тронула кроткая улыбка. — Ты прямо, знаешь… сдобушка такая. Я, на самом деле, так обрадовался, когда они у тебя появились.       — Да они всегда у меня были, — Потёмкин весь засиял чистым, прозрачным, почти что стеклянным счастьем.       — Год назад не было, я помню.       — Я их тогда по неосторожности потерял. Кушать стал мало.       — Ну вот, больше не теряй тогда. И если тебе кто-то будет говорить, что тебе похудеть надо, — не слушай.       — Да мне говорят, а я и пытаться не хочу. Я знаю, что у меня не выйдет.       — И не надо, чтоб выходило, — Леденцов провёл подушечкой большого пальца по его щеке. Такое у Потёмкина было гладкое и круглоке лицо — точно фарфор или шарик жемчуга, здесь даже теням особо не от чего было падать. — Ты, кстати, не сильно расстроился?       — Чему, Сежка?       — Что нам столик зажмотили.       — Да как бы… — Потёмкин с досадой усмехнулся. — По-хорошему они обязаны нам уступить на время, пока мы поедим, но мне так не хочется к проводнице идти, с ними ругаться… Мне вообще ругаться не нравится. Тут, конечно, должен ещё вагон-ресторан где-то быть, но я представляю, что там сейчас творится, если учесть, что только что прошёл Новый год.       — Может, пойдём тогда спать? — предложил Леденцов, как вдруг поезд резко остановился; они дёрнулись, отпустив друг друга и схватившись за металлический поручень под окном. Они даже не заметили, как поезд всё это время замедлял ход перед очередной остановкой, а снаружи вырисовался молчаливый ночной городишко с наряженной ёлкой около вокзала и памятником паровозу на ж/д путях. Из купе посередине выбежали к выходу двое мужчин.       — А мы сейчас сколько стоять будем? — спросил Леденцов у Потёмкина.       — Сейчас гляну, — тот полез в карман треников за телефоном. Связь здесь толком не восстановилась, но он предусмотрительно сохранил себе фото маршрута поезда со временем прибытия на каждую остановку и отбытия с неё. — Двадцать семь минут! Ничего себе…       — Давай тогда, может, сходим покурим?..       Они аккуратно пробрались в купе, стараясь не разбудить соседок, кое-как обулись и накинули на себя зимние куртки.       Выход на этот раз оказался с противоположной от вокзала стороны: когда Потёмкин с Леденцовым вышли, их встретил лишь безжизненный перрон, освещённый белым фонарём, торчащие из искрящегося снега чёрные рельсы да громоздкий надземный переход, конец которого скрывался во мраке горизонта. Темноту рассекали белые ниточки многочисленных проводов; в ней же стали рассеиваться островки табачного дыма других таких же бессонных курильщиков.       Застывший мороз щипал за кожу, проникал ехидно под одежду, но это был приятный холод, свежий, колючий, от которого было отрадно вздрагивать и ёжиться. Пальцы дубели, и только горевшие сигареты сообщали им хоть какое-то тепло. Леденцов глядел наверх: небо стояло чистое, чёрное, будто обсидиановое, с редкими мерцающими звёздочками. Потом перевёл взгляд на Потёмкина: его щёки уже ярко-ярко раскраснелись от холода, и кругленький кончик носа тоже раскраснелся, напоминая теперь маленькую ягодку брусники или смородины — такую же сладкую, терпкую и домашнюю, как он сам.

***

2 января 2017

      Наутро их ждал наиприятнейший сюрприз: соседки по купе, видимо, сошли на какой-то из остановок ранним утром, пока они ещё спали, и заветный столик наконец-то оказался свободным. Сумеречная синева за окном рассеивалась, на бесконечных ёлках проступал уже изумрудный цвет, они покачивались на ветру и как будто махали им приветственно лапами — а Леденцов только и мог, что смотреть на довольную моську Потёмкина напротив, нетерпеливо уплетающего доширак.       — Нам сейчас хорошо поесть надо, — приговаривал он. — До Берёзовки ехать недолго, полчасика всего, но мы, как придём, должны будем перво-наперво там прибраться и, так сказать, обжиться… Так, а ты ведь бидончик брал с собой?       — Брал, — кивнул Леденцов. — Только ничего туда не успел налить перед отъездом.       — Ну так мы сейчас нальём! — Потёмкин прервался и снова полез за упаковкой чёрного чая со вкусом ягод. — Ты запомнил, как кипяточек наливать?       — Угу, — Леденцов пошарил в рюкзаке в поисках термоса, который Потёмкин настойчиво называл бидончиком, опустил туда два пакетика чая и отправился к агрегату с кипятком у каморки проводницы — нагло присвоить себе целый литр воды. Когда он вернулся и поставил термос на стол, Потёмкин вдруг задержал взгляд на его металлическом корпусе, словно вспоминая что-то, потом глянул на белый глаз Леденцова, потом снова на термос.       — Я только сейчас понял, — он громко допил остатки бульона, облизнул губы и закрыл коробочку. — В бидончике было вовсе не молоко.       — М? — Леденцов подпёр лицо рукой и недоумённо заморгал.       — Ну, помнишь, я рассказывал, что видел как бы тебя с этим бидончиком в Урманском лесу? Ты тогда заляпан был чем-то белым, и я решил, что это молоко. А я теперь понимаю… это глазик был твой вытекший.       Леденцов некомфортно поёжился; Потёмкин ещё и так беззаботно это произнёс, словно ему тоже несколько раз вот просто так глаз протыкали…       — Похоже, — он медленно пожал плечами.       — И ветка вокруг твоей шеи и головы — это всё тоже было из Белореченого. Тебе ведь ветка тогда в глазик залезла? Ну вот.       — Всё-таки ты экстрасенс, — усмехнулся Леденцов и тут же отчего-то поморщился. — Чёрт. Белореченое…       — Что такое?       — Я тебе не говорил? Я туда ведь с этим бидончиком и ходил, кофе налил туда, но я почти сразу его весь выпил, я точно помню. А как наутро проснулся — он был доверху наполнен кофе… с молоком.       Он замолк, прикусив губу, и жалобно посмотрел на Потёмкина.       — Что же, — тот растерянно улыбнулся, — и в тот раз там было не молоко?       — Походу. Я глаз свой выпил, Вадимушка.       Потёмкин вдруг звонко расхохотался.       — Т-ты! Чего ты смеёшься? Я тут вообще-то… еле живой от страха уже сижу…       — Извини, — Потёмкин протянул ему ладошки, и Леденцов положил сверху свои. — Ну, а как оно… на вкус-то было?       — Да как обычный кофе с молоком, не знаю, я не заметил… Я больше думаю, как я туда попасть-то смог, я ведь вроде завинчивал крышку…       — Хочешь сказать, ты был там не один? — Потёмкин с любопытством склонил голову.       — Ну, наверное, отправляясь в Белореченое поздней осенью, было бы глупо надеяться, что я окажусь там один… Ладно. Может быть, чёртик какой-то разыграть меня решил.       — Ты не нервничай так, — Потёмкин поводил большими пальцами по его костяшкам. — Я думаю, он хотел как лучше.

***

      Стало ещё светлее, и громоздкий поезд сменился лёгкой пригородной электричкой, запотевшие и обмёрзшие окна которой так заливались солнцем, что практически светились. Миновав бескрайние снежные поля с обледенелой речонкой вдали, Леденцов с Потёмкиным очутились на маленькой старенькой платформе, еле-еле наспех расчищенной. Тут был один только небольшой навесик от непогоды и не было даже будки кассира; они одни сошли здесь и, помахав умчавшейся электричке, отправились к домику Потёмкина. Он располагался совсем недалеко: нужно было всего-то перейти через ж/д путь к главной дороге, которая соединяла меж собой соседские деревни и потому была выровнена автомобильными колёсами, перебежать её и пройти вглубь участков — ныне пустых и молчаливых, ибо их обитатели заезжали сюда только на лето. Участки были сильно вытянуты вдоль главной дороги, и дом Потёмкина находился в самой последней линии, на границе с лесополосой. Тут пришлось уже, конечно, побарахтаться в глубоком снегу.       — Ну, добро пожаловать, — Потёмкин отворил деревянную калитку и первым прошёл в свою берёзовскую обитель — для того только, чтобы Леденцову потом легче было пробираться по его следам. — Н-да, расчищать нам сегодня много придётся…       Леденцов осмотрелся: участок Потёмкина был небольшой, но на нём как-то аккуратненько всё помещалось. Большая площадь возле калитки была вся в низеньких сухих кустарничках и деревцах — наверное, ягодки всякие, Потёмкин упоминал, что их у него много растёт. Прямо напротив калитки стоял, собственно, милый домик с мансардой и застеклённой верандой, на которую свешивались груды пустых веток — наверное, летом здесь было очень красиво. Домик был, конечно, непохож на привычные убогие срубы, что он видел в основном в Белореченом, а отделан весь светлым деревом, с длинными окнами в белых рамах. Справа от него располагались крытый сарайчик и туалетная будка, а совсем в отдалении, на краю участка, — добротная тёмная избушка, вытянутая в ширину. Потёмкин с нескрываемым восторгом пояснил, что это баня.       Основных комнат в доме было, по сути, всего две. Первая — сразу при входе, с раковиной и кухней; папа Потёмкина очень постарался, чтобы создать здесь его бабушке, своей маме, все возможные удобства: провёл электричество, приволок холодильник и переносную плитку о двух конфорках, так что и самому Потёмкину было где и на чём оттачивать свои кулинарные навыки. А во второй комнате центром, так сказать, композиции служила громоздкая белая печка, которую использовали в основном для отопления и потому лишь, что папе Потёмкина очень нравилось колоть дрова. Одна кроватка стояла позади печки, в углу, другая — напротив, возле старого пианино, а прямо под окошками стоял столик с клеёнчатой скатертью, так что во время трапезы можно было смотреть на заборчик, за которым начинался небольшой лесок. Шаткая лестница вела к мансарде, но Потёмкин сказал, что там смотреть особо нечего: раньше там жил он сам, а теперь — только хранилась поломанная мебель, техника и прочее старьё, которое руки не доходили вывезти.       Потёмкин здесь чувствовал себя полноправным хозяином — и, показав Леденцову домик, тут же взялся за создание в нём атмосферы тепла и уюта. Всю тяжёлую работу он взвалил на себя, а Леденцову дал задание разбирать их багаж, вызволять из шкафов постельное бельё с мягкими пледами и застилать кровати, мыть посуду, прибирать пыль с мебели и подоконничков, так что Леденцов из дома не отлучался, изучая его всё подробнее. Стены здесь были заклеены обоями с ненавязчивым орнаментом, украшены всякими резными деревянными подвесками в виде животных, веничками-оберегами, маленькими картинами в рамках, где неизвестный художник маслом изображал природно-деревенские красоты, а окна закрывались нежными, воздушными ткаными занавесочками с цветочным узором. Такое всё маленькое, милое — Леденцову сразу тут понравилось, и всё же что-то белореченское пробудилось в его памяти, хотя бы от этих самоделошных украшений, которых в его доме, возможно, и не было, но зато которых он много видел у соседских бабок.       Где-то в районе полудня — Леденцову удалось завести дубовые советские часы — Потёмкин плюхнулся за стол с приятной усталостью и объявил отдых. Леденцов заботливо налил им чай из термоса в эмалированные кружки и достал купленные на пермском вокзале сосиски в тесте.       — Вот видишь, какой ты тоже хозяйственный, — улыбнулся широко Потёмкин, потирая замёрзшие щёчки.       — Да ладно, — усмехнулся Леденцов. — Это ведь твоей семьёй весь этот уют создавался.       — Вот это всё, кстати, папочка делал, — Потёмкин кивнул в сторону стены. — Рисовал, из дерева вырезал. А венички — это бабушкина работа. Она верила, что дома тоже всякие существа живут, которых задабривать надо, и мастерила вот для них…       — И кашку для домовых оставляла? — с какой-то ребяческой надеждой поинтересовался Леденцов.       — Молочко обычно, — Потёмкин склонил голову к плечу. — А ещё, знаешь, что она говорила? Что в середине дня совершенно нельзя работать. А то придёт полуденный чуд и так заставит тебя отдыхать, что мало не покажется!       — Это поэтому ты именно сейчас решил перерыв сделать?       — А у меня теперь на всю жизнь привычка: я, если в середине дня хорошенько не отдохну, то у меня потом до конца дня ничего не клеится. Ты думаешь, что я тебя всё в столовую зову после третьего-четвёртого урока? Вот то-то и оно.       — Я теперь обязательно буду с тобой ходить! — заявил Леденцов; в его низенький голос словно закралось что-то детское, какие-то нежно-озорные нотки.       — Конечно, куда ты денешься! — засмеялся Потёмкин. — Так. Нам с тобой надо сейчас будет обязательно за продуктами сходить. Ты как, отогрелся немного? — Леденцов кивнул. — Погулять хочешь? — он закивал ещё сильнее. — Тогда я сейчас достану саночки, с ними всё-таки сподручнее тащиться будет, и мы с тобой в соседний посёлок пойдём. А то у нас своего магазина нет; мы тут вообще, наверное, одни сейчас сидим.       — А это сильно далеко?       — Ну, мы туда неторопливо пойдём, так что, думаю, минут сорок. А обратно — на элке тогда, чтоб побыстрее! Идёт?..

***

      Главная дорога пустовала; только две собачки, резвившиеся возле рельс, подбежали к Потёмкину с Леденцовым, пообнюхивали их и умчались дальше барахтаться в сугробах. Леденцов очень дискомфортно сжался, и Потёмкин сделал ещё одну пометку в мысленном дневнике: Сежка боится собак — ничего, будем с этим работать!       В остальном здесь царило совершенное безмолвие и безлюдье. Слышны были только их скрипучие шаги да шорох ветвей, меж которыми пролетали птички, стряхивая с них снежинки. Солнце постепенно розовело и затягивалось лёгкой облачной дымкой. Наконец, когда впереди раздался гудок электрички и она с грохотом пронеслась навстречу им, на горизонте стали появляться домишки — конструкцией очень похожие на многочисленные яндские сталинки, только все сплошь деревянные и коричнево-голубые. Показалась поселковая станция — о двух платформах и даже с небольшим вокзальчиком, и прямо напротив неё — неприветливая кирпичная коробка с решётками на окнах и на двери, с закреплённой на фасаде круглой эмблемой Pepsi, уже изрядно потускневшей, и с нелепыми курсивными буквами над входом: МАГАЗИН. Судя по размякшему и испещрённому следами снегу, Потёмкин с Леденцовым были тут далеко не первыми посетителями.       Стеклянные палочки над дверью звонко застучали друг о друга. Внутри терпкий аромат табака соседствовал со стойким запахом колбасы; почему-то из всего содержимого нескольких длинных холодильников и многочисленных полок настолько сильно разило именно ею. У Леденцова глаза разбегались: в «Пятёрочке», куда он стал наведываться этой осенью, всё было как-то более-менее аккуратно разделено и рассортировано, а тут всё будто свалили в одну кучу, стараясь уместить на одной полке как можно больше всего. Ценники все были мелкие, рукописные, на мятных стенах красовалась мишура, а на одном окне, прямо поверх советского рисунка с печеньем и маргарином — выцветшая аппликация Деда Мороза, словно из какого-то детского журнала…       — Ой, кто пришёл! Лучик! — к ним вышла полноватая женщина с жиденьким белобрысым хвостиком, в тёплом сером свитере и синем халате.       — Здрасьте, тётя Даша! — улыбнулся ей Потёмкин. — А я как знал, что вы сегодня работаете.       — Конечно, кому-то ж надо снабжать соседей топливом для продолжения банкета, — хмыкнула она. — А это кто с тобой?       — Это, — Потёмкин потянул засмотревшегося по сторонам Леденцова к прилавку, — мой лучший друг! Серёжа!       — З-здравствуйте, — тот неловко вытаращился на неё.       — Ох ты ж какой зверёк! — склонилась к нему тётя Даша. — А что это с глазиком? Где потерял?       — Ну… вот так, — Леденцов пожал плечами, не найдясь, что ответить.       — Сежка немножко болеет, но это не опасно, — Потёмкин ободряюще похлопал его чуть выше локтей. Тот подумал, что правильно сделал, натянув себе шапку чуть ли не до самых бровей — пристального внимания ещё и к своим волосам он бы не выдержал.       — Как ты его интересно называешь — Сежка, — усмехнулась тётя Даша. — Первый раз слышу, чтоб так называли.       — Ну, вы же меня называете Лучиком! Вот я ему тоже решил прозвище придумать…       Леденцов отвёл взгляд: через окошко с аппликацией в магазин как раз попал мягкий и пыльный луч солнца. Лучик! Точно, это слово как нельзя лучше подходило Потёмкину. За его круглое личико со светлыми глазками и сияющей улыбкой, за задорный голосок, а главное — за яркий и тёплый огонёчек, который он бережно носил внутри себя.       — …А вы на каникулы, что ль, приехали? — спросила меж тем тётя Даша.       — Ага! На целую неделю почти, так что нам много нужно будет! — Потёмкин достал из кармана блокнотик, где они до этого набрасывали список покупок, и стал медленно и обстоятельно зачитывать. Пшёнка, молоко пожирнее, мука, картошка, яблочки… Леденцов снова стоял, отрешённо отвернувшись, а Потёмкин, глянув на него, заметил, что он сверлит взглядом банки с золотистым мёдом — поэтому мёд решил тоже непременно упомянуть.