#25 // Берёзовка–2

3 января 2017

      В тихую комнатку уже постепенно пробиралось рассветное марево. Проснувшись, Леденцов долго ворочался, сгибая и вытягивая конечности и хрустя шеей — отчего-то на любом новом месте его тело сперва очень неприятно затекало, тяжело и с усилием осваивалось. Он и в поезде это заметил, и раньше, когда гостил в Капово и у Серафима, и в психушке. Первая ночь всегда получалась самая изматывающая.       Наконец он смог встать и подобрался к окошку, от которого сквозило снежным морозным дыханием и запахом минусовой температуры. Раздвинул лёгкие кружевные занавесочки, так что света проникло ещё больше: окно выходило примерно на восток, и за ним занималась уже нежная, розовая заря, оттесняя понемногу сизые сумерки. Над маленьким участком горизонта можно было различить даже первый штрих солнечного сияния — но остальная часть, включавшая лес, скрывалась в синюшной дымке. Губы Леденцова тронула лёгкая улыбка, и он тут же обернулся, чтобы поделиться своей внезапной радостью с Потёмкиным — однако кроватка позади печки пустовала, и не было там той светящейся мордашки, которая сегодня по какому-то случаю заняла все его сновидения, и одеяло с пледом были уже аккуратненько уложены. Леденцов надулся и нахмурился: опять этот ответственный человечек проснулся раньше и, поди, всё переделал уже без него! Надо было его найти и остановить, повиснуть на нём, усесться на него — что угодно, пусть он только тоже немножко поленится…       Едва Леденцов отворил дверь комнаты, ему стало ясно, что далеко ходить за Потёмкиным не придётся: в нос ударил тёплый, приятный, плотный молочный аромат. Ну конечно же, где ещё мог пропадать Потёмкин, если не на кухне! Леденцов заглянул в проём и снова улыбнулся: Потёмкин стоял, мечтательно задумавшись о чём-то, возле плитки и монотонно помешивал золотистую пшёнку в белой эмалированной кастрюле с узором из земляничек.       — Уже хлопочешь, — громко прошептал Леденцов, прислонившись к дверному проёму. Потёмкин дёрнулся, тряхнув кудряшками, моргнул медленно, будто только сейчас сообразил, что он в доме не один, и наконец поднял узенькие глазки на Леденцова и с озорством улыбнулся:       — Да! Чтобы у Сежки с самого утра была самая вкусная, самая сытная, самая горяченькая кашка!       Леденцов смутился, но подошёл ближе к нему и тут же получил мягким пальчиком по кончику носа.       — С добрым утром!       — С добрым… утром, — рассеянно кивнул он в ответ.       Небольшая пробежка до будки туалета — по сухому морозному воздуху и по тропинке, любезно расчищенной Потёмкиным, — и прохладная вода в умывальнике окончательно пробудили Леденцова. А там уже и в комнату их проникли ослепительные лучи солнца, так что резное кружево занавесок засверкало мириадами искорок, и металлические ложки тоже, и чёрная поверхность терпкого кофе в кружках. Кофе Леденцов взял с собой в маленькой баночке, потому что совсем без него не мог, и Потёмкин с радостью заварил себе тоже, даже без молока: первая половина дня, как он сказал, предстояла не изнеженная, а очень активная, так что нужно было взбодриться основательно. И, конечно же, хорошенечко подкрепиться — поэтому он глаз не спускал с Леденцова, следя, чтобы он всё-всё съел. Необходимости в этом, впрочем, не было: Леденцов так давно не ел кашек, особенно пшёнки, что сейчас чуть не плакал от удовольствия.       — И вот как у тебя всё так хорошо получается, — шепнул он как бы невзначай. — У меня так сроду не получится.       — Так! — Потёмкин строго сдвинул маленькие бровки. — А ну не наговаривай на себя! Сейчас я докажу тебе, что это не так!       И он стал доказывать. Сначала потащил Леденцова прибирать в бане и хвалил его буквально за каждое верное движение. Потом, после полуденного отдыха, усадил его с собой за кухонный стол, чтоб он тоже приучался помогать готовить и понимал, что это совсем не сложно и не страшно. Показал ему, как замешивать тесто — однако Леденцов ничего не запомнил и совсем отвлёкся на руки Потёмкина, которые тоже показались ему вылепленными из теста. Вскоре Потёмкин накрыл тесто бумажным полотенчиком, сказав, что оно должно отдохнуть, и в считанные минуты диспозиция кухонного стола вновь поменялась. Потёмкин притащил Леденцову тазик картошки и велел её очистить, пока сам он, будто настоящий северный охотник, ловко расправлялся с мясом. Леденцов позабыл уже, как чистил картошку тогда, когда приглашал Потёмкина к себе, и не придумал ничего лучше, чем просто поставить клубень на разделочную доску и одним махом ножа отсечь от него кожицу вместе с куском мякоти. Потёмкин, увидев это, снисходительно улыбнулся.       — Да я не знаю, как надо, — Леденцов мрачно пнул клубень с доски и кинул нож на стол.       — Ну-ну, что ты! Давай я снова тебе покажу.       — Я всё равно ничего не запоминаю!       — А давай мы знаешь как попробуем? — Потёмкин пододвинул свой табурет так, что оказался чуть позади Леденцова. — Ты возьми в ручки-то. Картошечку и ножик.       Леденцов тяжело вздохнул, но всё-таки взял в руки картошечку и ножик.       — Смотри, — Потёмкин положил свои ладошки поверх его рук, накрыв точно каждый палец. — Ты вот так большим пальчиком упираешься — и срезаешь вниз, к себе как бы. Потом поворачиваешь вот так — и со следующего участка срезаешь. Потом снова — и со следующего…       Так они целый клубень вместе и почистили, а Леденцов немного поуспокоился. Да и как можно было злиться и капризничать, когда тебя держали такие сдобные ручки, когда тебе говорили такие нежные слова?       — Ну как? Вторую сам попробуешь? — Леденцов закивал. — Давай! Ты, главное, не переживай сразу, если они у тебя неровными выйдут. Это с опытом потом приходит всё… А у тебя и так всё замечательно получается! — Потёмкин похлопал его по острым плечам и вернулся к своей половине стола.       Плитка имела всего две конфорки, но Потёмкин, однако же, сумел как-то очень хорошо всё распределить: на одной они варили картошку, на другой — жарили лук, потом Потёмкин растолок часть картошки в пюре и отправил туда немного лука, а к оставшемуся добавил морковку и мясо. Леденцова он в это время занял нарезкой яблочек, так что у них получались и сытная, и сладкая начинки для пирожков: с картошкой и с яблоком. Как раз подошло тесто, и Потёмкин стал учить Леденцова формировать пирожки, и тому это даже понравилось, напомнив немного о том, как он в далёком детстве захаживал в студию керамики и лепил там всякое из глины.       — А где же мы их будем… выпекать? — Леденцов озадаченно оглядел кухню.       — Как это где? А печка у нас на что стоит? — прищурился насмешливо Потёмкин.       — Что же, прямо… прямо туда?       — Прямо туда! А у тебя, что же, разве так не делали?       — Да у меня мама не печёт особо, — отвёл глаза Леденцов. — А когда меня соседские бабки угощали, у них пирожки уже готовые стояли, откуда я знал, где они их готовили…       Леденцов смущённо отворачивался, особенно когда Потёмкин переводил взгляд на него. Он закатал рукава толстовки, чтобы они не спадали на руки, не пачкались и не мешали готовке — и хотя шрамики и разрывы там были уже сплошь белые, они всё равно выделялись на его смуглой коже, и Леденцов всё равно старался лишний раз их не показывать. Но тут вот вроде такая уж ситуация, что иначе неудобно было бы… И ладно Потёмкин бы мельком глянул и всё — но он же прямо совершенно бесстыже таращился, раз даже ненавязчиво развернул к себе руку Леденцова. И что ему потребовалось там высматривать?       — Сежка, — шепнул он вдруг, склонившись над самым ухом Леденцова, — а можно я у тебя кое-что спрошу?       — Спрашивай, — тот легонько пожал плечами.       — У тебя новых нету?       — Кого новых?       — Сежк, ну… порезов.       — Сам ведь видишь, что нет.       — Сежк, ты прости, если я резко, — в голос Потёмкина закралось волнение. — Я просто… Я не оттого… Просто с ранками ведь немножко опасно в баню заходить, и я очень расстроился бы, если бы из-за такой глупости ты упустил возможность там побывать!       Потёмкин зазвучал вдруг так чисто, так жалостливо, так по-детски наивно, что Леденцову совестно стало, что он заставляет его так о нём переживать.       — Да нет, ничего, — он подразвернулся к нему. — Ну правда нет новых, ты ведь видишь? — он протянул вперёд руки, все в масле, муке, сахаре и крошках налипшего теста.       — Вижу, — Потёмкин кротко улыбнулся и взял его за предплечья, оставляя белые рассыпчатые отпечатки на его коже.       — Я только… ты не ругайся, ладно? — Леденцов глянул вбок, в окно. — Весной немножко. По бёдрам… Чуть-чуть совсем, правда.       — Ничего, — ласково ответил Потёмкин. — Вот видишь, как долго ты держаться можешь! Больше полугода уже.       — Угу, — Леденцов вдруг усмехнулся.       — Что такое?       — Смотри, — он кивнул в сторону окна, и Потёмкин тоже посмотрел туда. За одёрнутой занавесочкой и расшитым ледяными узорами стеклом виднелся кусочек участка, где на чёрной заснеженной ветке одного из деревьев примостились два снегиря.       — Ничего себе! — восторженно прошептал Потёмкин. — Какие!.. Грудка у них — прямо алая…

***

      До бани они добрались лишь после захода солнца. Маленькая круглая лампочка освещала тесный предбанник со скамейкой, устланной старым тонким одеялом, с приколоченными крючками для одежды и занавеской, ограждавшей помывочную. Потёмкин заглядывал периодически за дверцу парной — тоже тесной, низкой и ещё более мрачной, то ли оттого, что она была отделана более тёмными породами дерева, то ли из-за более тусклой лампочки. Наконец он вынес вердикт:       — Ну, всё! Минуток через пять можем заходить! Давай раздеваться.       Леденцов, однако, лишь испуганно попятился назад и присел на скамеечку.       — Что такое?       — Ты что, хочешь, чтобы мы прямо… вместе? — он смущённо заёрзал пальцами по коленям.       — Ну да, — Потёмкин, как ни в чём не бывало, уселся рядом, справа, расстёгивая куртку.       — Но мы же будем, это… голые.       — Ну да, — повторил Потёмкин с лёгкой усмешкой. — А что в этом такого?       — Странно это. Неприятно и… — руки Леденцова дёрнулись вверх, и он обхватил себя за локти. — И интимно слишком.       — Не знаю, — Потёмкин задумчиво отвёл взгляд к лампочке. — Ну, допустим, для меня это никогда странным не было. Мы ведь… Мы всегда в баньку вместе ходили: я, бабушка и папа, когда приезжал. И, да, мы были совершенно голые друг перед другом. А потом бабушка иногда купала меня — вон там, — он указал на занавеску, — когда у меня силёнок не хватало. А потом, когда она стала слабенькая, уже я купал её. И Алёнку я тоже купал, когда она маленькая была; не знаю, мне говорили вроде, что мальчики таким заниматься не должны, но… для меня это был, наверное, способ проявить заботу и всю-всю мою привязанность на неё излить. Сейчас она не даёт уже, конечно, — Потёмкин грустно вздохнул. — Ой, а к речке когда мы ходили купаться? Да меня там вся деревня голышом видела! Подходили ещё, за бочка меня щипали, говорили: какой внучок здоровенький у бабы Нины растёт! — он хохотнул и повернулся телом к Леденцову. — Сежка! Ну тебе ведь тоже это нравится.       — Что? — тот недоумённо мотнул головой в его сторону, но не настолько, чтобы увидеть его зрячим глазом.       — Голышом на природе бегать, вот что, — Потёмкин наклонился к нему и тыкнул в кончик носа.       — А, это, — мрачно произнёс Леденцов, вовсе не спешивший разделять его восторга; голос его сделался каким-то взволнованным, тяжёлым и немного хриплым. — Ну, меня тогда просто повело что-то… Оккультисты эти раздевались, и я вместе с ними. Понадеялся, блин, что у меня получится… Что я смогу от этого стыда бесконечного избавиться… Но ни черта не получилось.       — Да чего же тебе стыдиться, Сежк? — захлопал глазками Потёмкин, но Леденцов будто проигнорировал его вопрос.       — Мне просто страшно стало. Там… некоторые смотрели на меня с таким… вожделением, — последнее слово далось ему с особенным усилием. — А потом врачи эти… Каждый день меня осматривали, в душе за мной следили… Не могу. Я всю жизнь ото всех прячусь и закрываюсь. И каждый раз убеждаюсь, что открывать мне не надо… тело моё отвратительное. Тебе правда лучше не смотреть, Вадимушка.       — Ну-ну, не надо глупостей говорить, — Потёмкин погладил его ненавязчиво по руке. — Отвратительных тел вообще не бывает… Давай, может, ещё разочек попробуем, а? Попробуем побороть твоё стеснение? Мне просто очень жалко будет, если ты баньку не попробуешь. После неё знаешь как тело обновляется! Выйдешь весь чистенький, распаренный!..       Наверное, только именно слово «чистенький» подействовало на Леденцова, ибо он вспомнил, что действительно довольно долго не мылся, а ходить грязным в доме такого светлого человека было попросту даже неприлично. Удивительная, однако, получалась картина: один стыд вышибал другой…       — Ну, ладно, — пробормотал Леденцов, тоже стал расстёгивать куртку и вдруг вновь застопорился на середине. Голова-то всё решила, а тело не слушалось, а телу было страшно.       — Давай знаешь как, — Потёмкин вскочил со скамейки и поднял за собой Леденцова. — Вот я расстегнул, видишь? Давай теперь ты тоже, — Леденцов послушно довёл язычок молнии до самого низа. — А теперь — мы оба снимаем… и вешаем на крючок! Вот видишь, совсем не страшно! Теперь за край толстовочки берись, — Потёмкин взялся за край своего свитера, и Леденцов повторил за ним, — и — вот так… Вот так мы с тобой сейчас вместе всё и сделаем!       — Ты не пугайся только, хорошо? — у Леденцова вырвался нервный смешок. Потёмкин тоже усмехнулся в ответ, подумав, что ничего пугающего в Леденцове быть не могло, — однако, когда они полностью разделись, Потёмкин увидел, как сильно ошибался.       Тело Леденцова было совершенно перекошено истощением. Допустим, впалые щёки и тонкую шейку Потёмкин видел и до этого — но остальное? Ключицы торчали острыми лезвиями, кожа словно прилипала к грудной клетке, очерчивая каждое ребро, и маленькие коричневатые сосочки казались приклеенными к двум из них. Из спины выпирали отростки позвонков, будто шипы у какого-нибудь динозаврика, и каркас их смещался немного вбок, приподнимая правую лопатку. Живот настолько сильно западал, что чуть ли не подворачивался под нижние рёбрышки и не касался задней стенки брюшной полости; внизу его проступали через кожу паховые связки и выпячивались тазовые кости. Ножки стали совсем странные: обычно у людей они сужаются от бёдер от коленям, а у Леденцова, наоборот, колени казались самым широким участком, выдавались бугристыми чашечками, и к ним вели длинные жёсткие сухожилия, словно прорезавшие его ноги по бокам. А попка? Потёмкин же видел её мельком в Голубом Городе и точно помнил, что она была хоть и маленькая, но всё-таки округлая, а теперь она совсем исчезла, оставшись только в виде вялых морщинистых складочек. Всё тело было щедро сдобрено волосиками, которых от истощения стало будто ещё больше; они темнели и грубели на предплечьях и на всём участке от паха до щиколоток. Голову Потёмкина вновь залило кровью и сожалением — как тогда, когда он увидел впервые порезы на ручках Леденцова. Сейчас на бёдрах он тоже заметил несколько длинных белых полосочек, но они казались такой мелочью по сравнению с остальным телом… Однако Потёмкин понимал, что если он сейчас пошатнётся и даст слабину, то Леденцов тут же разобьётся и рассыпется — этот хрупкий, хрустальный, измученный скелетик. Он не смотрел на него, опускал голову и занавешивался волосами — не хотел встречаться с его обеспокоенным взглядом и обнаруживать, что сам это беспокойство и вызвал… Нет, Потёмкин обязан был оставаться крепким, оставаться самой надёжной опорой!       — Всё хорошо, — шепнул он, положив руку ему на плечо. — Пойдём?       — Угу, — Леденцов мрачно кивнул, всё ещё не оборачиваясь к нему.       Потёмкин провёл его в парную, где их тут же обдало ароматным горячим воздухом. По тётиному совету Потёмкин спрыскивал стены эфирными маслами, и они задышали теперь травами и хвоей.       — Давай я тебе головушку укрою, — Потёмкин развернул лицо Леденцова к себе — тот по-прежнему закрывал и отводил глаза — и замотал ему волосы полотенцем. Таким же застелил нижнюю скамеечку и усадил его туда, рядом с окошком. Леденцов медленно разлепил глаза: через небольшое стёклышко виднелся только тёмный, пустой участок, охваченный вечерней синью, а вскоре и он вовсе скрылся за запотевшей пеленой. Тело Леденцова ощущало пока что лишь дикий дискомфорт; его душило, обжигало, и ему показалось даже, что он видел, как расширялись его крупные сосуды, наливая органы горячей кровью, от которой сквозь кожу поднимался тяжёлый пар. Поле зрения помутнело и пошатнулось, голова закружилась…       — Вадимушка, — шепнул он, коснувшись тыльной стороной ладони бедра сидевшего рядом Потёмкина.       — Что такое?       — Плохо.       — Так, ничего-ничего, — Потёмкин попытался обхватить Леденцова за грудь, но тот лишь испуганно дёрнулся. — Ты сам до двери дойдёшь? — он помотал головой. — Ну, так опирайся на меня тогда, — Леденцов зажмурился; руки его совсем не знали, куда себя деть. Потёмкин решительно взял его под мышки, поднял и, положив руку на плечо, плотно прижал боком к себе; другую его руку он взял в свою и, придерживая, вывел его обратно в предбанник. Леденцов застыл, зажался и еле-еле перебирал ногами. Оказавшись в предбаннике, он обессиленно рухнул на скамейку там и часто-часто задышал, всё ещё не открывая глаз.       — Ты не переживай, — Потёмкин заботливо склонился над ним и вытер испарину с его лба. — Это всегда с первого раза очень сложно привыкнуть. А ты, кстати, очень даже долго продержался!       — Ага… две минуты…       — Для первого раза — самое то! В бане вообще непрерывно сидеть не рекомендуется, обязательно нужно периодически выходить и охлаждаться немного, — Потёмкин глубоко, с наслаждением вдохнул. — Не переживай.       Он посидел немного подле него, потом встал — Леденцов понял это по скрипу досок — и направился обратно к парной.       — Ты заходи тогда, когда готов будешь. Главное — не бойся!       Дверца захлопнулась, и Леденцов открыл наконец глаза: перед ними всё плыло и темнело, и только свет лампочки вносил какую-то ясность в окружающее пространство. Головой-то он всё понял, а телом… а телу опять было страшно. Когда он ненароком дотронулся до голой кожи Потёмкина, когда Потёмкин полез вызволять его со скамейки… Память вспышками выдавала самые мерзкие, самые неприятные ощущения. Перевозбуждённые сектанты хлопали его по ягодицам и играли с его членом, глазели на него, облизываясь, пока он прятался в зарослях, обваливая тело в мокрой, грязной земле. Медсёстры ядовито хохотали над его порезами, над его жёлтыми зубами, над тем, что он медленно и коряво намывал себя в их присутствии. Его укладывали на диван в холле, хватали за руки и стаскивали с него штаны… Тело сжалось и задрожало; он заново почувствовал себя самым грязным человеком на свете, и ничто не могло бы эту грязь отмыть, ибо она навечно въелась в него из-за того, что с ним такое было. И как Потёмкину удавалось оставаться таким беззаботным? Как он мог так легко его касаться, прижимать к себе? Бок свело почти обжигающим теплом: он запомнил прикосновения чего-то пышного, упругого и… чистого. Светлого. Такого, что не брезговало дотрагиваться до Леденцова в каком бы то ни было состоянии. Отвратительных тел — не бывает… Да, головой Леденцов понимал, что открывал сейчас своё тело самому светлому, самому внимательному и заботливому человечку, тому, кто не смотрел на него с хищническим азартом, не оскорблял его увечья и неполноценности и уж точно не собирался надругаться над ним. Он был настолько чист, что в его прикосновениях попросту не могло ничего такого быть. Они значили просто прикосновения — и всё. Просто тело — и всё. Хоть какое.       Леденцов осторожно приподнялся: нужно было всё-таки переступить через себя, через все неприятные ощущения — ради того, чтобы доставить Потёмкину радость. Он ведь так мечтал, чтоб они попарились вместе, он несколько дней только об этом и трещал! Леденцов приоткрыл дверь и подзадержался на пороге. Потёмкин не заметил его — он переместился на полку повыше и увлечённо хлестал себя веником. Ну, красивый. Таких раньше на картинах изображали — правда, в основном женщин. Полненький, объёмный, налитый жизнью. Из-под полотенца выбивались золотистые кудряшки, круглые щёчки так сильно разрумянились, что почти раскалились. Леденцов привык уже видеть обнажённых людей биологически, и сейчас в Потёмкине он наблюдал, по своему мнению, прямо-таки совершенство природы. Он видел раздутые мышцы конечностей, крепкие и выносливые, но при этом укрытые плотным слоем мягкого, округлого жира. Выпуклая квадратная грудь с широкими пунцовыми ореолами чётко разделялась косточкой грудины, а из-под неё, после пары крупных складок, выпячивался нежный животик, закруглённый книзу и немного нависающий над пахом с вьющимися тёмно-золотистыми волосиками, которые, казалось, были вообще единственными волосиками на теле Потёмкина. Мощные бёдра и ягодицы его сминались и растекались по укрытой полотенцем скамейке. А как он орудовал веничком! Берёзовые листочки хрустели и шелестели, отскакивая от тела с ворохом брызг воды и пота. Леденцов невольно расплылся в улыбке, а внутрь закралась какая-то озорная зависть: ему непременно захотелось точно так же!       — А можно мне тоже веничком? — спросил он, шагнув поглубже в парную, немного пообвыкнув в её температуре. Потёмкин задержал на нём взгляд, полный некого слёзного восхищения оттого, что Леденцов уже вполне бесстрашно смотрел на него и сам стоял перед ним.       — Конечно, можно, Сежк!       Он спустился к нижней скамеечке; Леденцов немножко смутился, увидев, как он безо всякого стеснения трясёт своей сосиской в тесте, и сам постарался подобраться ближе аккуратно и неторопливо. Хотя, чёрт возьми, это же просто орган…       — Ты лучше приляг, так удобней будет.       Леденцов покорно расположился на скамейке лицом вверх. Потёмкин смочил заново веник и принялся водить им по телу Леденцова: сперва нежно и ненавязчиво, поглаживая и местами вызывая лёгкую щекотку, потом всё интенсивнее, уже похлопывая и пошлёпывая. Леденцов чувствовал, что кожа его сжималась и напрягалась, но он старался глубоко дышать и расслаблять её.       — А теперь — с другой стороны! — весело объявил Потёмкин, и, не успел Леденцов испугаться, как он сам же перекувыркнул его на живот. Душа ушла в пятки: тело Леденцова помнило, что такая поза ничего хорошего не сулила, но… отчего-то ему стало хорошо. Такие же хлёсткие прикосновения смоченных берёзовых листочков совсем расправили, умиротворили его. И тогда даже уязвимые ягодицы перестали ёжиться и сокращаться — тело вышло из режима тревоги и опасности.       Передохнув ещё немного в предбаннике, они зашли в парную в третий раз. Потёмкин с восторгом заметил, что на лице Леденцова тоже проступила краснота, да не какая-то там лёгонькая и незаметная, а насыщенная, алая и горячая. А Леденцов заметил, что ему стало как-то очень свободно дышать, и вообще всё вокруг стало словно более явным и красочным. Он расслышал мерное потрескивание дров в печке, ощутил наконец благодатный запах смолы и хвои, сладковато-терпкий, проходивший ингаляцией через его нос и лёгкие. Тело обмякло и разморилось, сделавшись одновременно будто и тяжелее, и невесомее.       Леденцов правда поразился тому, как у Потёмкина хватило сил выпроводить его окончательно в предбанник, да ещё и одёрнуть занавеску помывочной. Нет! Для Леденцова и так купание было процессом энергозатратным, а уж сейчас-то — подавно. Он лениво уселся снова на скамеечку, вытянув ноги вперёд.       — Ну, Сежка! — Потёмкин присел рядом на пол и подёргал его за плечи. — Сейчас самое важное, сейчас надо смыть всё, что из тебя вышло!       — У меня ручки не поднимаются, — немного капризно произнёс Леденцов.       — Ну давай ты просто постоишь, а я тебя помою?       — Нет, — он недоумённо заморгал и мотнул головой: к такому он пока ещё готов не был. — Я и сам могу!       — Значит, всё-таки можешь? — прищурился Потёмкин. Через силу пришлось встать и зайти за занавеску. Потёмкин встал чуть поодаль, чтобы не мешать особо Леденцову натираться мочалкой, даже не смотрел практически на него — наверное, запомнил, что ему это не очень приятно. Движения Леденцова были монотонными, исступлёнными и какими-то гипнотическими; он подолгу водил по телу одними и теми же кругами, вглядываясь в него и всё больше понимая, что для Потёмкина это действительно просто тело. Тело человека, который ему дорог, — и всё. Он не делил людей по полу и возрасту; он с одинаковой нежностью мог помогать мыться и сестрёнке, и бабуле, и папе, и кому бы то ни было ещё, если захотел бы. Это было просто его проявление заботы, которое он в своём видении мира мог адресовать кому угодно. Ему это просто нравилось — водить мочалкой по позвоночнику, точно так же, как какому-нибудь ребёнку нравится везти игрушечный паровозик по железной дороге.       — Вадимушка, — сказал тихо Леденцов, и сияющие голубые глазки с любопытством повернулись к нему. — Ты, если хочешь… Можешь спинку мне помыть. Мне туда доставать немножко больно и неудобно.       — Правда? — тот улыбнулся. — Давай, иди сюда, Сежк.       И он помыл, да ещё как-то удивительно: одновременно и плавно и бережно, и с нажимом, чтобы всё-всё хорошенечко вычистить. Он даже немножко увлёкся и натёр Леденцову плечи и живот тоже, но тот даже и против особо не был.       — Я тебе передам мочалочку тогда… она плоская и с ручками. Ей как раз удобно спинку натирать, и тебе больно не будет. Новая совсем.       — У тебя, если послушать, то можно подумать, что вообще всё есть, — хмыкнул Леденцов, тем не менее, довольно улыбаясь.       Наконец Потёмкин приказал ему закрыть глаза, вознёс над ним тазик и окатил с ног до головы водой — из-за разогретого тела она почудилась прохладной, и Леденцов немножко скукожился, но всё вытерпел. И — ещё раз, уже тщательней.       — С гуся — вода, с Сежки — худоба, — приговаривал Потёмкин, а Леденцов смущённо хихикал и ёжился. Наконец впервые за долгое время он правда чувствовал себя чистым и обновлённым.

***

      — Ну как они там, попарились? — спросил Леденцов, сидевший на кровати закутанный в плед, спросил с интонацией нетерпеливого ребёнка, жаждущего узнать продолжение сказки. Потёмкин вошёл в комнату, потирая щёки и ставя ботиночки возле печи.       — Угу. Мне даже, знаешь, показалось, что веник немного на другом месте лежал… — он широко улыбнулся, глянув на торчавшую из шерстяного кокона восхищённую голубоволосую мордашку. — Ну, что? С тобой посидеть?       — Давай, — Леденцов немного отодвинулся, и Потёмкин, взяв клетчатый плед со своей кровати, пристроился рядом. Леденцов положил голову ему на плечо; от его лица совсем чуть-чуть отдавало уличным холодом: хорошенечко распаренное в бане, оно не могло остыть так быстро.       У Потёмкина обнаружилась чудесная привычка, свой мистический ритуал: когда они собирались уходить из бани, он не сразу стал её остужать и проветривать. Сказал смущённо, что нужно оставить пар для папочки и для бабули. Так делала его бабушка все те месяцы, на которые она пережила папу — говорила, пусть Федька тоже попарится. Это был, видимо, какой-то обычай из глубин веков, который она сохранила в себе, и Потёмкин тоже решил его сохранить. Он попробовал так делать прошлым летом, и это как будто даже помогло ему ощутить присутствие двух самых родных ему людей, и от этого ему стало необыкновенно тепло и хорошо. Бабушка Потёмкина вообще оказывалась, походу, той ещё фольклористкой с языческими замашками, даром что в комнате её была приколочена полка для красного уголка. Впрочем, ни Леденцов, ни Потёмкин какой-либо конфликтующей разницы в этом не видели, потому сейчас просто сидели рядышком, разгорячённые не от тягостных дум, а от пара и удовольствия.       — Я всё-таки худи сниму, наверное, — буркнул Леденцов и поднял голову с плеча Потёмкина. — Жарко очень.       Потёмкин кивнул и весь свой взгляд сосредоточил на Леденцове, который, подосвободившись немного от пледа, потянул толстовку вверх; та нечаянно задела и увлекла за собой футболку, обнажив возмутительно впалый животик и торчавшие копья нижних рёбер. Потёмкину снова сделалось нехорошо, и бровки его взволнованно изогнулись, а по глазам забегали жалостливые слезливые огоньки. Ну а что, он разве надеялся, что от его заклинания Леденцов мгновенно поправится? Там и «худоба»-то значила прежде всего хворь и болезнь — хотя то, что происходило с Леденцовым, определённо к какой-то болезни относилось.       — Ой, — тот, откинув худи на подушку, одёрнул вниз футболку и снова укутался в плед. Потёмкин не успел сменить выражения лица, потому просто отвернулся.       — Всё-таки ты испугался, — вырвалось само собой у Леденцова; не то чтобы он действительно хотел об этом говорить.       — Я… не испугался, — Потёмкин обнаружил вдруг, что произносить слова стало тяжело, а те, что он смог произнести, предательски дрожали и сипели. — Вернее… Да, я испугался, но не того… Не того, что ты выглядишь как-то страшно. Я за тебя испугался… За твоё состояние, за твоё здоровье… За твою жизнь.       Что-то сильно напряглось судорогой в районе глаз, и Потёмкин зажмурил и открыл их; голова сама дёрнулась обернуться обратно, прямо к Леденцову.       — Сежка, — выдал он терпким шёпотом, — как ты довёл себя до такого?       Леденцов отвёл взгляд: что-то в настроении Потёмкина пугало его.       — Это… случайно вышло, — он пожал плечами, и тут же его лицо схватили и развернули — теми же мягкими руками, но через которые проступили сила и крепость.       — Не могло такого выйти случайно! — Потёмкин нахмурился, а голубые глаза его будто сковало льдом; голос его зазвучал с отчаянием и надрывом. — Разве ты мог не замечать всего этого? Не замечать, что ты слабеешь с каждым днём, что тебе холодно, что ты падаешь в обмороки? Да ты лучше меня знаешь, насколько это для здоровья опасно! Ты не мог не знать, что у тебя от такого вообще мог весь ЖКТ отказать и… перестать переваривать вообще… — ледышку пробило трещиной, и по щеке обжигающей царапиной пробежала слезинка. Потёмкин сам испугался её и тряхнул головой вниз, будто надеясь от неё избавиться.       — Вадимушка, ну… чего ты… — Леденцов, превозмогая сковавшее его оцепенение, потянулся ладонью к щеке Потёмкина и вытер её. — У меня… всё замечательно переваривается…       — Ага! Пока что!       — Пока что да, поэтому не надо из этого проблему делать. Это не стоит того, чтобы из-за этого переживать и тем более плакать.       — Да ты что! — Потёмкин вдруг шлёпнул его по виску, а то он уже собрался снова отвести взгляд. Леденцов весь сжался. — Как это мне не переживать? Мне… сколько раз повторить тебе ещё надо, что ты — самое дорогое, что у меня есть? Чтобы ты наконец понял?       — Прости, — машинально сказал Леденцов, однако Потёмкина это не успокоило.       — Да ты не у меня должен прощения просить! А у себя. У тела своего, понимаешь? Оно так старается ради тебя, из последних сил работает, чтобы ты жил, а ты его… Ты его совсем не любишь! То режешь, то голодом моришь! Вот так оно обидится на тебя в один день — и откажет совсем!       Последнее слово повисло в воздухе тревожным эхом, а Леденцов опустил взор на свои костлявые руки и вдруг снова ощутил смерть. Близкую, словно она стояла за спиной, нет, уже даже копошилась под его кожей, отвоёвывая и забирая себе всё новые и новые клеточки. Маленькие мышцы дубели и морщились, прячась за хрупкие фаланги, сосудисто-нервная сеточка становилась им велика и перепутывалась бессвязно под сухой кожей. Взор затуманился чернотой, которая отступила сразу же, только Леденцов моргнул, но это не избавило его от чувства, что уже в следующий раз она может не отступить. Его правда может не стать… пожалуй, хоть завтра? Хоть сегодня? Хоть сейчас? И он оставит Потёмкина с ещё одной пустотой, с ещё одним призраком, для которого он будет топить баню после своего ухода и бесконечно жалеть, что не сможет сам попарить и помыть этого скелетика? Руки в отчаянии закрыли глаза — и Леденцов разревелся.       — Сежка! — Потёмкин часто-часто заморгал, будто только очнувшись, и поспешил заключить своё горюшко в самые нежные объятья, пристроился поближе и стал гладить по голове, пока Леденцов плакал ему в плечо. — Ты прости, если я тебя испугал… Просто я правда волнуюсь. Мне очень-очень хочется, чтобы ты жил и радовался, и твоему телу тоже хочется, и оно помогает, а не мешает тебе жить. Вот сердечко твоё — сильно-сильно бьётся… старается и кровушку разгоняет — к голове, к ручкам, к ножкам… Чтобы в голове самые приятные мысли возникали, чтобы ручки… чтобы совершали самые ласковые прикосновения, чтобы ножки ходили в самые замечательные места. Ты же видишь, как оно старается? Тебе надо любить его и помогать ему. Пусть оно немножко больное, пусть у тебя мороки много с ним, но оно такое, какое есть, оно старается, как может, и это вовсе не повод считать его плохим. Ну, не плачь; давай вместе будем помогать ему, Сежка?       Нежные слова и поглаживания немного утешили Леденцова, и он нерешительно приподнял влажное лицо, переместив руки на грудь Потёмкина.       — Сежка, — тот вгляделся в него полными заботы глазками, — ты мне только расскажи всё, хорошо? Отчего это у тебя началось?       — Ну, это правда вышло случайно, — пробубнил Леденцов, вытерев глаза и развернувшись боком к Потёмкину: всё же откровенничать без зрительного контакта было проще, а тот доволен был и тем, что хотя бы придерживал его за плечи, подрагивавшие от каждого шмыга. — Я сначала… как лучше хотел вообще-то. Мне не нравилось, что я такой вот вечно заторможенный, вялый, что у меня энергии ни на что нет. Мне Орехов сказал, что это от неправильного питания может быть, и, в общем-то, так оно, наверное, и было… но не в том. Он мне просто посоветовал от вредностей всяких отказаться, от жареного, мучного, и я его послушал, и у меня это как-то даже легко получилось. Но вот от них я отвык, а к новому и здоровому привыкнуть не получилось. Я… не знаю, может, это прозвучит глупо, — он неудобно заёрзал на кровати и заиграл пальцами с кончиками пледа. — Но мне прямо запарно. Мне невыносимо несколько раз в день на кухню выходить, что-то там себе брать, есть ещё потом, и часто мне просто лень это делать, вот я и не делаю… и я ещё вообще не чувствую, то ли я голоден, то ли нет, когда мне надо есть, когда не надо… Странно, в общем. Я не знаю, почему у меня такое. Я пробовал что-то готовить себе… правильное, но я только изматывался настолько, что сил не оставалось на то, чтобы это потом есть. Ещё и получалась дрянь какая-то. И если раньше я мог, там, не знаю, хотя бы булку какую-нибудь взять, но теперь же это всё мне запрещалось… Я решил, короче, просто йогурты покупать. Питьевые. Кефир там, всякое такое. И всё.       — Да ты что, Сежка… — Потёмкин испуганно погладил его по плечам.       — Ну, вот так вот. Мне ещё и в магазин как-то запарно ходить очень… Я раньше там вообще не был. И, когда я захожу, у меня просто сразу глаза разбегаются, и я ничего не понимаю. А у нас в «Пятёрке» холодильник с молочкой прямо почти у входа и кассы стоит, вот я там и брал быстренько — и сразу обратно. Как-то вот так привык я, не знаю…       — А почему ты от того, что я тебе готовил, отказывался?       — А, ну, это… Это мне Орехов запретил просто. Не общаться с тобой, не брать ничего у тебя… — Леденцов развернулся телом к Потёмкину, почувствовав, что тот мог потускнеть от его слов. — Но мне на самом деле очень-очень нравится всё, что ты готовишь! У тебя очень-очень хорошо получается! Тогда просто так вышло… Прости…       — Да я не обижаюсь, Сежк, — Потёмкин мягко улыбнулся, укрыл получше плечи Леденцова пледом и взял его ладошки в свои. — Я всё понимаю и не виню тебя за то, что ты на время немножко оступился. Нам сейчас важнее подправить твоё здоровье, верно?       — Ну… да, — кивнул Леденцов.       — Ты понимаешь, что оно в беде сейчас?       — Угу.       — Ты понимаешь, что тебе обязательно нужно набирать вес?       — Угу, — Леденцов снова закивал.       — Это самое главное. Смотри, — Потёмкин глядел на него исподлобья, казавшись немножко строгим, но обстоятельным — впрочем, того требовала ситуация. — Сейчас, пока мы тут с тобою вместе, ты уже очень хорошо кушаешь, я тобой доволен. Потом, когда мы вернёмся… я тоже буду помогать тебе. В столовую мы ходить будем обязательно. Я тебя научу рецептам простеньким, ты уже сам потом выберешь, что сможешь сам делать себе. Я, если получится, буду приходить домой к тебе и готовить, хотя бы на пару-тройку дней. В магазин, хочешь, можем вместе ходить; выберем время, когда там не очень многолюдно, и ты сможешь не спеша походить и всё выбрать. Ты, главное, не переживай раньше времени, если что-то получаться не будет. И от меня ничего не утаивай.       — А тебе точно не сложно будет? — тихо спросил Леденцов, хотя, в общем-то, и сам знал уже ответ, но для пущего подтверждения его надо было услышать ещё раз.       — Ты что? — лицо Потёмкина озарила улыбка. — Разве мне может быть сложно помогать тебе? А готовить-то я вообще обожаю, особенно для тебя, — Леденцов усмехнулся смущённо. — Только учти: я во всём, что касается питания, очень обязательный и очень дотошный! Так что не капризничай, если я вдруг буду слишком тебя контролировать и донимать.       — Да меня надо контролировать… Сам-то я, видишь, совсем не справляюсь.       — Ну, ничего, я тебя всему-всему научу, и вместе мы обязательно справимся! — Потёмкин приподнял ручки Леденцова, сильнее сжав их в кулачки. — Ты как, отошёл немножко? Давай чаю с пирожками?       — Давай! — весело поддержал Леденцов, и они, выпутавшись из пледов, поспешили на кухню.       …Ветхий запах старости и дерева, пронизывающий комнату, разбавился живыми и тёплыми ароматами ягодного чая и печёного теста. Свет тусклой лампочки покрывал половину окна, в которой отражались две сытые и счастливые рожицы, неотрывно смотревшие друг на друга и радовавшиеся хотя бы тому, что они друг у друга есть. А вторую половину устлала сплошная поздневечерняя тьма: сине-сиреневый снег слился с таким же небом, разбавляясь на горизонте чёрными силуэтами деревьев, пропадавшими позади в плотном речном тумане.       Похоже, они и вправду были в Берёзовке совершенно одни, и их очаг единственный горел и струился клубочками дыма, окружённый застывшими, замёрзшими домами, впавшими в спячку до весны-лета. Странно, но Потёмкин сейчас даже в воспоминаниях не мог представить их живыми: он всецело пребывал в настоящем, а настоящее ощущалось как случившийся апокалипсис. Бездонный, молчаливый, но не враждебный. Просто позволяющий добыть тепло изнутри себя и осторожно, дабы не обжечь, предложить его другому. А там — каждый сам решит, как его использовать. Кто-то вскипятит молоко, кто-то испечёт хлеб — и это будут совершенно прекрасные отпечатки маленькой и тихой жизни за колючей проволокой холода.