#33

23 января 2017

      Людей на региональной олимпиаде по географии и так было немного, а как они все после решения заданий ломанулись в столовую, так Геннадию и вовсе стало казаться, будто он единственный человек во всей Вселенной. Длинные коридоры университетского корпуса погрузились в полуденную тишину, залитые болезненно ярким светом, и он без особого интереса блуждал по ним. Причин тому было две: давиться казённой едой ему не хотелось, а в каком кабинете разместилась яндская делегация — вовсе забыл… И так бы и не вспомнил, если бы среди этой морозной серой пустоши не встретил географичку из другого лицея: она ему ещё утром не понравилась, потому что была плотная и с варикозными ногами бутылкообразной формы. Она гордо процокала каблуками мимо него, а он вяло зашёл в кабинет, который она только что покинула. Там сидел один только Дмитрий Вадимович.       — О, Кавелин, — устало зевнул тот. — Ты так надолго не уходи больше, а то директор мне втык сделает за то, что я потерял тебя.       — Да я… — Геннадий присел за парту позади ДВ. — Ориентируюсь тут пока просто не очень хорошо.       — А! Так тебе показать, где столовая?       — Я туда и не собирался.       — Смотри. Сидеть мы тут будем, по-видимому, долго.       — Что ж вы тогда сами туда не сходите?       — Протестная голодовка, — развёл руками ДВ. — Эта дамочка, Валерия Фёдоровна, решила во что бы то ни стало досидеть до объявления результатов. А у меня, извините, Анку из больницы выписывают, разве я могу к ней на выписку не явиться?       — Ну… — Геннадий глянул отрешённо в сторону, не особо понимая, в чём заключался трагизм ситуации. — Походу, сегодня не получится.       — Да это почти традиция уже, что яндская делегация сидит дольше всех. Один раз исключение могли бы сделать!.. Ладно, — ДВ смиренно вздохнул. — Что ты там говорил, ты ориентируешься плохо?       — Если вы собираетесь это использовать как повод позвать меня в ваш кружок, то у вас не выйдет, — постарался сказать Геннадий как можно более пафосно, вскинув тонкие брови и прикрыв глаза. ДВ в ответ только рассмеялся.       — Раскусил! Ей-богу, раскусил!       — Считайте, что у меня наследственная проницательность.       — Тогда тебе тем более надо к нам, — создавалось впечатление, будто ДВ надо было поговорить хоть с кем-нибудь о чём-то касательно его кружка, и он настойчиво переводил тему именно на него. — У нас как раз кое-какие новые сведения. На каникулах мы с Родей ездили в тот краеведческий и разговорились с той работницей, Лаллой, помнишь?       — Помню, — сглотнул Геннадий, в памяти которого тотчас вырисовались тоскливые пейзажи запущенной Зарми и противная девка в длинной стёганой куртке, утащившая у него повербанк и так до сих пор не раскаявшаяся за это.       — Ну вот. Мы нарыли, что та больница, которая расположилась в усадьбе, имела аббревиатуру ЦБИ. И вот Родя предложил расшифровку «Центр борьбы с инфекциями», а Анка потом — «Центр бактериологических исследований», потому что она говорит, что там не столько лечением занимались, сколько наукой…       — Пока не вижу принципиальной разницы.       — Ты что! — опешил ДВ. — Это ведь совсем разные вещи. Понимаешь, одно дело, если б они просто там анализы брали, укольчики ставили… и совершенно другое — если они ещё и исследовали всё это, у них тогда могли бы сохраниться какие-то сведения о метакарпофолиозе!       Услышав слово, которое ещё с прошлого месяца прочно застряло на задворках памяти, Геннадий невольно оживился.       — Знаете… — он постучал пальцами по парте. — Вы расскажите вообще с самого начала. А то я про все эти ваши похождения слышал только фрагментарно.       — Да без проблем! — ДВ сам просиял; неудивительно: ему позволили наконец свободно вещать о том, что составляло интерес всей его жизни. — Вылазка у нас, собственно говоря, была одна — в этот загадочный ЦБИ. На месте которого раньше была усадьба. Там нас настигло внезапное и никем не прогнозированное ухудшение погоды, но природу его мы пока не знаем. И мы остановились вот на чём… Родя с Алексом нашли тетрадку с записью больных, где в графе диагноза и увидели слово «метакарпофолиоз». Серёжа сказал, что это, скажем так, некоторое иссушение кожи рук, которое вызывается деревьями и которое в его селе считали проявлением магии. Лалла тоже думает, что это магия, но у них в Зарми варят противоядие от метакарпофолиоза, который они называют листвянкой. Насчёт рецепта она сказала, что никто и не помнит, откуда он взялся, как будто все давным-давно его знали. Но и это ещё не всё… Анка утверждает, что увидела в храме галлюцинацию в виде Серафима — то есть, Серафима в виде ангела, это у нас ученик некогда такой был, Серафимом звали, да вот скинулся он в том году с третьего этажа… — ДВ с некоторым отчаянием поводил глазами туда-сюда. — Увидев его, она упала и из-за травмы попала в больницу, где встретила одну медсестру, которая работала в ЦБИ до его закрытия. Она сказала, что там много у каких пациентов видения были. А ещё про один случай… Что ездили они закапывать заражённый чем-то скот в Капово, а потом у тамошних жителей тоже начались видения…       — Ага, — сосредоточенно закивал Геннадий. — У меня просто, понимаете, есть насчёт этого кое-какие соображения, — ДВ аж придвинулся поближе к его парте. — Я думаю, что кто-то стоит за всем этим. И что этот кто-то настроен лично против меня.       — Против тебя? — недоверчиво округлил глаза ДВ.       — Именно. Потому что, помните, я в конце первой четверти с повязкой на руке ходил? У меня как раз был метакарпофолиоз. От яблони возле моего подъезда.       — Так-так!       — И вот как я это всё вижу. В этом вашем ЦБИ правда исследовали, а может, и производили всякие яды. Которые вызывают неведомые болезни и галлюцинации. Их тестировали на пациентах, поэтому те и бредили всяким там… И их следы остались там по сей день, поэтому Анке и померещились ангелы, и это изменение погоды тоже могло быть просто галлюцинацией. Отходы они вывозили куда подальше, в Капово, в село Леденцова, поэтому и там появились видения и деревья с ядом метакарпофолиоза. И кто-то сейчас, видимо, прознал об этом всём и решил использовать яды против меня и моей семьи.       — Постой… Но ведь заражённая яблоня могла появиться у твоего подъезда случайно?       — Исключено. Зачем ЦБИшникам было оставлять след яда у какой-то случайной урманской хрущёвки? Вы ведь понимаете… Моего отца пригласили охранять стройку курорта в Крёкшино. И там как минимум в одну ночь он вместе с рабочими испытывал галлюцинации, а может, и в ночь взрыва тоже. Может, этим смертникам там сам Аллах явился и приказал себя подорвать.       — Ты считаешь, это кто-то из крёкшинцев мог организовать?       — Возможно, но, скорее всего, это кто-то пообразованней, кто находится на их стороне.       — Слушай, — ДВ спешно достал телефон и стал печатать там краткую выжимку из услышанного, — мы с ребятами устроим собрание скоро, как раз Анка сможет прийти, вот… Ты приходи тоже тогда.       — Ну, если меня не отвлечёт что-то более важное, я постараюсь, — Геннадий расплылся в самодовольной улыбке, словно он сделал одолжение, позволив этим несчастным краеведам чуть-чуть приблизиться к истине, которая ему давно уже была известна.       — Смотри… Если что, в общем, я твою версию ребятам расскажу!

***

      Проснувшись, Потёмкин ощутил прежде всего ноющую ломоту во всём теле, похожую на ту, что бывает, когда заснёшь на верхней полке поезда в неудобной позе. А следом — протяжное, требовательное урчание в пустом животе. Как же чудовищно хотелось есть… Интересно, у Яры Тшиновича было что-то кроме чая и провесной рыбы? Потёмкин скорее разлепил глаза и обомлел: вокруг было светло, солнце стояло в зените и заливало комнату, которая была вовсе не каморкой Яры, а сам Потёмкин лежал, освобождённый от верхней одежды, на нескольких слоях одеял и подушек на полу. Он настороженно повернул голову: справа от него уткнулся лицом в подушку Леденцов, так что видно было только копну лохматых голубых волосиков.       — Сежка, — шепнул Потёмкин. — Где мы?       Тот не ответил, даже не пошевелился, и Потёмкин решил, что он, скорее всего, ещё спит и комнату надо исследовать самому. Он поднялся, размял затёкшее тело и осмотрелся. Комната была бедноватая, с ободранными и изрезанными обоями, наспех заправленной кроватью в углу и столом со шкафом, будто из школы. Ничто не представляло интереса, кроме многочисленных деревянных фигурок, расставленных по полкам; это были не те милые птички, лошадки и грибочки, что вырезал папа Потёмкина, а всё какие-то идолы разных размеров с разукрашенными личинами. На нижних полках складировали маски, тоже из дерева, а стол весь был усеян стружкой и приспособлениями для резьбы.       Потёмкин как можно тише шагнул поближе к шкафу, усиленно прислушиваясь к своей интуиции, которая пока что ничего тревожного не сообщала. Идолы напоминали ему только про неоязыческие капища, которые он видел когда-то в Москве — в Царицыно и в Битцевском парке…       — Интересно? — послышался рядом чей-то голос. Потёмкин тут же отпрянул от шкафа: в комнате неслышно появился высокий паренёк с плотной каштановой чёлкой и в чёрной толстовке.       — Дима, — протянул он руку. — Третьяков.       — А, да… — Потёмкин нерешительно пожал её. — А я Вадим… А это — Сежка… Серёжа…       — Да мы знакомы, — махнул рукой Третьяков.       — Да?       — Он приезжал сюда пару раз. И даже спал здесь же.       — А… — Потёмкин закивал понимающе головой. — А здесь — это… где?       — В самом гостеприимном доме деревни Капово! — гордо заявил Третьяков, и у Потёмкина аж от сердца отлегло. Значит, Яра исполнил своё обещание? — Вас сюда привёз один мой товарищ, сказал, вас в Белоречке черти водили; ну а кто мы такие, чтобы не помочь.       — Мы просто… попали в метель.       — А ты знаешь, как во всякую непогоду черти гулять любят? — усмехнулся Третьяков. — Им только и дай к каким-нибудь растерянным путникам приклеиться.       Потёмкин смущённо перевёл взгляд на полку с идолами.       — Я… не совсем просто разбираюсь.       — А! — вскинул брови Третьяков. — Ну тогда вот тебе краткий ликбез. Есть места, где надо ходить особенно аккуратно, потому что там властвует не человек, а черти. Они очень любят пугать людей, потому что живут за счёт человеческих эмоций, по большей части негативных. И они иногда такие страсти показывать могут, что там и с ума сойти можно. Но мы… — Третьяков достал с полки вытянутую деревянную маску с высеченной на лбу руной и поднёс к лицу. — Мы стараемся с ними дружить. Следить, чтобы и они эмоциями слишком уж сильно не обжирались, но чтобы и люди куда не надо не ходили. Ведь в чём цель любой мистической сущности? Защитить место, где она обитает. Это мы у них подсмотрели и делаем так же.       — Да, я… встречался как-то с чертями, — Потёмкин растерянно затеребил в пальцах выбившуюся на висок кудряшку. — В Урманском лесу.       — О-о-о, там тоже мистических сущностей немало! — Третьяков, смеясь, вернул маску на место.       — Слушай, — Потёмкин повернулся к нему и решил ещё немного выведать для кружка, — а это правда, что у вас тут несколько лет назад какая-то эпидемия была?       — Это в десятом-то? Конечно, была. И тоже, кстати, мистической природы. Сюда наприглашали всяких специалистов, микробиологов, то, сё, а мы с самого начала твердили, что одной биологией тут не обошлось, но нашу секту, понимаешь, за пределами Капово считают повёрнутой и ни во что не ставят. А мне ясно как день было, что эти закопанные животные не совсем мёртвые и что если их потревожить, то можно здорово огрести. И что в итоге? Они ничего не нашли, ничего не поняли, каповцы наши взмолились, чтобы нас к могильнику пустили, мы там обряд провели — и пожалуйста! С того дня ни одной заражённой козы или коровы.       Потёмкин слушал его с лёгкой улыбкой, как вдруг его рассказ прервал металлический грохот в соседней комнате.       — А, — оглянулся Третьяков, — это бабуля, видать, вам уже обед приготовила. Я пойду ей подмогну, а то она у меня немножко полоумная… И вы тоже подтягивайтесь. Ванная — сразу, как выходите, налево.       — Спасибо! — воскликнул Потёмкин и, как Третьяков ушёл, кинулся к Леденцову.       — Сежка! — его с чего-то переполнил небывалый восторг. — Сежка, просыпайся, всё в порядке! Мы в Капово!       — Я знаю, — огрызнулся тот, глубже зарываясь в подушку. Похоже, он всё это время всё-таки не спал.       — А ещё я всё понял, Сежка! — Потёмкин нагло улёгся рядом, краешком тела навалившись на Леденцова и протиснув руки ему под рёбра.       — Пусти! — тот нервно задёргал туловищем.       — Я понял, что все они стали мистическими сущностями! После смерти, понимаешь? И Яра Тшинович, и Скелетон, и Серафим! Они переродились и стали охранять своё место!       — Да насрать мне, — Леденцов пихнул его локтем в бок.       — Ай, Сежка! Ну что с тобой, ну что ты такой колючий? — Потёмкин резко опустил голову и прижался щёчкой к его виску. — А я знаю, что с тобой! Ты спал на новом месте и очень-очень долго не кушал!       Леденцов этот его вывод оставил без ответа. Потёмкин вздохнул и прижался к нему плотнее.       — Сежка, — прошептал он, — а кто такие янды?       Голова Леденцова закопошилась; Потёмкин отлепился от него, и через мгновение к нему обернулось насупившееся заспанное личико.       — Откуда? — пробурчал Леденцов.       — Яра вчера упоминал каких-то яндов… к которым относилась бабка с заколдованными яблонями и ещё какая-то…       — Мурта, — Леденцов освободил руки из-под одеяла и тяжело поднял туловище, всё ещё придерживаемый Потёмкиным. — Это библиотекарша, — он, пару раз одёрнув себя, осторожно положил руки на бока Потёмкина. — А про яндов… это вроде легенда у нас такая была. В которую все верили. Что это был как бы коренной здесь народ, который сейчас остался в очень маленьком количестве. У них ещё имена странные были.       — А Яра тоже к ним относится?       — Видимо, да.       — А ты?       Леденцов непонимающе захлопал глазками.       — А что я?       — Ну, наверное, раз ты родом отсюда, то тоже должен быть яндом.       — Я не знаю… — Леденцов отвёл взгляд и некомфортно поёжился. — Мне Мурта много всего рассказывала, но я уже почти ничего не помню.       — Ну, и не надо сейчас пока вспоминать! — широко улыбнулся Потёмкин. — Сейчас нам главное — умыться, хорошенько поесть, вернуться домой и отдохнуть, правда?..

***

      …Связь вернулась только на повороте к мосту через речку Белую. Потёмкин и представить не мог, что можно было так долго и так легко обходиться без телефона; он будто забыл о его существовании, и это сам Третьяков предложил поделиться с ним проводом для зарядки, чтобы вернуть устройство к жизни. С тем же успехом Потёмкин забыл и о школе, и о маме с Алёнкой, и это ощущалось всё таким знакомым: глухая деревня без связи, полное исчезновение всех людей, кроме только очень узкого круга…       — Вадимушка, — шепнул ему сидевший у окошка полупустой маршрутки Леденцов, надевший уже обратно свои очки.       — Что такое, Сежк?       — Ты… прости. Я хотел просто, чтобы мы погуляли, чтобы, это… время провели хорошо, а тут такое вышло.       — Да ты что, — Потёмкин легонько погладил его разок по руке в тёмной варежке. — Всё очень даже хорошо получилось!       — Угу, получился такой мистический опыт, что мы на целый день совсем выпали, — хмыкнул Леденцов. — Тебе разве совсем не было страшно?       — Знаешь… Я как-то не ощутил ничего страшного или опасного. Когда, конечно, начался ураган, я очень испугался за тебя, но как к нам выбежала собачка Яры — я сразу почувствовал, что она к нам с добром.       — Слепой Человек — и с добром? Может, он и глаз мне с добром вырвал?       — Я не знаю. Но именно сейчас он обещание своё выполнил: укрыл нас от урагана и отвёз потом в Капово.       Леденцов обиженно поджал губы и отвернулся.       — Ну, ну, — Потёмкин погладил его снова по руке. — Не дуйся. Мне вот, знаешь… Стыдно даже сказать, — он хихикнул. — Гораздо страшнее мне сейчас возвращаться домой. Я не представляю, что меня там ждёт.       — А что там?       — Ну, как… Я, считай, пропал со вчерашнего утра, школу прогулял, на связь не выходил. Меня убьют за такое, наверное, — Потёмкин нервно засмеялся. — А у тебя не так?       — Моя сначала только ругалась немножко, а потом привыкла, — Леденцов быстренько разблокировал телефон. — О. Написала только, что вечером была авария на подстанции и дом наш обесточили…       — Я свой даже не буду проверять, — Потёмкин улыбался, но Леденцов всё равно чувствовал себя чудовищно виноватым.       — Слушай, — нерешительно предложил он, — хочешь, я с тобой домой пойду? Чтобы тебе не страшно было?       — Да чего там идти, пять минут всего.       — Нет, я имею в виду прямо домой, в квартиру… Вместе объясним твоей маме, где мы были.       — Ты… сможешь?       — Смогу, — кивнул Леденцов, хотя сам был в этом совершенно не уверен; но он знал, что обязан был смочь, обязан был выручить Потёмкина. Этот ангел столько натерпелся из-за него — жутко было даже представить!       Потёмкин так до конца и не решил, успокоило бы его присутствие Леденцова или, наоборот, принесло бы ещё больше волнения: Татьяна его всё-таки терпеть не могла, так что наверняка разозлилась бы, если бы Потёмкин посмел заявиться домой с ним. С другой стороны, она также отлично умела казаться нормальной и уравновешенной при чужих людях, чтобы не дай бог не опозориться… Потёмкин весь извёлся, соображая, как ему лучше поступить, ведь сегодня он должен был ещё успеть попасть на встречу Анки после выписки; в конце концов он сдался и решил: будь что будет. Он взял с собой Леденцова, и, едва он отворил дверь квартиры, на них ожидаемо накинулась Татьяна.       — Вадь, это ты? — крикнула она и тут же застыла, не ожидая увидеть вместе со своим сыном ещё одного человека.       — Здравствуйте, — сказал Леденцов таким неожиданно самоуверенным тоном, будто к себе домой зашёл, и Потёмкину так отчего-то это понравилось, что беспокойство его правда значительно поутихло.       — Я, мам, — ответил он. — А это Серёжа, знакомься.       — Ага, — она смерила гостя оценивающим взглядом. — Татьяна Николавна… — Леденцов легонько кивнул. — Только вот, Вадь, если ты собираешься привести кого-то домой, надо по-хорошему хотя бы предупредить. И, учитывая твоё необъяснимое отсутствие в течение целого дня, я бы тебе, скорее всего, не разрешила!       — Вы извините, — начал Леденцов, — это из-за меня так получилось. Мы сидели у меня дома, а там свет вырубился, у нас телефоны разрядились, и мы не смогли вас предупредить.       — Угу, интересно получается, — недоверчиво закивала Татьяна. — Это из-за этого, Вадь, ты решил остаться у него на ночь? Когда вы живёте совсем рядом, ты не мог вернуться домой и отпроситься у меня?       — Не мог, — помотал головой Потёмкин.       — Мы… засиделись просто, мы не понимали, сколько времени, у меня все часы дома электронные.       — И… И у нас не сработал будильник, поэтому школу мы проспали.       — Чёрт-те что… — Татьяна закатила глаза. — Так, ладно. Серёж, иди-ка ты домой, и чтобы больше таких инцидентов не повторялось!       — Не повторится, — кивнул тот.       — Конечно, не повторится, потому что я надеюсь, что ты забудешь сюда дорогу, а Вадя — забудет к тебе.       — Мам, — Потёмкин умоляюще вскинул бровки.       — Что?       — Ну… Серёжа — мой друг, и мне не нравится, что ты его оскорбляешь.       — А кто кого оскорблял, Вадь? — тон Татьяны неожиданно сменился; похоже, она устала уже играть в учтивость. — Что я такого сказала? Я давно говорила, что общаться вам не надо, что от этого тебе будет только хуже, и вот, пожалуйста! Ты уже уходишь из дома невесть куда и невесть на сколько, школу прогуливаешь! Ты куда докатишься-то такими темпами?       — Не начинай, пожалуйста.       — А я ещё ничего не начинала! Но теперь, имей в виду, я буду с тобой строго. И больше нигде, кроме дома и школы ты пропадать не будешь!       — У нас ещё кружок, — сказал Леденцов, чем, похоже, окончательно вывел Татьяну из себя.       — Ты помолчи! — прикрикнула она. — Заявился тут тоже, понимаешь, как будто тебе тут рады!       — Сама помолчи! — Потёмкин вдруг резко впечатал руку в стену, оградив Леденцова от мамы и уставившись ей прямо в глаза. — Не смей при мне повышать голос на Сежку!       — Ты как с матерью разговариваешь?!       — А что я сделаю, если ты не понимаешь по-другому?!       — Нет, это ты не понимаешь! Ты представляешь хоть, как я извелась за этот день, сколько я больниц обзвонила, в лицей ходила узнавала, не спала почти?! А он сидит, чёрт его дери, с другом! На квартире его! Свет им там отключили!..       Потёмкин едва не замахнулся рукой снова, но Леденцов вдруг сделал шаг назад, толкнул дверь за собой, чтобы она открылась, и увлёк Потёмкина обратно на лестничную клетку.       — Идите! — продолжала визжать Татьяна. — Что хотите делайте! Идите, блин, куда хотите, можете не возвращаться!       Леденцов захлопнул дверь, и на весь подъезд раздался оглушительный грохот, приведший Потёмкина в себя.       — Сежка… — шепнул он, побоявшись, что тот испугается и уйдёт или начнёт истерить, но Леденцов только обнял его и похлопал по бокам. — Я… Я всё, я успокоился уже, Сежка. Прости.       — Ничего.       Потёмкин тоже обнял его.       — Я тебе говорил, что она злиться будет. Тебе, наверное, не надо было всё-таки идти… Прости. Я просто не могу, когда она начинает на тебя ругаться.       — Ничего, — повторил Леденцов и поднял на Потёмкина взгляд, сдвинув очки к кончику носа. — Давай не будем лишний раз её сердить.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, то… Тебе не нужно ходить ко мне, то есть задерживаться так надолго…       — Да ты что, Сежк? — блики в глазках Потёмкина взволнованно задрожали. — А готовить тебе кто будет?       — Ну, кое-что я ведь умею уже сам. Ты не волнуйся. Хочешь… хочешь, мы будем до школы утром вместе ходить тогда?       — Я… давно хочу, — лицо Потёмкина тронула лёгкая улыбка.       — Ну вот. Мне просто… — Леденцов отвёл взгляд. — Непривычно и страшно немного. Я очень давно не выходил никуда утром в январе, феврале, а оно такое тёмное…       — Конечно, конечно, Сежка!       — Так что возвращайся и говори, что будешь примерным мальчиком, — тихо усмехнулся Леденцов. — Ну, так, будешь шалить в пределах разумного.       — Какой ты у меня всё-таки умный, — Потёмкин обнял его ещё раз напоследок, с горечью вспомнив только, что к Анке, к сожалению, сегодня точно уже не попадёт.

***

25 января 2017

      Компания Виноградского давно пыталась застолбить себе столик не только в кафешантане, но и в школьной столовой, однако там настолько быстро занимали все свободные места, особенно на четвёртой перемене, что сделать это было совершенно невозможно. Так случилось и сегодня: они ограничились покупкой булочек, и Кропоткин предложил засесть у Лилии. Как, если та переместила чайник в учительскую? Очень просто: Пионтковский на полученную зарплату приобрёл полуторалитровый термос и заваривал там теперь остатки чайных сборов из кафешантана. Этого как раз хватило на пятерых человек, а чашек в шкафах у Лилии было ещё предостаточно. Они расположились на задней парте, чтобы в случае чего можно было быстро замести следы: не то чтобы всё-таки Лилия разрешала им тут околачиваться…       — Кроме шуток, нам надо искать какое-то новое место, — заявил Виноградский.       — Да, если нас спалят в кафешантане сейчас, будет не очень хорошо, — согласился Ким.       — Вот, блин, Кропоткин! Что ты, маманю собственную остановить не мог, чтобы она на наше место не бычила? Петицию, блин, какую-то подала…       — Да обойдётся, — махнул рукой Кропоткин. — Я надеюсь, они там быстро рассмотрят и проверят всё… и отстанут.       — Хах, как будто ты не знаешь, как у нас органы власти работают, — усмехнулась Лола.       — И что нам теперь, сидеть там и трястись, не дай бог какая-нибудь Катерина Николавна шпионить придёт?       — Как Степан Григорьевич говорит, так и надо делать, — сухо отчеканил Пионтковский.       — Но ты же продолжишь там работать!       — Вот именно, что только я! И Игорь, — Пионтковский оглянулся, но парта Игоря и Ульяны пока пустовала, как и практически все остальные. — А ты пока в актовом бренчи, всё равно репетиций там нет никаких, а тебе скилл прокачивать надо.       — Не знаю, не знаю… — Кропоткин отвёл взгляд наверх. — Я так привык уже к сцене, что уже, наверное, не смогу играть для никого в пустом зале…       — Кропоткин! — прошипел раздражённо Пионтковский.       — Что?       — Что, что! Делай так, как говорят.       — Так-так, Пионт, не кипишуй, — замахал руками Виноградский. — Нам сраться друг с другом сейчас нельзя… В самом деле, Дань, это ж на время!       — Хочешь, мы побудем твоей публикой? — Лола иронично подпёрла подбородок рукой, и, прежде чем Кропоткин восторженно согласился бы, его опередил Пионтковский:       — Только если у вас абсолютный музыкальный слух и вы будете отмечать ему его косяки.       — Конечно, будем, — кивнул Ким. — Можем даже оценки ставить.       — Какой же ты всё-таки зануда, — Кропоткин покачал головой, глядя на Пионтковского.       — Блин, ребят! — Виноградский резко поставил чашку на стол, словно его осенила некая светлая мысль. — Как же мы сразу-то не допёрли! Давайте собираться в актовом!       — Ага, под носом у директора, — хмыкнул Пионтковский.       — Да там не слышно ничего, если в другом конце сидеть!       — Ой ли?       — А пойдёмте проверим!       Кинув так недопитые чашки, они впятером переместились в коридор, где их внезапно окликнул Орехов: у его класса как раз был урок рядом, и их тоже почти всех выгнали, чтобы проветрить класс.       — Что тебе надо, — смерил его презрительным взглядом Виноградский.       — А что так недружелюбно-то, а? — Орехов глянул на него исподлобья. — Так просто, хочу пригласить вас на открытие нашей кальяшки. В эту субботу.       — Ты ничего не попутал?       — А что? Всё равно в кафешантане своём вы покурить не сможете, там же велик риск облавы и порчи продукции из-за непредвиденных погодных условий, — хитро прищурился Орехов.       — На что это ты намекаешь?       — Мы временно кальяны не забиваем, — тихо пояснил Пионтковский. — Запасы табака размокли.       — Ну да, понимаю, грустно, но мы ж не только ради курева одного туда ходим, верно? — не унимался Виноградский.       — Слушайте, а может, правда сходить? — предложила вдруг Лола.       — В смысле, ты…       — А что тут такого, в конце концов?       — То, что Орехов — крыса! — Виноградский обернулся снова к надоедливому девятиклашке. — Про табак ты откуда знаешь?       — Так у меня матушка в родительском комитете, она тоже к вам на разведку ходила, просто вы не заметили.       — Я считаю, надо судить непредвзято! — заявила Лола. — Жень, ну давай мы с тобой только сходим?       — Можно Америкова взять ещё, — пожал плечами Ким.       — Точно!       — От это ты подкаблучник, конечно, Женёк, не ожидал… — покачал головой Виноградский. — Охуенно получается!       И он, не желая расшифровывать, что именно не так, пошёл вниз один; ясно было только то, что уже ни в какой актовый зал они заглядывать не будут.       — Ну и ладно, сидите, обиженки, — хмыкнула Лола и увела с собой Кима.       — Стоп, а чашки кто… — начал было Кропоткин. — Эх. А чашки, походу, мы с Пионтом.       — Справься один, — сказал тот устало. — У меня и так от кафешантанской бытовой химии все руки разъело.       — Ладно! — Кропоткин еле удержался, чтобы не показать ему язык. — Пойду один совершать маленький трудовой подвиг.       Пионтковский же облокотился на подоконник в коридоре, где в самых щелях оконных рам блуждал свежий морозный воздух. Стоял ясный день, но жизнь, напротив, неминуемо заволакивало тучами. Степан Григорьевич уверял его, что ничего страшного не произойдёт, но ему всё равно было не по себе. Когда о закрытии какого-то места просят самого мэра — это уже серьёзно. А Пионтковский уже не мыслил своего существования без кафешантана, он уже словно прирос к нему, пустив корни в его деревянные стены, резные перила на лестнице и даже тёмный подвал…       — …Серафим… — раздалось вдруг рядом, и Пионтковский вздрогнул от упоминания этого имени. Он незаметно стрельнул глазами в сторону: у соседнего окна стояли немцы.       — Майн готт, Анка… — вздыхал Шваб. — Это была всего лишь галлюцинация. Как Вадимыч говорил, как Кавелин предполагал. Надышалась застаревшим ладаном, вот и всё!       — Ага, если бы ты сам там был!..       — Я там был. И Алекс был, и мы ничего не видели.       — В храме, — Анка закатила глаза. — Тогда вы бы сами согласились, что это всё было по-настоящему.       — Может, имеет смысл ещё раз сходить? — предложил Лихтштайнер.       — О найн, вторую ногу ломать себе я не хочу! — Анка ловко перевернула в руке костыль, с которым теперь передвигалась по школе.       — А ещё мы с Алексом были в масках, — не унимался Шваб.       — Так я тоже была в маске!       — А Серафим?       — Так, а ну иди сюда, шайза! — Анка шутливо пригрозила ему кулаком.       Пионтковский отвернулся, и белый снежный свет снова ударил ему в глаза. Он слышал, конечно, что-то мельком про то, что немцы эти ходили экспедицией в ту старую усадьбу и что Анка куда-то там свалилась — это и в подслушке обсуждали, и Орехов не упускал случая подколоть своих бесячих одноклашек. Но видение Серафима?..       Он был уверен, что отпустил уже всё своё прошлое, от самого рождения и до начала этого года, а безумный девятый класс — тем более. Однако тут что-то словно развернуло силой его голову, хрустнув шеей, заставив оглянуться назад — и смотреть, снова смотреть в эту чёрную пропасть, снова говорить о Серафиме с призрачным Михал-Иванычем, снова слушать бредни Серафима во время стрельбы, снова убегать от сектантов из пионерлагеря и воинской части…       Пионтковский готов был поклясться, что, когда прозвенел звонок, он услышал вместо него трезвон электрички, подъезжавшей к конечной платформе.

***

27 января 2017

      Проверочка нагрянула внезапно. Немноголюдная середина субботы, когда Игорь с Пионтковским были заняты на первом этаже — и в дверях появился статный мужчина в дорогом пальто в сопровождении нескольких людей в полицейской форме. Игорь аж юркнул под барную стойку; Пионтковский достал его обратно и принялся внимательно, но ненавязчиво следить. К мужчине тут же вышли Степан Григорьевич с Региной, они обменялись рукопожатиями… Хозяева выглядели немного нервными, а с лица гостя не сползала улыбка, и Пионтковский не понимал, что она значила: то ли «расслабьтесь, всё в порядке», то ли «ну что, сочтены дни вашей забегаловки»… Они втроём заняли случайный столик, пока менты сновали по залу, скучающе рассматривая его, и Пионтковский решил приличия ради исполнить свою официантскую обязанность — схватил меню и пошёл к знатному гостю.       — Не надо, не надо, Саш, — усмехнувшись, отмахнулся Степан. — Знакомься вот, кстати — Анатолий Артёмович Перцов, наш, так сказать, мэр. А это, — обратился он к Перцову, — мой лучший работник.       Звучало лестно. Пионтковский покорно отошёл, но, к счастью, обнаружил совсем неподалёку неубранный стол и кинулся приводить его в порядок, подслушивая.       — …Сам понимаешь, раз сигнал есть — надо реагировать, — беззаботно объяснял Перцов. — Но ты не волнуйся. Мы же вот пришли, отчитались, приняли решение… Я давно собирался к тебе заглянуть, да всё, понимаешь, никак… А я смотрю, вы тут, можно сказать, процветаете! — он перевёл взгляд на своих спутников. — Всё, вольно, вольно! Посидите, отдохните культурно.       — Пацаны, стражей правопорядка обслужите! — крикнул официантам Степан. Ну надо же! И было из-за чего поднимать такой шум. Поглядывая и дальше на Перцова, Пионтковский видел, как он стал звонить кому-то:       — Да? Алиса Сергеевна? Слушайте, ну мы тщательно тут проинспектировали всё… Боюсь, голубушка, сигнал ваш ложный. Да, да, закрывать, знаете ли, такое прибыльное заведение в нашем городе смысла нет. Помилуйте, это буквально первое, что видят те, кто к нам из Голубограда приезжает… С закладчиками? Ну так Степан Григорич не всем же лесом владеет. На самом его участке всё чинно-благородно, снег убран, лёд убран, а дальше… Ну, мы усилим охрану в таком случае. Почаще рейды сюда проводить будем, поймаем мы ваших закладчиков. Не волнуйтесь!..

***

      …Алиса после такого, ясное дело, была вне себя от негодования и принялась тут же трезвонить всем: Лилии, Катерине, НН, а под конец ещё и Геннадия прихватила. Тот-то как настоящий прилежный ученик с высоким интеллектом, не желавший тратить впустую ни минуты своего времени, собирался весь вечер провести за вариантами по географии — и ответил Алисе потому лишь, что решил, что она могла сообщить что-то важное. Как же! Полтора часа нытья о том, что этот дрянной Степан Григорьевич задобрил нашего глупого коррумпированного мэра и что Данечка теперь точно пойдёт по какой-то не той дорожке — это было именно то, что Геннадий хотел услышать. Бросить трубку было бы слишком грубо, и он вынужден был дослушать до самого конца, где Алиса сказала, что всё равно этого так не оставит и будет бороться на вышестоящих уровнях. «Ага, только без меня», — подумал Геннадий и завершил вызов.       Однако спокойно учиться ему снова не дали: едва он взялся за ручку и принялся читать следующее задание, в его комнату нагло вломился отец.       — Геннадий Палыч, — позвал он, — у тебя заначка нурофена есть ещё?       Геннадий чуть не выругался крепким словом.       — Если ещё хоть кто-нибудь меня прервёт, то её уже не останется, потому что я её прикончу!       — Так, отставить угрозы, — Павел Григорич встал у него за спиной. — Матери плохо, а он тут развыступался!       — Просто не нужно опять меня отвлекать, — Геннадий залез рукой в комод и извлёк оттуда коробочку таблеток.       — Что значит — опять? Я к тебе первый раз за день захожу.       — Ну ладно, ладно, не ты. Мне просто эта из родительского комитета звонила.       — О, ты уже с такими структурами там взаимодействуешь! — довольно улыбнулся Павел Григорич.       — Пап, я мэр вообще-то. И, в отличие от мэров настоящих, честный и правильный.       — А чего тут наше местное самоуправление успело натворить? Сейчас, — он вышел за секунду, передал таблетки тёте Полине и вернулся, рассевшись на кровати сына. — Ну? Рассказывай.       — Тебе зачем знать? — Геннадий устало схватился за голову.       — Ну, знаешь, я не последний человек-то тут всё-таки; если надо, и подмогнуть могу.       — Ага, подмогнули уже коллеги твои. Их отправили закрывать кафешантан, а они там набухались.       — Кафешантан? — глаза Павла Григорича округлились. — Что там опять-то?       — В смысле — опять?       — Ну, ты рассказывай, рассказывай!       — Короче, — Геннадий закрыл сборник вариантов, поняв, что сейчас явно не подходящее для них время. — У нас родители взбесились, что дети их ходят в этот кафешантан и напиваются там. А из нашего класса, получается, аж трое человек уже там работают: двое официантов и один на сцене выступает. Вот родители и написали петицию, чтоб его закрыть, но сегодня сам мэр его посетил, сказал, что всё ок и ничего закрывать он не будет.       — Эх, ну что за изнеженное поколение… — покачал головой Павел Григорич. — Всю жизнь подростки втайне от всех алкоголь доставали; не, я это не одобряю, конечно, очень рано нельзя, но вы ж там всё-таки лбы уже здоровые.       — Вот и я не понимаю, зачем это всё надо было и зачем надо было приплетать сюда меня, — вздохнул Геннадий, откинувшись на спинку стула.       — Э, да не скажи! В мою молодость-то, знаешь, что в этом кафешантане творилось? И батя мой, твой дед, не последним человеком был там…