#34

      Значит, открылся кафешантан ещё в восьмидесятые, когда я ещё мелким был совсем. До этого была там глушь, лес, но люди туда в походы, на шашлыки ходили, и вот, как дорогу через Урманку провели, решили там соорудить, так сказать, культурное место. У него сразу слава нехорошая пошла: говорили, при строительстве человек один помер; установили, что он вроде свалился там как-то неудачно, но слухи ходили разные. Понятное дело, это замести всё пытались: нужно было всё-таки, чтоб люди ресторан посещали. Над ним очень долго корпели, старались, чтоб всё было по последнему слову. И алкоголь дефицитный, и повара из Голубограда — всё сделали. И люди пошли; ну, у нас особо выбора-то и не было, куда ходить. Я там тоже раз был на годовщине родителей… Но это ладно. Через годик где-то, по осени, случился там первый пожар. Ну, там оперативно сработали, никто не помер, всех вывели, но шуму-то было сколько! Делать нечего, пришлось ремонтировать — вроде там и ущерб был не то чтобы значительный. Отремонтировали, значит, открыли — и снова пожар. Мы тогда уже на стройку эстакады пошли, чтоб оттуда смотреть, оттуда вид хороший был — вот как батя твой в детстве развлекался! Так он, в общем, то горел, то разваливался, то стёкла им кто-то выбивал, то подвал затапливало — короче, свалились все тридцать три несчастья. Люди разумные, конечно, сразу подумали, что там личные счёты какие-то: у нас уже формировались всякие группировки и делили объекты меж собой. А иные говорили, что там нечисть бродит; ну, ясно, какая там нечисть, под градусом-то, конечно!..       Вот… А потом девяностые пришли. Тут уже, конечно, хлынуло раздолье всяких там ларьков, пивнушек, в общем, перестал наш кафешантан быть чем-то исключительным. Однако ж и там свои завсегдатаи были, говорили: мы свою избушку на какой-то подвал жилого дома с выпивкой не променяем. И очень много кто из посетителей прибился потом к Шайтанам — не в смысле к демонам, а это одна была как раз из наших группировок. Его прозвали даже потом — кафешайтан. Там была их, так сказать, база, где все важные вопросики решались. А владения у них были ого-го! Всю Урманку в страхе держали, аж до самого вокзала, и потом, там, где торговый центр сейчас стоит, и стадион тоже их был, куда твой Марат сейчас в спортшколу ходит. Стадион этот раньше хороший был, общественный, да как Союз развалился, так его забросили и изгадили весь, и там стали забивать стрелки часто. Сколько людей там было убито — не перечесть… Я это к чему упоминаю-то. Чтоб ты знал, что расследованием этих дел занимался мой отец, твой дед, Григорий, так сказать, Саныч. Не последний человек в милиции был — и больше всего хотел все эти ОПГ разогнать к чертям! Особенно одного «шайтана» по имени, как все его называли, Михал-Иваныч.       Ну, или в миру — Миша Кудесников, а иногда — просто Мишка-шишка. Мы с ним были знакомы заочно только, потому что я учился с его младшим братом, Лёвой, в одном классе. И все говорили, что вот дали им какие-то звериные имена, так они зверьём и выросли. Лёва был вообще неуправляемый, кидался на всех подряд, даже я, отец твой, огребал от него несколько раз. С ним, говорят, с рождения было всё понятно, что ничего ждать от него не стоит. А вот на Мишку сначала надеялись. Мать-то у них хорошая была, фольклористка, в театре играла, да вот мужья доставались ей бестолковые, вот их гены, наверное, и проявились. Первый, от которого Миша, бухал постоянно и сына рано приучил, а второй просто был бешеный, все удивлялись, как он не в Зарми-то ещё… Мише, значит, дали образование хорошее, советское; поступать он хотел на географический факультет, потому что с детства любил всякое там вот это ориентирование, в лес ходил с палаткой. Он ведь тут, на Урманке жил, вот и ходил часто. За это его Мишкой-шишкой и прозвали, но не суть. Подавал надежды, значит, наш Миша, да вот встретился в том самом Урманском лесу с другими Шайтанами и, недолго думая, прибился к ним. Они его сразу взяли: он лес знал как свои пять пальцев, выносливый малый был, смышлённый. Ну, он старше меня был, конечно, и когда я о нём узнал, все уже называли его Михал-Иваныч. Он там на очень почётном положении в Шайтанах был, а Лёва этим пользовался, хвастался, говорил: у меня брат авторитет, если я тебя вот сейчас, скажем, ударю, мне вообще ничего не будет! Ну и я, как говорил уже, огребал. А потом — замкнутый круг: отец мой из-за подколов Лёвы решил рассчитаться с Михал-Иванычем, а Лёва, узнав, что мой отец против его брата, стал меня задирать ещё больше…       Я тогда, вообще-то говоря, старался сохранять нейтралитет. Ни к кому не прибивался, да и куда меня взяли бы, сына мента. Мне повезло, я ж в начале девяностых уже выпустился, вот родители и решили отправить меня учиться в Петербург, у нас там родственники жили… чтоб я всей этой яндской мясорубки не видел и чтоб меня ею не перемололо. А тут и Ромка, Роман Михалыч, сосед наш, решил поступать туда же — так мы с ним и уехали, и дальше я только со слов других людей всё знаю.       Шайтанов прессовать стали. Кафешантан их натерпелся втрое больше бедствий, чем при Союзе, а они всё равно, хоть на развалинах, а продолжали там собираться. Поворот настал тогда, когда у милиции свои люди в преступной среде появились — тогда всех по большей части и удалось переловить, кого не грохнули ещё. В какой-то момент, ну, я честно тебе скажу, взял, конечно, Григорий Саныч грех на душу: позволил бандитам просто друг друга попереубивать. Как раз сразу почти, как я уехал, убили Лёву — тогда-то все поняли, что уехал я очень удачно и вовремя. Его прямо на том стадионе… А потом пришла очередь остальной их родни, и в итоге за несколько лет вся семья Михал-Иваныча на кладбище оказалась. Шайтаны развалились, бизнесы свои потеряли все, кафешантан снова разгромили, и вот как раз на его обломках Михал-Иваныч и помер. Были, говорят, с ним только официантка, бармен и уборщица старая, он им сказал, чтоб новое место работы искали себе, а сам алкашку из запасов достал, хлебнул — и заработал сердечный приступ себе. Так всё и закончилось. Григорий Саныч говорил, что у него прямо от сердца отлегло, к себе меня звал, а я как же, у меня учёба… В общем-то, хорошо, на самом деле, что я не поехал. Потому что, так сказать, под занавес, убили и его, моего отца, твоего деда. На том самом стадионе. Я это тебе рассказываю, чтоб ты знал, какие предки у тебя выдающиеся, что дед твой такой беспредел в Яндске остановил!       А теперь, значит, отстроили снова кафешантан, да?..

***

1 февраля 2017

      В среду Лилия сопровождала олимпиадников на экономику, так что 10А после четвёртого урока мог с чистой совестью расходиться по домам. Потёмкин, однако, хотел дождаться немцев, чтобы вместе с ними пойти на запланированное сегодня собрание кружка, потому, дотерпев до начала пятого урока, повёл Леденцова в столовую. Они всё ещё старались сохранять традицию полуденного отдыха, но для Леденцова полноценно отдых ощутился лишь сегодня: в столовой было совершенно пусто, никаких очередей, толкучки, шума, разговоров. Только они с Потёмкиным, две порции куриных биточков с картофельным пюре, два стаканчика чая и облачно-белый зимний двор за окном — настоящая благодать. Тарелка быстро опустела, и Потёмкин принёс ему ещё и сахарную слойку в форме сердечка. Он не мог нарадоваться аппетиту Леденцова — а тот скорее боялся этого, особенно когда за этим следовало вздутие. Хоть бы в этот раз обошлось… Нет, бесполезно — Леденцов снова ощутил эту противную вспученную тяжесть прямо под рёбрами, и тело его само склонилось к стене, опершись на неё виском.       — Тебе нехорошо? — взволнованно глянул на него Потёмкин.       — Сейчас пройдёт, — ладонь Леденцова переместилась на живот.       — Может, в медпункт тебя отвести? Там как раз медсестра сидит сейчас.       — Н-н-не, — промычал Леденцов, тяжело вздохнув. — Не хочу никуда.       — Со мной ты тоже, получается, не пойдёшь?       — На собрание-то? — Потёмкин кивнул. — Я тебе ещё раньше сказал, что не пойду, и совсем не по этой причине.       — Очень жаль! — наигранно обиженно отвернулся Потёмкин и пошёл относить посуду к окошку, однако сразу, как вернулся, снова сделался добрым и нежным. — Просто я без тебя, боюсь, не вспомню всего. Столько всего случилось, столько всего надо рассказать…       — А может, лучше не надо? — Леденцов снял с себя очки и завертел их в свободной руке.       — Почему?       — Ну, посвящать их во всю мистику эту… Они ж не верят.       — Они пытаются докопаться до правды, и если мистика окажется правдой, то они поверят. К тому же, Анка всё ещё за нас. Я не могу не поддержать её.       — Про глаз мой точно ничего не надо говорить.       Потёмкин поднял взгляд: ему виднелся только профиль Леденцова с той стороны, где глаз был болотно-зелёным, но белое окно так светилось позади него, что казалось, будто свет этот исходил от белого глаза, совсем как… у Слепого Человека?       — Как же мне тогда сказать, что мы были у Яры Тшиновича? — озадаченно спросил он, на что Леденцов лишь хмыкнул. — Это ведь очень важно, то, что он рассказывал… Про Ряжу, Скелетона, яндов.       — Ты думаешь, они будут слушать?       — Конечно, будут! Знаешь, а географ ведь, как и я, из Перми, а у нас там тоже был свой мифический исчезнувший народ! — Потёмкин оживился, и кудряшки его весело дрогнули. — Знаешь, как он назывался? Чудь белоглазая!       Леденцов развернул к нему голову целиком, и улыбка Потёмкина тотчас подтаяла, когда он понял, что за глупость ляпнул.       — А-а, прости! — замахал он руками. — Я не хотел… В смысле, её даже не всегда и называли белоглазой, чаще просто чудью, а…       Но Леденцов, напротив, скривился в полуулыбке, а потом и вовсе звонко расхохотался. От этого, правда, неприятно напряглось и потянуло в животе, и он, охнув, обхватил себя под рёбра.       — У тебя очень хороший глазик, — Потёмкин легонько провёл пальчиками по его правому виску. — Поэтому, правда, обижаться было бы глупо.       — Ладно, — лицо Леденцова попыталось вновь принять серьёзный вид. — Скажи тогда знаешь как… Ну, что у нас была легенда о Слепом Человеке и что мы повстречали его сейчас вот. Но про то, что я или моя мама встречали его раньше — ни слова!       — Хорошо, — кивнул Потёмкин.       — Про то, что он говорил… о его «перерождении» можно, наверное, но это и для меня самого странно звучит… Про Скелетона не надо, ну, или не про то, что я был с ним знаком…       — Про Скелетона я правда лучше не буду, а то это будет выглядеть… как будто что-то из криминальной хроники. Одинокий сумасшедший рыбак нашёл тело маленького мальчика у болота…       — …и позвал свою подругу-ведьму, чтобы сделать из него бегающую куклу, — продолжил Леденцов.       — Но мы-то с тобой знаем, как оно было на самом деле? — Потёмкин склонил голову вбок и хитро прищурил глазки. Леденцов только кивнул и сполз ладонями со своего туловища, переместив их к рукам Потёмкина. — Сежка, — тот с нетерпением взял их, — я верю, что Серафим тоже в некотором смысле всё ещё жив. Просто он в другой форме. В форме мистической сущности. И я думаю, что с ним можно даже увидеться.       — Ни в коем случае, — Леденцов поджал губки кверху. — Столько раз я тебе говорю, что от встреч с мистическими сущностями ничего хорошего не бывает… а ты всё продолжаешь их искать и хотеть.       — Ну, проспать в сумме целый день — это не так уж страшно.       — Всё равно. Не твори глупостей и… будь осторожен.       Цепкий зрительный контакт наконец состоялся, и Потёмкина в очередной раз заворожил взгляд Леденцова. Ему порою казалось, что в глубине его глаз таилась некая древняя мудрость, о коей он и сам ещё не подозревал; что-то магнетическое, увлекавшее за собой в бесконечную топкую тьму, которую надлежало осветить потом чисто-белым фонариком. Белый глаз был абсолютно гладким, только редко изъязвлялся прожилками капилляров, и Потёмкин невольно восхищался тем, какая же хирургическая работа была над ним проделана. И это совершили слепой рыбак и лесная колдунья? Что же это было за мастерство такое, которым они владели, которое позволяло творить такие совершенные вещи?..       Возможно, где-то глубоко в себе Леденцов и таил великие недоступные знания — но в жизни-то он был всего лишь неловким напуганным мальчиком, принимавшим порой совершенно глупые решения. И, распрощавшись после столовой с Потёмкиным, он вдруг пошёл не на Урманку, а в прямо противоположную сторону, к Важке. Сто лет он там уже не был; но теперь нужно было пойти обязательно. Он не очень верил, что Анка увидела именно Серафима — скорее, просто чёртика, принявшего его облик. А настоящий Серафим покоился до сих пор на окраине кладбища, у речки, под скошенным чёрным могильным камнем. И, раз он там, думал Леденцов, то он должен был дать ему какой-нибудь знак, что он там, в гробу и никуда из него не отлучался.       Переступить храмовые ворота оказалось просто: в середине недели никто особо сюда не спешил. Многие тропинки меж могилами были тщательно протоптаны, и шлось неожиданно легко и хорошо. Леденцов, казалось, вспомнил каждое надгробие, деревце, каждый сорнячок, хоть они и были обильно припорошены снегом. Вот и чёрный камень показался — а рядом, у соседнего участка, как назло, околачивалась какая-то бабка. Убирала ветки с могилы — да как так можно было?! Ещё ведь не весна, не апрель; покойник замёрзнет и будет плакать вдвое, а то и втрое дольше… Леденцов даже возмутился, но приставать к бабке, разумеется, не стал. Сделал несколько шажочков к могиле Серафима, где стояла теперь его фотография и пустая красная лампадка — видимо, Кристина приезжала поминать его. Руки Леденцова нервно затряслись. Растяпа! Нужно ведь было принести ему что-нибудь, кто же в гости с пустыми руками приходит! Всё шло как-то наперекосяк — а тут ещё и он ощутил на себе пристальный взгляд блеклых старушечьих глаз.       — Тьфу ты, — сплюнула она. — Опять колдуны всякие тут шляются… Свят, свят, свят!       — Я не колдун, — сдержанно ответил Леденцов.       — Как же, конечно! Весь в чёрном, в очках тёмных — и не колдун! Мы вашу породу знаем, вы глаза-то свои прячете, зеркало души поганой вашей. Год назад твоя подружка-то, что ли, приходила?       — У меня нет подруг.       — Как же, рассказывай! Приходила; такая же, как ты, вся в чёрном, в капюшоне, глаз не видать, стояла и шептала тут!       — Это его сестра, — Леденцов отступил назад, так как его начало уже выматывать общество бабки и лучше было бы прийти сюда в другой день.       — А что я, по-твоему, сестру его не знаю? Они сорок дней тут справляли, а я как раз Володю своего поминала, так что сестру его я знаю! Не она это была!       Голос бабки противно заскрипел, и Леденцов, закрыв уши, быстро зашагал обратно. Вслед ему ещё долго продолжали раздаваться проклятия. Его опять прогнали! Неужели это Серафим настолько сильно не хотел его видеть?..

***

      Геннадий тоже был приглашён на собрание кружка краеведов и тоже это приглашение отклонил. Случилось так, что в это же время его позвал к себе Марат; повод был всё тот же — организация перемирия с Виноградским, и не то чтобы Геннадию сильно того хотелось, но он как-то взвесил на чашах воображаемых весов одно и другое и понял, что с Маратом ему будет чуть более приемлемо. У краеведов надо было выступать, что-то доказывать, а Геннадий ощущал себя, мягко говоря, не в форме. Разговор с отцом совершенно всполошил его и навёл на какие-то новые теории, которые пока что не облекались в стройные слова и предложения. Впрочем, и по дороге к Марату он от этих навязчивых мыслей избавиться не смог: когда он спускался вдоль СНТ в поисках нужного дома, на горизонте среди пустого заснеженного поля маячили здания «Красной конницы», и Геннадий вздрогнул, вспомнив, что происходило на её стадионе. Здесь, по сути, находилось место кончины его деда — и это так странно ощущалось, что в чужом и незнакомом городе Геннадий обнаруживал что-то прочно связанное с собой. Всё равно что узнать себя на наклеенной где-нибудь листовке «Пропал человек».       Когда Геннадий пришёл, Марат, Виноградский и Ариша как раз коротали время за просмотром «Криминальной России». Вернее, Виноградский торчал в ванной, оттирая с толстовки налипший майонез с горячих бутербродов — хоть то и был палёный стоник, а всё-таки не отличимый от оригинала, и такую обеспечивающую всеобщее уважение и признание вещь стоило беречь. Мыть руки Геннадию пришлось на кухне — зато мама Марата тут же заварила ему ромашку, будто знала, что тому прилично так надо было успокоить свои нервишки.       — Я, честно, думал, что ты пойдёшь к географу, — усмехнулся Марат, когда Геннадий поднялся к ним. — Ты ж серьёзно во всей этой теме.       — Ха, да если бы они обсуждали там хоть что-то, относящееся к географии, — хмыкнул Геннадий в ответ. — У меня нет никакого желания слушать рассказы впечатлительной тянки о том, как ей в заброшенном храме предвиделся ангел в виде её одноклассника.       — Пф, что?!       — Вот-вот. Я думаю, то ли она там на наркоту какую-то наткнулась, то ли сама на веществах сидит.       — Да не, я думаю, нет… Они ж в экспедиции ходят, должны, наоборот, за ЗОЖ быть.       — А это не Серафим случайно был? — спросила вдруг Ариша, оказавшаяся тут только потому, что с конца прошлого года ходила всюду за Виноградским, так что впору было заподозрить, что они встречаются.       — Ариш, ну ты чего… — начал Марат, явно не желавший продолжать разговор об этом.       — Ну типа да, — ответил Геннадий. — Тот самый, по которому ты фанатеешь… Хочешь — можешь сама сходить и проверить.       — Зря смеёшься. Серафим так глубоко проникал в суть вещей, что вполне мог бы вознестись и стать пророком.       — М, может, тогда вы с немкой соорудите ему там алтарь? И будете поклоняться ему?       — Ребят, давайте без подколов, — вскинул руки Марат. — Это всё… такие вопросы, каждый понимает, как хочет.       — А я считаю, что надо бороться против человеческой глупости и необразованности, — Геннадий довольно отпил ромашки, которая, походу, наоборот, сильнее раззадорила его.       — Так Арина и не глупая. Она нам вот сейчас три раза подряд преступника угадала!       — Что, смог бы так же? — Ариша, ухмыльнувшись, полезла к компьютеру, чтобы включить поставленную на паузу серию. — Проверим твои интеллектуальные способности?       — В этом нет нужды, я ведь не смотрю сериалы, что уже делает меня на уровень выше.       — Ген, ну… Расслабляться-то как-то людям надо. Ты расслабляешься вообще? — хихикнул Марат.       — Никогда. Просто моя мать себе так мозги расслабила этими сериалами, что я не хочу повторить её участь.       — Так она, наверное, — сказала Ариша, — и смотрела херню всякую вроде мелодрам на Домашнем.       — Разницы нет: мелодрамы, комедии, детективы, что угодно. Я не признаю ничего из этого. Вот представьте… хотите вы посмотреть какой-нибудь научно-документальный фильм или интеллектуальное шоу, а телек в квартире всего один, и вместо этого тебе включают каких-нибудь «Папиных дочек». Потому что обязательно вечером нужно собраться в пресловутом семейном кругу и целый час пялить в экран на какие-то глупые ситуации и вторить закадровому смеху.       — А что, прикольно же, — пожал плечами Марат. — Мы тоже часто так делали, и это приятные воспоминания вообще-то.       — А я бы с удовольствием удалил эти воспоминания из своей головы. Потому что сейчас в неё настойчиво лезут все серии, где глупые девчонки не могли поделить между собой ванную…       — Тебе всё ещё стрёмно, что ты помыл руки на кухне? — закатила глаза Ариша.       — Да это что, — махнул рукой Марат. — Они один раз там олигарха спрятали, когда он решил свою смерть инсценировать. Вот это сюжет…       Что-то глубоко внутри дрогнуло, и Геннадию показалось, что даже чашка в его руке звякнула сама по себе.       — Точно, — произнёс он куда-то в пустоту. — Точно! Он инсценировал свою смерть!       — Вы что там, без меня смотрите? — взлетел по лестнице Виноградский в ещё полусырой толстовке.       — Да тут… — Марат неразборчиво зажестикулировал, хотя они с Аришей ума не могли приложить, как объяснить внезапное заявление Геннадия. Тот сам вышел из оцепенения, поставил чашку и сказал:       — Так. Сейчас я расскажу вам кое-что — как раз из разряда вашей «Криминальной России».       Виноградский, всё ещё недоумевая, что успело произойти, пока его не было, молча присел рядом с Аришей и приобнял её за талию.       — Я, короче, расследую, кто на самом деле подорвал стройку в Крёкшино, — продолжил Геннадий.       — Так вроде сказали уже, что это мигранты, — возразил Виноградский.       — Мигранты подрывают себя как минимум в людных местах, а тогда на стройке никого, кроме них и моего отца, не было. Я давно предполагал, что у него тут недоброжелатели какие-то, ещё когда его траванули в том же Крёкшино чем-то и он всю ночь всякой нечистью бредил. И вот наконец всё сошлось… — Геннадий загадочно глянул исподлобья на присутствующих. — Оказывается, мой дед тут в своё время боролся с ОПГ, и главным врагом его был Михал-Иваныч. Который умер как-то странно, вроде бы придя в полуразрушенный кафешантан и набухавшись там до инсульта… Я теперь понял. Он инсценировал свою смерть, чтобы избежать правосудия.       — И типа поэтому из него там легенду сделали, будто он призраком является посетителям? — Виноградский подотпустил Аришу и наклонился чуть вперёд: видимо, сейчас ему было не до нежностей.       — Чего? — не понял Геннадий.       — Тебе не рассказывали? Ну, это вроде нашей байки такой городской. Что люди в кафешантане Михал-Иваныча встречают, говорят там с ним даже, а он испаряется потом, будто и не было его.       — Так. Тогда я уверен теперь ещё больше! — воскликнул Геннадий. Марат сидел молча, в восторге оттого, что ему даже стараться не пришлось, чтобы помирить их. — Смотрите. Михал-Иваныч залёг на дно, чтоб его никто не посадил и не убил. Все эти годы, допустим, он чем-то там занимался, возможно, как раз кафешантаном, но тут летом он узнал, что в город возвращается сын милиционера, который его преследовал. И он решает свести старые счёты. Он по-любому знает рецепт чего-то наркотического, возможно, этим он и помышляет. Он знает, что может вызывать у людей бредовые видения, и использует это…       — Так это, получается, — подал голос Марат, — это его дилеров сейчас в Урманском лесу ловят?       — Возможно.       — Слушайте, — Виноградский озадаченно прикусил губу, — так он, возможно, ко всей вообще истории с наркотой тут причастен. Яндск-то маленький, смысл тут кому-то точки сбыта делить.       — Ты про историю со спайсами, что ли? — спросил Марат.       — Про неё. Мы ж тогда так и не узнали, кто их оставлял.       — Но не сам же он в нашу школу ходил?!       — Да ясен пень, не сам. Слушайте… А я ж не случайно заподозрил тогда Комедчикова. Ох, йоба… — Виноградский схватился за голову. — Как же всё сходится…       — Комедчиков — это друг Кропоткина? — уточнил Геннадий.       — Именно. Там, понимаешь, мой брательник старший учился с ним в одном классе. Поэтому он мне много рассказывал о нём, ну и вообще, слухов по школе много о нём ходило. То, что он варил на хате у себя наркоту, — это точно. И он как раз очень часто посещал кафешантан, и про Михал-Иваныча часто рассказывал, но не так, что он сам видел, а что другие видели… Он ж ещё в химии шарит, наверняка знает там пропорции нужные.       — Он этот кафешантан, кстати, ремонтировать летом помогал, — вспомнил Марат. — Мне Пионт рассказывал, они вместе там были.       — Вот! А зачем, спрашивается, студенту из Голубого Города, где подработок хоть жопой ешь, ездить в Яндск, деньги тратить, чтобы ремонтировать кафешантан? Вот, наверное, тогда-то они с Михал-Иванычем всё про Гениного батю и обсудили и договорились.       — А… тогда с кафешантаном что-то снова случилось? — спросил Геннадий. — Что его ремонтировать пришлось?       — Да нет… Пионт говорил, там краля у хозяина появилась, сказала, что так ей не нравится, надо переделывать. А он подкаблучник, она вертит им как хочет, одно слово — женщина… К тебе, Ариш, не относится, ты топовая, — Виноградский вспомнил про сидевшую рядом девчонку и снова приобнял.       — Ясно, — Геннадий поразмыслил ещё немного. — А если предположить… что Комедчиков и Кропоткина привлёк к этому?       — Ты на что намекаешь? — нахмурился Виноградский: Кропоткин ведь теперь считался его корешем.       — На то, что он как минимум подбивал крёкшинцев штурмовать стройку.       — А, это… Ну, это Комедчиков ему мозги задурил. Блин, я же предполагал, что и спайсы оставлял Данька! По указке Комедчикова! Они тогда меня уболтали…       — Слушайте, — усмехнулся Марат, стараясь разрядить обстановку, — мы тут сейчас вместо полиции все преступления Яндска раскроем, а то и всей области.       — Да, ты прав, — Виноградский тут же осёкся. — Надо пока разобраться с тем, что есть…       — А именно — с Комедчиковым и Кропоткиным, — сказал Геннадий.       — Так, только по отдельности! Данька — человек хороший, он не виноват, что его этот наркоша использовал. Я сам с ним поговорю. И кафешантан тоже не трогайте! Хоть он и связан с Михал-Иванычем, закрываться он не должен!       — Какая мелочность, — закатил глаза Геннадий. — Я думал, что ради справедливости можно отказаться от каких-то своих привязанностей.       Виноградский собрался уже возразить, но тут вовремя влез Марат, не желая, чтобы их перемирие вновь пошатнулось:       — А я, кстати, скоро, получается, увижу Комедчикова! — на него уставились три пары удивлённых глаз. — Ну… Я ж на регион по биосу еду, а он там волонтёрить будет… Кирюх, ну ты сам с Пионтом и Данькой говорил!       — А, блин, точно! — Виноградский хлопнул себя по лбу. — Значит, ты тогда последи там за ним, попробуй выведать что-нибудь.       Роли были распределены, и Геннадий с досадой обнаружил, что ему ничего не досталось. Никакого важного задания! Ладно; на самом деле ведь это он заправлял всем, и это по его велению должны были действовать Марат с Виноградским. Он от них не зависел — следовательно, мог преследовать какие угодно собственные цели. Например, с новым рвением вписаться в закрытие кафешантана. То, что раньше было лишь докучной просьбой директора и родительского комитета, обращалось теперь для него в грандиозное завершение борьбы, начатой ещё прошлыми поколениями его семьи. Оттого возрастала и значимость, и ответственность, и величие.

***

4 февраля 2017

      Идти в кафешантан без Пионтковского, а с одним только Игорем было несколько непривычно, даже скучно. Кропоткин аж специально замедлял шаг, чтобы никто не понял, что они идут в одно и то же место. Пионтковский мог бы сопроводить его хотя бы до Урманки, однако после звонка с ОБЖ ускакал так быстро, что Кропоткину и в раздевалке не удалось его нагнать. Странно, вроде бы всё с кафешантаном было улажено, а он всё ходил какой-то грозный и взвинченный. Хотя теперь Кропоткин, оставшись наедине со своими мыслями, понимал, что Пионтковский всегда был таким и никогда не менялся. Требовательный перфекционист с кучей грязного белья за дверцей шкафа. Рот свой открывал лишь для того, чтобы кого-то поправить или представить себя в лучшем свете. В нём не было искренности — а Кропоткин считал её настоящей сердцевиной личности, ведь сам совсем не умел врать и притворяться. Пионтковский говорил, что в таком случае на сцене ему делать нечего, ведь нужно быть готовым выступать в любом состоянии и не лажать, но Кропоткину казалось, что в этом и есть весь смысл — что в разном состоянии песни могут звучать по-разному…       Только он переступил порог кафешантана и поздоровался с дежурившей у входа Региной, как сзади на него налетел Виноградский.       — Фух! Дань, я тебя еле догнал! Идём, дело есть.       Они направились к барной стойке, куда вскоре, переодевшись, подоспел и Игорь.       — Так, Игорёк, — позвал его Виноградский. — Плесни колы и отойди куда-нибудь по-братски.       — Куда я отойду, это ж моё рабочее место, — хмыкнул тот, но заказ всё-таки выполнил.       — Короче, Дань, — Виноградский нервно задёргал ногой и оглянулся по сторонам: посетителей было пока не очень много. — Я хотел тут в максимально, так сказать, секретной обстановке… Что там Комедчикова с наркотой связывает, а? И с Михал-Иванычем?       — Что?! — брови Кропоткина взмыли кверху.       — Да не придуривайся. Я, если что, на твоей стороне, если он тебя вербует, ты скажи, мы ему поясним. На Крёкшино ведь он тебя подбил, да?       — А как всё это связано-то?       — Ты что, правда не знаешь? — Виноградский прищурился. — Что Комедчиков — наркодилер и сообщник Михал-Иваныча, а Михал-Иваныч скрывается благодаря кафешантану и решил отомстить семье Кавелина, подстроив взрыв в Крёкшино?       — Тебе Игорь точно колы плеснул?! — вскрикнул Кропоткин, нахмурившись, и Виноградский похлопал его успокаивающе по плечу.       — Так, ладно. Походу, он тебя реально в свои дела не впутывает… Дань, я ж тебе в том году ещё говорил. Комедчиков всё время в этой наркотусовке был. И мы простыми рассуждениями пришли к выводу, что он работает на Михал-Иваныча.       — Про этого я вообще никогда не слышал!       — Да тише ты! Это байка, понимаешь, байка? Он авторитет криминальный был, его шайка как раз кафешантан держала… Ну ладно, может, это не прямо он, может, он правда давно умер, и это кто-то из его старых корефанов. Ясно одно: Комедчиков причастен ко всей этой истории с наркотой и ко взрыву в Крёкшино.       — Да бред! — отмахнулся Кропоткин. — В Крёкшино мы пошли только потому, что там совершался настоящий подвиг трудового народа! И не смейся, пожалуйста, потому что мы с ним правда идейные коммунисты, — взгляд его отвердел и посерьёзнел. — А про то, чем он занимался, пока учился в школе — он сам сказал, что это просто ошибки молодости, наркота и гулянки все эти…       — Дань, ну что ты всё в розовых очках-то своих. Хотя, в твоём случае, они скорее красные… — Виноградский поставил колу на стойку и взялся одной рукой за голову. — Я ещё тогда подозревал, что Комедчиков решил на спайсах навариться, потому что, первое, у него в нашей школе раньше много кто покупал, и второе, у него ж вечные материальные трудности! И начальник его — именно Михал-Иваныч, и завербовал он его ещё в школе, и сейчас, как узнал, что возвращается батя Кавелина, с которым у него контры, испугался, что его лавочку прикроют, и сказал Комедчикову его устранить! Всё ж ясно, как белый день.       — Я лучше знаю Дениса! — Кропоткин шлёпнул себя по груди. — Он не такой хитрый, он не способен на такие схемы.       — Да? А зачем он летом ездил сюда якобы кафешантан ремонтировать вместе с Пионтом?       — Потому что ему нужна работа!.. Стой, — Кропоткин осёкся и глянул будто сквозь Виноградского. — Вместе… с Пионтом?       — Ну да, Пионта-то понятно, почему взяли, он ж тут давно работает, у хозяина на хорошем счету…       — Да? А не могло быть так, что это, наоборот, Пионт стоит за всем этим?       — Дань, ты чего? — Виноградский округлил глаза. — Он же наш друг, мы не можем на него наговаривать.       — Так Денис тоже мой друг! А что касается Пионта, то он правда очень мутный. Вот ты говоришь, что Денис оставлял спайсы в школе — а как он мог это делать, если сам он в Голубом Городе?       — Ты что, хочешь сказать, что Пионт, в присутствии которого я, извините меня, и говорил…       — Вот именно, что в его присутствии! Он знал всё о ходе твоего расследования и всё продумал, чтобы тебе не попадаться. К тому же… помнишь? Тот день, когда ты затаскивал меня в раздевалку? — Кропоткин одёрнул воротник рубашки: ему становилось всё жарче, огонь внутри разгорался и снова шептал спалить всё дотла. — Я тогда тебе не сказал… Но я тогда именно Пионтковского нашёл в туалете! На первом этаже, он набухался там, и я решил вытащить его из школы и отправить на скорой куда подальше.       — Во дела… — Виноградский сполз головой ещё ниже вдоль ладони.       — И вот тебе ещё до кучи! У Пионтковского был мотив травануть Леденцова с Серафимом, потому что он лично их терпеть не может, поэтому не исключено, что он специально им наркоту подкидывал. И, если уж так посмотреть, то это Пионтковский сейчас гораздо более связан с кафешантаном, чем Денис. Он сам мне говорил, что его тут уже вовсе не за обычного офика считают.       — Так, ну раз такое дело, — Виноградский залпом допил остатки колы, — то надо вызволять пацана. И спасать кафешантан от этого мудачья, что им владеет. Сейчас, погодь, мне надо привыкнуть к новой информации. На той неделе определимся, короче.       Виноградский ушёл, а Кропоткин, дабы остыть немного, переместился в подсобку, где как раз оставлял свою гитару. Не взяв её в руки, он ударил пальцами по струнам, и они прозвучали так противно, так вымученно — аж уши заложило. Вот только стоило ему посчитать, что он обзавёлся хоть какими-то друзьями в школе — и они тут же оказались двуличными мразями! И как он вообще мог поверить Пионтковскому, как мог дать шанс тому, кто невзлюбил его с самого первого взгляда? Он ведь подозревал, что он не просто так втирался в доверие Комедчикову! Значит, по указке кафешантана пытался привлечь его к наркобизнесу… А Кропоткин ещё и согласился выступать тут! Когда его «назначение на должность» проходило в каком-то, прости Господи, подвале, где был… Михал-Иваныч? Голова Кропоткина, и так заполненная доверху многочисленными именами-отчествами учителей и их семей, плохо вмещала новые, но тут он вдруг вспомнил. Михал-Иваныч — так звали того бородатого мужика в костюме, который потом потребовал Пионтковского задержаться для чего-то… и аккурат после этого их полицейский принял за закладчиков…       Так тошно вдруг стало от всего — будто всё тело изнутри и снаружи перепачкалось сажей и копотью. Походу, в мире правда оставался всего лишь один человек, кому Кропоткин был нужен и кому мог доверять, — Дениска Комедчиков. И сейчас настало время защитить его от всяких Пионтковских, Виноградских и Кавелиных. Ведь если Геннадий на него лезвие навострил, то это серьёзно… Кропоткин достал телефон, открыл личку ВК — и глаза отчего-то сами зацепились за диалог с Настей. Он не удалял его, но и не заглядывал туда, не желая ворошить прошлое. Но это ведь именно после ссоры с Настей он решился на такой бездумный и отчаянный шаг, как попытка в дружбу с Пионтковским. Безнадёжный дурак — не защитил её тогда, а накинулся ревнивым зверьём. А она такая потерянная ходила с начала года! Самое светлое, самое яркое, что было вообще в школе, вдруг потускнело, поблекло и потухло, и Кропоткин был не последним, кто приложил к этому руку. Так хотелось это исправить — а сейчас, похоже, даже находился повод для этого.       Кропоткин решительно поднялся. Если окружающие люди решили обратить жизнь в криминальную драму, где все воюют против всех, заключая и скрывая уму непостижимые сделки, то он вполне готов сыграть по их правилам. Настя скоро пересечётся с Комедчиковым — на регионе по биологии. Кропоткин тоже должен во что бы то ни стало туда попасть; можно даже сбежать, деньги от выступлений у него есть. А вот с самими выступлениями пора бы заканчивать. Кропоткин подошёл к гитаре и нарочно порвал одну струну прямо посередине: сегодня кафешантан обойдётся без музыки.

***

5 февраля 2017

      Проще всего было бы уточнить местоположение усадьбы у немцев или Дмитрия Вадимовича — проще для кого угодно, но только не для Леденцова. Сама мысль о том, что ему нужно будет инициировать с ними разговор, парализовывала его, и он даже немножко жалел, что пропустил это пресловутое собрание: наверняка в чьей-нибудь речи проскочила бы нужная информация. Можно было бы спросить Потёмкина, но Леденцов не сказал ему даже, что ходил к Серафиму на кладбище, и про усадьбу тоже решил промолчать. Не потому что он не доверял ему — просто из первой затеи ничего хорошего не вышло, так что смысл был о ней говорить, а исход второй был пока что неизвестен, и не дай Бог Потёмкин попросился бы с ним и как-нибудь травмировался бы во время их вылазки. Нет, Белореченого ему уже за глаза хватило; да и единственным днём для поездок по-прежнему оставалось воскресенье, а в этот день мама его никуда не пускала.       Леденцову повезло, что у усадьбы с момента её заброса были ещё сотни посетителей, которые оставили много заметок и отчётов о своих похождениях. Несколько минут в блогах сталкеров — и маршрут был построен. На карте на месте усадьбы даже значилось несколько полупрозрачных построек, но дороги к ним не было. Нужно было идти через лес, через тот кусочек Урманского леса, что вдаётся аккурат между Яндском и Прянском — и Леденцова это пугало до чёртиков. Однако ради Серафима стоило преодолеть этот путь. Ради человека, который постоянно напоминал о «боли, которую надо пережить».       День снова выдался пасмурный и, как назло, до одури холодный. Сойдя с маршрутки на пересекавшей лес дороге, Леденцов постоял немного, отходя от того, что в этот раз ему пришлось самому попросить водителя об остановке, снял очки и натянул шарф на нижнюю часть лица, которая начала уже неметь от мороза. Переведя дух, он ступил в лес, и там от чёрно-снежной сеточки, заволакивавшей небо, стало будто ещё темнее.       «Это необязательно знак, — сказал сам себе Леденцов, с детства знавший, что резкое ухудшение погоды может сопровождать мистический опыт. — Просто деревьев много, вот и всё».       Медленно, вздрагивая от каждого звука, которым оказывалось перепрыгивание птиц и белок между веточками, Леденцов вышел-таки к подобию дороги — полосе, не так сильно занесённой снегом, будто её до этого основательно протаранили внедорожником. Вроде бы это должно было его обрадовать, ведь идти стало легче, но вместо этого он вспомнил лишь, что нужно быть ещё более начеку, так как он может оказаться здесь не один. Он сильнее натянул шапку на волосы и продолжил идти, еле перебирая ногами и пугаясь, кажется, даже собственных шагов. В какой-то момент он подумал, а так ли нужна ему эта встреча с Серафимом и не лучше ли свернуть назад — тогда он стянул чуть-чуть варежку с руки, чтобы увидеть на пальце жемчужное колечко. Если он вдруг не найдётся, что сказать Серафиму, то просто вернёт ему его давний подарок.       Церковь он узнал сразу: Серафим рисовал её ему во всех подробностях, да и нетрудно было отыскать среди просто заброшенных зданий одно взорванное. От храма осталась лишь полукруглая алтарная часть с пустым барабаном без купола, и Леденцов тогда ещё говорил: видишь, как символично, что всё разрушилось, а алтарь нет — значит, церковь вправду охраняют.       «Я понял! — раздался внезапно в голове звонкий голосок Потёмкина. — Они все после смерти стали мистическими сущностями! Они переродились и стали охранять своё место!»       «Если это правда, — мысленно ответил ему Леденцов, — то Серафим и при жизни любил так делать».       Наспех перекрестившись (не для защиты от возможных тёмных сил, блуждавших вокруг, а по привычке в качестве приветствия места, где обитает Бог), Леденцов зашёл осторожно за кусок уцелевшей стены, и ему почудилось, что там стало гораздо мрачнее. Пол здесь правда по большей части обвалился, сохранилась лишь тонкая неровная кромка, примыкавшая к алтарной стене. Леденцов снял шапку и почтительно поклонился рядам пустого кирпича. От темноты, изношенности и налипшего снега невозможно было разглядеть те остатки фресок, о которых рассказывал Серафим. Немножко жаль: там ведь, по его словам, были ангелы, а Леденцов очень любил ангелов. Ему казалось, что у них должны быть очень мягкие и пуховые крылья, что, провалившись глубоко в их объятия, можно было забыться совершенно обо всём…       Тут над одним из четырёх уцелевших окон вспыхнул свет. Леденцов вздрогнул, пошатнулся и отступил к краю стены, чтобы, если что, быстро удрать. Остальные три огонёчка тоже зажглись, да так резко, так ослепительно, что пришлось опять достать и надеть очки, и только в них Леденцов различил, что над окнами висели золочёные лампадки. Они осветили облупившихся лазурно-белых ангелов на стенах, и откуда-то потянуло сладко ладаном. Знакомый аромат вызвал у Леденцова улыбку, и он сделал шаг вперёд, надеясь рассмотреть поближе, как вдруг невидимая рука ветра пролетела точно вдоль стены и сбила лампадки; они зазвенели и провалились в подвал, но не потухли там, а разгорелись с новой силой. Что-то внизу жутко затрещало; Леденцову захотелось обратно, но ноги сковало холодом и страхом, и он не мог даже пошевелиться. Чьи-то тёмные руки поднялись из горящего подвала и оперлись на кромку пола, а вслед за ними из пекла показался Серафим. Леденцов понял это по горящим волосам. Длинные косички тянулись змеями по всей площади подвала, цеплялись за остатки оконных решёток, дотягивая до окон барабана, и по ним, точно по проводам, взмывали вверх язычки огня, стирая волосы в пепел и оставляя после себя удушающий запах гари. И освещая лик Серафима — обезображенный, тускло-серого цвета, весь какой-то мятый, вязкий, словно его вылепили из глины. Леденцов неотрывно смотрел на это, не смея отвести глаз. Огонь подбирался всё ближе к лицу, и его сырое месиво твердело и светлело — пока не стало похоже на то, чем обладал Серафим при жизни, пока не показались его грустные ореховые глаза с длиннющими побелевшими ресницами и аккуратная бородка. Волосы дотлели до середины шеи, и из них выпали две тонкие косички, что тут же поднялись вверх. За сгорбленной спиной расправились крылья — и Леденцов ахнул оттого, какими совершенными они были. Каждое пёрышко блестело и переливалось позолотой, напоминая новогодние украшения, и они медленно покачивались, словно дышали.       — Серафимушка, — прошептал он с восторгом и благоговением. Он всегда считал Серафима ангелом, и это его сказочное обличье виделось ему даже более естественным, чем та наводящая ужас тень со стеклянными глазами, что бродила в своё время по школе. Сейчас глаза Серафима тоже казались пустыми: в них не было зрачков, но они горели изнутри, сообщая своё свечение всему телу. Совсем как говорила Анка: неизвестной природы и невиданной красоты свет, идущий из ниоткуда…       Внизу заскрипело и зашуршало, и Серафим стал медленно подниматься вверх, всё больше расправляя пёрышки на крыльях. Леденцов стоял заворожённый и совсем не двигался, только переводил взгляд всё выше, и это казалось таким правильным, что он смотрел на Серафима снизу вверх. А не как тогда на кладбище — сверху вниз. Или… или как в тот день, когда…       Леденцов зажмурился и замотал головой, отгоняя бóльные воспоминания.       — Серафимушка, — тихо позвал он. — Я так рад, что мы снова встретились.       Серафим молчал, сосредоточив взгляд точно на Леденцове.       — И… я счастлив, что ты наконец можешь делать то, что всегда хотел. Что ты охраняешь этот храм. Спасибо, — Леденцов совершил лёгкий поклон, но Серафим всё так же никак на него не отреагировал.       — Я… прости, что не приходил. У меня в голове всё как бы… перепуталось.       Он разглядел укор в молчании Серафима.       — Я обязательно буду… делать то, что мы хотели. Просто… у меня одного очень плохо выходит. Я ходил в Белореченое… Тебе рассказать, как я ходил в Белореченое?       В ответ раздалась всё та же давящая тишина, и Леденцов сжался от неприятного предчувствия.       — Я… давай верну тебе лучше, — он снял варежку и стащил с пальца жемчужное колечко. — А то я всё время к тебе без гостинцев хожу, а мне оно как бы… не очень нужно… Возьмёшь?       Позади раздалось отрывистое карканье, и в храм через окно залетела ворона, ловко выхватив колечко из рук Леденцова и скрывшись с ним в темноте.       — А… Стой! — тот подался вперёд, но пол зловеще затрещал, и ему пришлось схватиться за кирпичный шов стены.       — Серафимушка, — жалостливо повторил он. — Почему ты молчишь? Почему ты не хочешь со мной говорить? — он чуть не сорвался на крик, но, подняв глаза на Серафима, снова ослепился его совершенством. — Ну… Серафимушка. Я уверен, что у тебя и голос сейчас замечательный. Скажи хоть что-нибудь… У тебя такой хороший ангел получился… Не то что у меня. У меня никогда не получаются ангелы.       Серафим медленно кивнул — или Леденцову просто показалось так из-за покачивавшихся движений его белых одежд? А потом сомкнул глаза, закрылся чуть побольше верхними крыльями — и ринулся вниз. Он упал, сверкнув длинным золотистым лучом света, будто потерял равновесие, и свалился прямо в подвал.       — Серафим! — Леденцов бросился к краю пола, и увиденное совсем разбередило его. Серафим лежал с расколотой головой, трещины сочились по лицу, добираясь до левой его половины, и из них хлестала кровь, обильно поливая крылья, склеивая и утяжеляя их пёрышки, затекая в глаза, разбредаясь силуэтом чудовищного костлявого дерева по искристо-белой глади снега. Опять.       Взор Леденцова застелило плотным туманом, и он различил лишь перелив отрывистых вороньих голосов, которых становилось бесконечно много, словно они прознали о погибшем ангеле и кинулись тащить с него блестяшки крыльев и куски плоти. Обожжённой глиняной плоти… Не успел Леденцов всё сопоставить, как острое крыло вонзилось ему в лопатку, и он, споткнувшись, полетел вслед за Серафимом.       — А ну! — раздался сзади незнакомый голос, и чьи-то руки обхватили Леденцова за живот и оттянули обратно. Едва он опомнился, как обнаружил себя сидящим у краешка кирпичной стены. Над ним склонилась девчонка в плотной камуфляжной куртке.       — Ты, это… аккуратнее же надо ходить.       — Ты кто?! — истошно выпалил Леденцов.       — Тс-с-с, тише, а то, мало ли, вдруг охрана тут, — девчонка оглянулась по сторонам. — Ты меня не помнишь, что ли? Я Арина, — Леденцов недоумённо помотал головой. — Агх… Ну девушка Кирилла. Виноградского.       — А… — Леденцову мгновенно стало стыдно. — С-спасибо.       — Не за что. Слушай, пойдём лучше отсюда… а то тут метель собирается какая-то.       — Угу, — они поднялись, и Леденцов увидел вдруг, что то, что прежде было стаей воронов, обратилось в ворох снежинок, засыпавших алтарную стену и подвал. Смотреть вниз он не стал: не хотел снова увидеть, как кровь бледнеет под покровом траурного снега.