#37

15 февраля 2017

      Какой бы ужас ни был пережит накануне — утром всё равно надо будет невозмутимо собираться и идти в школу, а в случае Ульяны — ехать на регион по обществу. Это непреложная истина, знакомая каждому ребёнку в СНГ. Никто из учителей, разумеется, не должен был знать о произошедшем: ни Лилия, которую было бы обидно расстроить плохими результатами, ни НН, который ехал с ними в качестве сопровождения. От Ульяны требовалось всего лишь состроить беззаботное лицо и выложиться по максимуму на заданиях — однако она не могла даже думать об этом. С самого утра её трясло (видимо, переохладилась вчера), внутренняя поверхность бёдер будто онемела, а в голове раздавался только пьяный говор Игоря, раз за разом напоминавший, что никакая у них к чёрту была не любовь. Ульяна никому не нужна была как человек. И как же глупо было довериться этому недалёкому пацану, решить, что он видит в ней личность, а не инструмент для списывания… Что ж, пожалуй, Ульяна оказалась вовсе не такой умной, какой её многие представляли. Её смогли просто купить, подсадить на подарки, поездки и пустые обещания, как ту же дурочку Настю, которая отличалась от неё, походу, только более миловидной наружностью. От этой мысли Ульяне стало совсем паршиво; она так стремилась вылезти из образа правильной отличницы, что не заметила, как угодила в ещё более мерзкий образ меркантильной девки с отсутствием интеллекта. А хуже было то, что она теперь не могла вернуться обратно. Она просто перестала понимать уже, кем является на самом деле.       …Хотелось поскорее, не дожидаясь результатов, уехать домой, но яндская делегация, как обычно, засела в аудитории надолго, собираясь пробыть тут до самого вечера. НН восторженно рассказывал училке из другой школы, как проведёт завтра свой день рождения, а какие-то незнакомые девочки болтали о том, какие подарки им сделали вчера на День святого Валентина. А Ульяна, стало быть, вместо хотя бы обычного бумажного сердечка удостоилась только внезапного разрыва влагалища. Между ног резко заболело, и она отпросилась у НН в туалет — заодно для того, чтобы не слышать историй про чужое счастье.       Длинные университетские коридоры пустовали, залитые слепящим глаза полуденным солнцем. Повезло, что в туалете на этом этаже было одно маленькое окошко; Ульяна прошла к нему, по пути хлопнув дверцей одной из открытых кабинок, и села, прислонившись макушкой к подоконнику.       — Блин, что там такое, — послышался чей-то высокий голос, показавшийся Ульяне знакомым. За ним последовал звук слива и открывающейся двери.       — А, это ты, — из кабинки вышла низенькая полноватая девушка с воздушными русыми локонами, подкрашенными спереди в светло-сиреневый. — Ульяна, так?       — Ну так, — та кивнула.       — Ты что? Мы же в том году встречались тут, помнишь? Я Милана.       — А, — Ульяна махнула рукой. — Я забыла, извини.       — Ты на олимпиаде, да? — Ульяна вновь кивнула в ответ. — М, а я вот волонтёрю тут, я сюда на учителя англа поступила… Слушай… — Милана подошла ближе и присела рядом. Слегка детское лицо её украшал яркий зелёный макияж с блёстками, а одета она была в практичный джинсовый комбинезон, конверсы разного цвета — белый и лавандовый — и носки с принтом авокадо. Ульяне даже немного неловко стало за свои спутанные чёрные патлы и невзрачную школьную форму.       — Ты что-то фигово выглядишь, — продолжила Милана.       — Да, я знаю, что уродина, — вздохнула Ульяна, и в голове снова раздался голос Игоря из вчерашнего дня.       — Ты что, разве я могу такое сказать? Как же женская солидарность? Я имею в виду, что тебе как будто очень плохо…       — Тоже в точку.       — А что случилось?       — Да так, — у Ульяны вырвался нервный смешок, — человек, которого я любила больше жизни, оказался наркодилером, а так всё замечательно.       — Пацан был? — задала Милана странный вопрос: будто это мог быть кто-то ещё.       — Ну да. Одноклассник.       — Слушай, с мужиками вообще надо поосторожнее. А то они это любят: сами фигню всякую делают, а нам на жалость давят, чтобы мы их простили.       — Я не знаю, что мне делать вообще, — Ульяна задрала голову выше, почувствовав, как к глазам стали приливать слёзы. — С одной стороны, это ведь правда я виновата. Просила, чтоб он зарабатывал побольше…       — Зачем?! — округлила глаза Милана. — Так нельзя делать, ни в коем случае нельзя попадать в финансовую зависимость от мужика. У тебя ведь всё есть; как выпустишься, будешь зарабатывать не меньше его.       — Да мне не за это даже обидно. Я просто всё-таки… любила его, и не знаю, люблю ли до сих пор. А он мне не верит. Говорит, что я меркантильная. Я даже, чёрт… — Ульяна всхлипнула и замотала головой. — Даже дать ему нормально не смогла. Сбежала…       — В смысле как — дать? — Милана прямо-таки опешила и схватила Ульяну за руки.       — Ну, как… Он захотел, а я испугалась, и в итоге плохо получилось у нас. Я вчера вот буквально к нему ходила и…       — Ульян, — Милана серьёзно посмотрела на неё исподлобья, — это называется очень простым словом — изнасилование. И за это вообще-то статья есть.       Плечи Ульяны вздрогнули.       — И ты ни в чём не виновата, поняла? — продолжала Милана. — Он должен был уважать твою телесную неприкосновенность! А он — ущемился, блин, неженка! Что на девушку денег потратить пришлось… Запомни, вообще, это база мужла — считать, что девушка ему всем обязана, что должна плясать перед ним и исполнять все его прихоти, а он с ней будет делать что захочет, но это же совершенно не так! Каждая девушка — независимая личность. И я бы тебе советовала накатать заяву на этого подонка.       — Что, прямо… в полицию? — у Ульяны всё сжалось в груди.       — Уль, тебе нечего бояться, — Милана обняла её, — это он теперь пусть боится, что ему срок дадут…       Её прервал телефонный звонок — какая-то милая инди-мелодия.       — Блин, — она отпустила Ульяну и ответила. — Да? Сейчас, Сабина Ренатовна… Блин, меня на базу зовут. Я бы посидела ещё…       — Да нет, не надо, — Ульяна спешно вытерла слёзы с лица. — Мне уже лучше. Да и мы, наверное, завтра тоже пересечёмся.       — Да не приходи ты завтра, подождёт твоя олимпиада! Тебе сейчас надо прежде всего к врачу и в полицию.       — Ты предлагаешь мне пропустить день?       — Именно! Потому что это фигня по сравнению с твоей ситуацией.       Милана заторопилась обратно. Ульяна, совсем позабывшая о том, что год назад судьба свела её с теми тремя голубоградскими девушками, стала припоминать всё — от дегустации веганской пищи в универской столовой до индийских медитаций с камнями и благовониями. Отчего-то ведь это зацепило её тогда — и отчего-то она решила отказаться от этого. Встреча с ними пробудила зависть: они были такими яркими, смелыми, независимыми — такими, какой Ульяна всегда хотела видеть себя. Что, может, раз случай подарил ей ещё один разговор с Миланой, то это что-то значило — ещё один шанс поменять себя?       Ульяна ещё раз протёрла лицо и отправилась в кабинет, где находилась яндская делегация, по пути написав маме, чтобы они приехали забрать её из ГГ. Машинально она проверила ещё и беседу класса: там Пионтковский сдал Игоря, что тот оставлял закладки.       «Всё равно никому не говорим! — напомнил Марат. — О рюкзаке ни слова».       «Ладно, этот дебил сам в конце концов попадётся», — написал ему в ответ Пионтковский. Ульяна тоже решила, что бог с ними, с наркотиками: вершить мировую справедливость она не собиралась; но Игорь обязан был ответить за то, что сделал с ней.       — Николай Николаич, — заявила она сразу по приходу в аудиторию, — я завтра на олимпиаду не приду.       — Подожди, Ульян, — тот замешкался, осмысляя информацию, — как это не придёшь?       — У меня большие проблемы, Николай Николаич. Меня сейчас родители заберут.       — Слушай, ну так же не делается… Ты сегодня к Лилии Сергеевне загляни, я надеюсь, она тебя переубедит…       — Ладно, — она кивнула, но только лишь чтобы от неё отстали: появляться сегодня в школе она тоже не собиралась.       НН проводил её до выхода из корпуса, к которому где-то через час подъехали родители Ульяны.       — Мам, — начала она, пристёгиваясь на заднем сиденье, — нам нужно написать на Игоря заявление.       — Заявление? — обернулась к ней Катерина.       — Ну да. За изнасилование.       — Девчат, не связывайтесь лучше, — посоветовал отец, отъезжая с парковочного места. — А то вы напишете сейчас, а потом такое в городе говорить будут…       — Слушай, тебе что, какой-то там поганый город дороже нашей дочери? — шикнула на него Катерина. — Он ей всю жизнь сломал; его давно надо было куда надо…       — Кать, ну как будто ты не знаешь, какой народ у нас! Это же такие, интимные вопросы. Зачем их на всеобщее обсуждение выносить…       — Мы можем потребовать, чтобы дело рассматривали закрыто!       — Ой, не знаю, не знаю…       — Я знаешь вообще что думаю? Уезжать надо из этого Яндска. Ты как, Улечка? — Катерина глянула снова назад.       — Уезжать? А… куда?       — Да хотя бы даже в Москву; думаю, Жанночка с жильём поможет.       Ульяна на мгновенье потеряла дар речи. Это же было как раз то, о чём она мечтала с той самой поездки к сестре — зажить наконец в столице, вздохнуть свободно от этих убогих яндских улочек, где все действительно так и поджидают момента, чтобы тебя выследить и посплетничать о тебе.       — А… мы правда сможем? — она заметно оживилась.       — Ну а что, — принялся вычислять отец, — если тут квартиру и бизнес продать… вполне может на переезд хватить… Сейчас копить ещё начнём, наверное…       — Если получится, то я буду самым счастливым человеком на свете! — воскликнула Ульяна. Действительно, в её жизни творилось немыслимое: казавшаяся прежде душной и угнетающей папина машина мчала её к новым, свободным горизонтам.

***

17 февраля 2017

      Геннадий ни в коем случае не хотел опускаться до уровня провинциального сплетника, но то, что он услышал от отца за завтраком, явно заставило его собраться и отчалить в школу быстрее. Всю дорогу он придумывал себе оправдание, а оно оказалось совсем простым: он ведь не мог молчать, когда происходило что-то, возмущающее его убеждения. Ну и он явно не мог упустить шанс лишний раз унизить весь женский род, так что… Когда он зашёл в кабинет, где должна была проходить сейчас лит-ра и где сидели уже Марат, Настя, Кропоткин, Мила и Еля, первым, что он заявил, было:       — Представляете? Шишиморова написала на Столярова заяву.       Марат сразу аж подскочил на месте.       — В смысле?! Мы же договорились молчать…       — Да она не про наркоту, — ухмыльнулся Геннадий, усаживаясь рядом. — Он её, видите ли, как она утверждает, изнасиловал.       — О господи, — Марат закатил глаза.       — Да они раз сто уже трахались, — развернулась к ним Мила. — И чего-то я не припомню, чтоб она жаловалась… Там скорее он должен был бы жаловаться, — у неё вырвался неприятный смешок.       — Да она, как и все женщины, просто разыгрывает драму на пустом месте, — сказал Геннадий, и тут же в кабинете появилась Ульяна — зашла, гордо подняв голову. — О, а вот и наша местная Дианочка Шурыгина!       — Долго шутку придумывал? — съязвила Ульяна в ответ, пробравшись к своему месту. Она, в принципе, ожидала, что о её заявлении станет известно другим: она ещё вчера слышала, как в приёмной полиции оживлённо зашептались после её ухода.       — Ульян, ну ты зачем, в самом-то деле, — разочарованно вздохнул Марат. — Ты же всю жизнь Игорьку испортишь.       — А он мне типа не испортил, да?!       — Что вы там, — покосилась на неё Мила, — неудачно перепихнулись — и ты сразу заяву, что это он в этом виноват?       — Да откуда вы знаете, как там всё было!       — Надо Пионта дождаться, — подал голос Кропоткин, — он же с тобой ходил, расскажет.       — Это было, когда он уже ушёл.       — Ну, я его понимаю: на такое зрелище и я бы отказался смотреть.       — Да всё равно хуйня какая-то получается, — не унимался Марат. — Ульян, ну, блин, может, ты заберёшь заяву, пока не поздно? За это ж и посадить могут.       — А чего я, по-твоему, добиваюсь? — Ульяна раздражённо всплеснула руками. — Этот дебил оплевал меня с ног до головы, обвинил в том, что это я его вынудила связаться с наркобизнесом, а потом ещё и полез… вы понимаете!       — Ну доля правды-то в этом есть! Он ж тебя обеспечивал вообще, считай, по высшему разряду, я помню, как, когда они с моим батей в Голубоград ездили, он всё тебе покупал, старался где угодно деньги достать, больше всего вейпов на продажу брал…       — Если вы об Игоре, то он мразь, — сказал незаметно вошедший Пионтковский. — Мы мозгами пораскинули и поняли, что он тогда никакой товар не продавал, так, для виду с нами катался и брал, а сам торговал наркотой. Отсюда и брендовые шмотки, и поэтому он брату Кирилла долю не выплачивал, потому что с вейпов не имел ничего.       — Пионт! — Марат с его появлением ещё больше оживился. — Ты знаешь, что Ульяна хочет засудить его за изнасилование?       — Да насрать мне уже, что там с ним случится, — тот сел за парту и обхватил голову руками. — Главное, что из кафешантана его уволили, остальное мне всё равно.       — Реально, чего ты его защищаешь, Марат, — оглянулась вдруг на него Настя, сидевшая до этого молча. — Пусть отвечает, если херню натворил.       — Ага! А вы представили, что будет, если это до Николаича дойдёт? Что потом вся яндская подслушка будет обсуждать, что — кто бы мог подумать! — из приличного лицея забрали пацана на зону! Да даже, блин, из восьмой и из химического ПТУ никто сроду на зону не попадал! — Геннадий, услышав его, тихо засмеялся. — Ген! Ну ты что, ты же мэр, ты должен понимать!       — А мне в прикол наблюдать за таким, — тот вальяжно откинулся на спинку стула. — Схлестнулись, так сказать, жаба с гадюкой. Девочка-обиженка и горе-наркодилер. Кино прямо.       — Ты реально не понимаешь, чем это грозит всем нам? — Марат в надежде глянул на дверь. — Блин, где там Вадим, может, он хоть мозги вам вправит!       — Ага, — хмыкнул Геннадий. — Этого блаженного ничего, кроме его придурковатого друга, больше не интересует.       — Как будто ты хорошо его знаешь! — воскликнул Марат, и в этот же момент дверь кабинета скрипнула. Он уже, предвещая появление Потёмкина, приготовился говорить — однако зашёл какой-то незнакомый мужчина лет тридцати в расстёгнутом синем пуховике.       — Здравствуйте, — он оглядел класс. — 10А, верно?       — Да, — кивнула Настя — только потому что сидела впереди всех.       — А есть тут у вас Шишиморова Ульяна?       — Да, это я, — Ульяна медленно поднялась из-за парты.       — А чего боимся? Идём, поговорить с тобой надо, — мужчина уже засобирался выйти в коридор. — А, я не представился. Я следователь. Борис Панкратов, — он на секунду достал из кармана пуховика удостоверение.       — А, да, конечно, — Ульяна испуганно выпорхнула с ним в коридор. Они прошли до больших окон в холле и встали там.       — Только вроде несовершеннолетних можно допрашивать только с родителями, — уточнила Ульяна.       — Умничаем? — усмехнулся следователь. — Я тебя пока официально не допрашиваю. Мне пока нужно поподробнее выведать, кто со всей этой историей с вашим Столяровым связан, а там мы уже определим, кого допрашивать.       — В смысле — связан? — Ульяна распахнула глаза. — У него ещё кто-то есть?       — Не понял, — следователь прищурился и наклонился к ней.       — Эта история ведь… м… связана только со мной.       — Так! Значит, это правда ты его подбивала торговать наркотиками?       Ульяна почти физически ощутила, как душа её ушла в пятки.       — Нар-котиками?.. — переспросила она.       — Ну да. Мы же взяли его уже, а он твердит всё: меня моя девушка заставляла… Ульяна… Шишиморова… Это ведь ты?       — Я.       — Ну и что ты мне голову тут морочишь?       — Потому что я писала на него заявление об изнасиловании, — произнесла Ульяна, будто неживая. — А не про наркотики.       — Ты? Об изнасиловании? — следователь недоверчиво хмыкнул. — Ты серьёзно утверждаешь, что он мог тебя изнасиловать? — Ульяна промолчала, всё ещё неотрывно глядя на него полными страха глазами. — Да ты благодарна должна быть. Что тебя такую хоть кто-то… Кгхм.       — Что вы такое говорите?       — Короче, я не знаю, что у вас там с амурными делами, я пришёл, потому что нашли рюкзачок вашего Столярова, а в нём — очень интересные пакетики. И теперь у нас есть шанс выйти на того, кто заправляет наркобизнесом в городе. Слушай, может, ты с ним поговоришь, чтобы он нам сдал хозяев своих? Ты ж его краля.       Ульяна только ещё сильнее вжалась поясницей в подоконник. Уверенности ей хватало пока что только на то, чтобы ставить на место глупых одноклассников. А представителя органов — нет.       — Ну что, правда на него твоё заявление лежит? — спросил следователь уже с меньшим жаром.       — Правда. Вчера написала.       — Что ж, ладно, приобщим к делу тогда… — следователь глянул мимо Ульяны на входную дверь, из-за которой в этот момент появился ТН. — А, вот вы! Тафгиль Назарович, верно?       — Верно, здравствуйте, — тот быстро подошёл к ним и пожал следователю руку; выглядел он весьма взволнованным. — Ульяна, иди в класс пока, я поговорю. Пойдёмте наверх, Николай Николаич с минуты на минуту подойдёт, я тогда расскажу подробней.       ТН и следователь скрылись у лестницы; Ульяна только спустя пару минут пришла в себя и смогла вернуться в кабинет. Там уже подтянулись оставшиеся Потёмкин и Леденцов.       — Ну что, стукачество прошло успешно? — съязвил Геннадий.       — Ребят, он… про наркоту приходил спрашивать, — Ульяна в полной тишине прошла к своей парте.       — Как про наркоту? — развернулся к ней Марат.       — Сказал, что нашли рюкзак Игоря и… арестовали его…       — Что, значит, — спросила Мила, — среди нас появилась крыса? Кто спалил, что мы спрятали рюкзак?       — Пионтковский! — заявила сразу Ульяна. — Ты всё-таки сдал его?!       — Чего? — грубо отозвался тот. — Нафиг мне это надо?       — Тебе как раз-таки очень надо! Ты и в беседу написал всё то, что Игорь нам сказал, и у тебя был мотив его сдать!       — Тогда же я написал, что сдавать его не буду. А раз написал — значит, сделаю, я не такой двуличный, как эта гнида.       — Кто бы говорил, — обернулась к нему Настя.       — Так, стойте, стойте! — Марат вскочил с места и встал у доски. — За Пионта я ручаюсь, он не мог сказать. К тому же, он последние дни до ночи торчал в кафешантане, так что в полицию отлучиться не мог.       — Так у кафешантана же крыша в полиции, разве нет? — напомнил Геннадий. — Вот, может, зашёл туда следак какой-нибудь, он ему и шепнул?       — А может, это ты своему бате нажаловался? — обвинил его в ответ Пионтковский. — Тебе-то до полиции ещё проще дойти, даже из дома выходить не надо.       — Ген, ты… — Марат на секунду опешил. — Это ведь ты как раз хотел узнать, кто торгует тут наркотой!       — Стоп, — тот поднял руки ладонями вверх. — Узнать это хотел Виноградский, я тут вообще ни при чём.       — Настолько ни при чём, что пустил слух, будто это я, — хмыкнул Пионтковский.       — Вы не понимаете. Мне интересно наблюдать за этой катавасией со стороны, но не участвовать в ней. Это слишком низко для меня.       — Ребят, может, раз вам интересно, вы в коридор выйдете и обсудите? — устало отозвался Потёмкин. Леденцов возле него всё так же лежал, не подавая признаков жизни.       — Вадим, это нас всех вообще-то касается, — сказал Марат.       — А может, это ты сдал? — предположила Ульяна. — Ты ж весь такой вдоль и поперёк правильный, белый и пушистый, вот и нашептал об этом Тафгилю Назаровичу, он же тебе безгранично верит.       — Я ничего не говорил, — Потёмкин обернулся к ней; глаза его казались неестественно стеклянными.       — А алиби у тебя есть? — ухмыльнулся Геннадий. — Помнится, в тот день, когда Игорь не пришёл, как раз вы с Леденцовым задержались зачем-то в этом кабинете, — услышав свою фамилию, Леденцов резко вздрогнул. — Что, провели Назарычу увлекательную экскурсию по раздевалке?       — Хватит иронизировать, — нахмурился Потёмкин.       — Да не, мне правда смешно. Ты ж за Леденцова своего уссышься, он ж у тебя принимал когда-то, вот ты и решил отомстить тому, у кого он наркоту доставал.       — Ты не знаешь, как там всё было! — прикрикнул Потёмкин, и Леденцов снова зашевелился, незаметно опустил одну руку и вцепился ею в штанину Потёмкина. Тот сразу осёкся, привстал и прошептал, склонившись над Леденцовым:       — Сежк, сходи погуляй пока. Всё хорошо будет.       Леденцов, не поднимая головы, вышел из-за парты и выбежал из класса.       — Вадим, я не поверю, что это ты, — взмолился Марат.       — Да они вдвоём по-любому что-то скрывают, — сказал Геннадий.       — Помолчи! — Потёмкин громко хлопнул по его парте. — Мы ничего никому не говорили. А в тот день мы правда ушли последними, и мы ушли в медпункт; если хочешь, запроси тетрадку у Иваныча и убедись, что я брал от него ключ.       — А чем вы там занимались, интересно? — захохотала Мила.       — Мил, ты больная, что ли? По-твоему, когда человеку плохо, это повод для смеха?       — Тихо, тихо, Вадим, — Марат подошёл к нему в надежде угомонить его. — Ну, типа, если вы правда в медпункте были, то это…       — А точно ли они были только вдвоём? — спросил Геннадий. — Потому что, блин, сказать, что у Игоря в рюкзаке нашли спайсы, — это дело одной секунды. Он даже банально написать Назарычу мог.       — Мне что теперь, все сообщения тебе показать, чтобы ты поверил?!       — Да успокойся, Вадь! Я не верю, что ты мог бы Игорька сдать, — Марат попытался похлопать его по плечу, но Потёмкин оттолкнул его.       — Я не понимаю только, — продолжил он, — почему вы с такой ненавистью выясняете, кто сдал Игоря, если он сам занимался вещами куда пострашнее? Может, это хорошо как раз, что его арестовали наконец?       — Вадь, ты чего? Это ни в коем случае не надо было выносить! Мы бы с Игорьком сами поговорили, переубедили бы его, придумали бы, как ему поступить лучше, он же неплохой парень, в принципе! А тут, блин, то одна решила его за неудачный секс посадить, то теперь за наркоту…       — По-твоему, он этого не заслуживает?! — Потёмкин совсем взбесился: глаза стали неживыми, кудряшки сбились и упали на раскрасневшееся лицо. — Он ходил совершенно спокойно, когда у нас, на секундочку, из-за его грёбанного бизнеса умер Серафим! И чуть не умер Серёжа! А он совершенно спокойно сидел, ему вообще похер было!       — Ну всё, началось, — закатила глаза Мила.       — А что я такого сказал? По-вашему, это ненормально, что я переживаю за жизнь других людей?       — Ага, только не людей, а только одного человека; а то, что сейчас жизнь Игоря похерится, — тебе всё равно.       — Почему мне должно быть не всё равно на человека, который повёл себя как самая настоящая бесчеловечная мразь?       — Так, всё, я уже окончательно убедился, — заявил Геннадий, — что это ты всё рассказал Назарычу.       — Я ничего не говорил!       — Значит, Леденцов твой.       — Да он вообще последние дни еле-еле говорит!       — Ребят, давайте угомонимся, пожалуйста! — перекричал их Марат. — Давайте не обвинять сейчас друг друга за всё на свете. Нам ясно пока одно: кто-то откуда-то узнал про спрятанный рюкзак Игоря! Не факт, кстати, что это именно Тафгиль Назарович.       — Мне кажется, он давно уже об этом узнал, — сказал Потёмкин уже чуть спокойнее. Геннадий чуть не заверещал снова, что вот, теперь он ещё более уверен в своих подозрениях, но Марат опередил его:       — Так! Почему ты так думаешь?       — Потому что… — Потёмкин отвёл пустой взгляд. — Когда я вышел тогда из медпункта, то увидел их у раздевалки. Там были Тафгиль Назарович, Иван Иваныч, мама Ульяны, какой-то полицейский и ещё какая-то женщина.       Все поумолкли, только Ульяна испуганно ахнула.       — И ты ничего нам об этом не сказал? — медленно пробормотал Марат.       — А они тебя видели? — спросила Ульяна.       — Видели. Тогда твоя мама искала тебя, и я сказал ей, что ты у Игоря.       — Что?!       — Так значит, что-то ты всё-таки сказал, — довольно улыбнулся Геннадий, почувствовав, что его подозрения стали оправдываться.       — Зачем ты этой сделал?!       — А какая разница? Всё равно, как я понимаю, она потом поехала туда и забрала тебя от Игоря, а тебе находиться у него совсем уже не хотелось.       — Мы бы без тебя разобрались!       — А я вам просто задачу облегчил!       — Ну и что, шепнул всё-таки там про наркоту? Возле раздевалки как раз… — начал Геннадий, и Марат, сам уставший от его подколов, толкнул его в плечо.       — Нет, — твёрдо ответил Потёмкин, сев обратно на место и посмотрев на Геннадия исподлобья. — Но я видел, что, когда мама Ульяны ушла, все остальные пошли внутрь раздевалки. Так что они, наверное, уже знали, что там что-то есть.       — Так, я тогда совсем запутался, — Марат схватился за голову. — Получается, кто-то сказал или Назарычу, или Иванычу. То ли в тот день, когда мы только спрятали рюкзак, то ли на следующий…       Размышления его прервал звонок. Ему пришлось вернуться к Геннадию; через минуту в класс тенью вошёл Леденцов и упал возле Потёмкина, а за ним — Тафгиль Назарович.       — Садитесь, — устало бросил он ещё до того, как большинство только начало подниматься со стульев, занял место за учительским столом и сложил руки в замочек.       — Ну что? — произнёс он, осуждающе оглядев десятиклассников. — Завтра все наведаетесь в участок и будете давать показания.       — Тафгиль Назарович, — нерешительно прошептала Мила, — а кто вам сказал про рюкзак Игоря?       — Это кто-то из нас, да? — спросил Марат чуть погромче.       — Лучше бы, честно, это был кто-то из вас, — вздохнул ТН. — Так я хотя бы был уверен, что вы честны со мной и доверяете мне. Однако вы меня… очень разочаровали, — он потянулся за своим кожаным блокнотом. — Все. Так что давайте начинать урок.       В кромешной тишине раздался волнами тихий шелест страниц.       — А насчёт того, откуда мы узнали про Игоря — Иван Иванович просто обнаружил в одном из шкафчиков бесхозный рюкзак; у него лямка из-за дверцы выглядывала. И он вызвал полицию, чтобы те обследовали его. Вот и всё.

***

18 февраля 2017

      Татьяна Фёдоровна громко отхлебнула чай и гордо обвела взглядом других собравшихся в учительской коллег. Были самые последние минуты до конца шестого сокращённого урока, после которых все отправлялись в актовый зал на концерт ко Дню защитника Отечества. АС, как обычно, прихорашивалась у карманного зеркальца, словно тоже должна была выступать; ИВ, разумеется, тоже сидела рядом. Ну, и Лилия, которая и соорудила чай для ТФ, подуставшей от только что прошедшего финального прогона.       — Ой, а десятый-то прямо сейчас уходит, да? — поинтересовалась вдруг ТФ.       — Конечно, пока участок не закрылся, — злорадно усмехнулась АС.       — Вообще, конечно, безобразие. Так весь наш лицей подставить…       — Николай Николаич сам не свой, — прошептала Лилия. — Как в конце того года, сидит всё у себя в кабинете, даже мельком не показывается…       — Но сейчас-то он тоже пойдёт?       — Конечно, объясняться будет. Вот видите, как ни пытался он замять, а всё равно всё вскрылось…       — И главное — кто? — покачала головой ИВ. — Игорь Столяров… Нет, он, конечно, всегда хулиганистый был, но мы ведь подумали, что он благодаря Шишиморовой за ум взялся.       — Вот! А он, оказывается, из-за Шишиморовой прежде всего в эту историю и влип!       — Шишиморова эта тоже хороша, — сказала ТФ. — Такая примерная девочка всегда была, а тут… Это ж надо — написать заявление, обвинить мальчика в том, что он тебя, извините, изнасиловал! Тьфу, мне даже произносить это противно… — она поморщилась и отпила ещё чаю, который, однако, уже подостыл и был на вкус не такой приятный.       — Это вообще возмутительно, — согласилась ИВ. — Я бы сроду не подумала, что она… Нет, я понимаю, конечно, что они все подростки, что у них гормоны бушуют, но у нас как-то до действий-то пока никто вроде не доходил, а она…       — Говорят, они с Игорем давно уже это самое, — шепнула Лилия.       — Кошмар! Да мало того, что она, извините, ноги раздвинула — но зачем это на всеобщее обозрение-то выносить?       — И ходит такая ещё, — добавила ТФ, — будто ничего с ней не случилось. Смотрит на всех гордо, будто это ей честь какую-то делает, что она заявление написала!       — Правильно, — согласилась Лилия. — Я думаю, если бы Игорь правда с ней что-то плохое сделал, она бы ходила скромно, глазки в пол…       — Ну вот, видимо, мало ей, что Игоря сейчас за наркотики посадят, надо, чтоб он ещё на подольше остался! Всю жизнь пацану загубила.       — А знаете, коллеги, — отозвалась АС, навозившись со своим макияжем и громко захлопнув зеркальце, — это, конечно, ужасно, что в нашем лицее такое произошло, но мне, если честно, прямо нравится, что это произошло в классе у татарина!       — Точно! — поддержала ИВ.       — Мы же давно искали, как его сместить. Вот, может, когда всё решаться будет, мы заступимся за Николаича, скажем, что это татарин допустил такую распущенность в своём классе. Думаю, министерство такое без внимания не оставит, и тут уже никакие связи ему не помогут.       — А это идея, — кивнула ИВ. — Кстати, вроде бы Мария Ивановна говорила с Валентиной Ивановной, и та сказала, что согласна на время русский и литературу повести, когда татарина уволят. Она ж библиотекарша всё-таки, разбирается…       Звонок не дал ей договорить, вмешавшись в их разговор оглушительным скрежетом и сменившись беспорядочным гулом и топотом: ученики высыпали из кабинетов и побежали к актовому залу.       — Так, ну всё, мне пора зал открывать, — ТФ поднялась с места. — Спасибо за чай, Лилия Сергеевна!       — Не за что, я чашку помою, — кивнула та.       По пути ТФ наткнулась на ТН — он как раз закрывал кабинет английского, где по субботам вёл уроки — и не смогла не остановиться.       — Что ж такое, Тафгиль Назарович, — покачала она головой. — Такое горе в вашем классе…       — Не понимаю, посочувствовать вы мне хотите или посмеяться, но мне не надо ни того, ни другого, — ТН резко провернул ключ в замке, даже не взглянув на ТФ.       — Да я так, к слову… Всё равно я надеюсь, что вы как-то на плаву удержитесь. Удачи.       Они разошлись, и ТН медленно спустился вниз, к своим десятиклассникам. ТФ промычала что-то себе под нос и пошла наверх; хоть она и не презирала ТН так же сильно, как другие коллеги, но всё-таки принимала как неизбежное, что для него сейчас настанут трудные времена, из которых он может уже и не выбраться так же победно, как всегда.

***

      — Итак, что связывало вас с гражданином Столяровым?       Ульяна потёрлась ногами друг о друга, испуганно глянув на сидевшую рядом Катерину. Здесь, в тесном казённом кабинете с решёткой на окне, ей приходилось признаваться не только следователю, но и маме в том числе.       — Мы… дружили. Любили друг друга. Вернее, я любила и думала, что это взаимно.       — Ну, поподробнее. Нам надо понять, главное, знали ли вы, что он занимается распространением наркотиков?       — Нет, — Ульяна активно замотала головой. — Он мне никогда не рассказывал.       — И вы даже намёков никаких не видели? Потому что Столяров ваш из, мягко говоря, семьи очень необеспеченной, живёт за окраиной города — и при этом при обыске мы находим у него брендовую одежду, и вам, как он утверждает, он дорогие подарки делал. У вас не возникло даже мысли, что он, например, ворует?       — Я не знала всего этого… Он меня домой не приглашал и с родителями не знакомил. Я думала, что у него просто богатые родители, а в бизнес он просто так пошёл.       — Так-так, какой ещё бизнес?       — А… это не то, это они прошлой весной с мальчишками решили вейпами торговать. И жидкостями для них. Я думала, что с этого у него дополнительные деньги.       — Ну, молодёжь… — следователь нахмурился, сделав несколько пометок в бумагах. — Нет бы нормальным делом заниматься, идти там, не знаю, да хотя бы грузчиком в магазин. А они — вейпы, наркотики…       — Моя дочь не виновата, что этот Столяров избрал такой путь, — твёрдо произнесла Катерина.       — Не виновата, конечно, не виновата… Мне вот только интересно: что ж это за отношения такие? Вы о нём не знали ничего, домой к нему не ходили. Чем ж вы занимались тогда?       — Ну, мы вне его дома встречались… Он гулять меня водил, в кафешантан…       — Вот! Кстати про кафешантан. Как мы понимаем, в прошлом месяце Столяров пошёл туда работать, чтобы ему было проще доставлять заказы в Урманский лес. Это вы как прокомментируете? Зачем мальчику из якобы богатой семьи идти работать официантом в такое… не самое приличное заведение?       — Ну… — Ульяна тяжело посмотрела на маму и тут же упёрла взгляд в пол. — Ему нужно было, чтобы… работа официальная была.       — Это зачем ещё?       — Понимаете… Ну, я просто тогда с родителями поссорилась, а он предложил съехаться нам вместе, сказал, что квартиру снимет… И он также хотел, чтобы мы эмансипировались, а для этого ему свой официальный доход нужен был.       — Чёрт-те что… — следователь схватился рукой за голову. — Не рано ли вам, барышня, эмансипироваться? Такие очевидные глупости совершаете…       — Не нужно ни в чём обвинять мою дочь, — повторила Катерина, утешающе взяв Ульяну за руку. — Этот парень просто задурил ей мозги! И я давно стала бить тревогу, когда он ещё не работал, а просто водил её в кафешантан, но меня никто не слушал!       — Ладно, ладно, тихо… Ну, в конце-то концов мы занялись этим делом; их у нас тоже, сами понимаете, и без того много… Ульян! Теперь-то у тебя с родителями всё нормально?       — Да, — она учтиво кивнула. — Теперь всё хорошо.

***

      — Так… Расскажите поподробнее. Как вы вообще общались с гражданином Столяровым, не замечали ли чего подозрительного?       — Я сейчас всё расскажу, — Виноградский чуть не подпрыгнул на стуле от нетерпения. — Значит, смотрите. Он был так-то ровный пацан всегда. А как стал встречаться с Шишиморовой — она ему своими требованиями стала голову морочить… и сделался он каблуком, в общем. Из кожи вон лез, чтобы её около себя удержать.       — Подождите. У нас информация прямо противоположная, что Шишиморова его ничего не заставляла… И зачем бы ему было её около себя, как вы говорите, удерживать?       — Ну, у него план был типа. Хотел школу с хорошим аттестатом закончить, а Шиша у нас отличница, он с ней за одной партой сидел, ну, и стал просить её помочь, с домашкой там, то, сё… Ну, а она как бы не бесплатно работала.       — То есть, всё-таки то, что он связался с наркобизнесом — это на его совести?       — Это… — Виноградский раздражённо вздохнул. — Это я вообще не понимаю, как он. У нас же, понимаете, стали сначала закладки прямо в школе оставлять. И я, блин, извините, я прямо при нём это говорил, что мы ищем, кто это мог делать! А он говорил: да чего париться, чего волноваться, никто ж от этой наркоты не помер… Ну, пока не помер. Серафим, который её у него покупал, всё-таки помер, но, так сказать, по своей воле. И он на дно залёг, понимаете? А потом, как деньги нужны стали, видимо, начал снова торговать, а для прикрытия вписался в наш бизнес с вейпами! У меня брат с другом жижки мутили, вот, хотели в Яндске их тоже продавать. Но у нас всё плохо пошло, провалилось, а у Игоря вот как-то подозрительно всё хорошо было. И продавалось у него всё, и вообще в шоколаде. Даже анорак Tommy Hilfiger себе купил, оригинал! А я думал, чего он тогда моему брату с его корешем их долю не перечисляет! Короче, мы разругались из-за этого, потому что такая крыса мне в компании не нужна. А он, оказывается, и не продавал ничего, сам всё выпарил и доволен остался, что смог бесплатно всё получить!       — Так, давайте по порядку… Почему вы с самого начала в полицию не обратились, когда только в вашей школе стали находить закладки?       — А, это… — Виноградский почесал затылок. — Да хрен его знает, ой, извините… Ну как бы, зачем это было выносить… Их вживую, понимаете, никто не видел. Мне только фотки присылали. Там вообще какая-то сверхзапутанная история была…       — Ну так, может быть, лучше полиция бы распутала?       — Ну… там просто завершилось всё быстро. Вот как Серафим умер — так сразу всё и закончилось.       — Так, ладно… Стало быть, вы про жизнь Столярова после вашей ссоры ничего особо не знаете?       — Не знаю и знать не хочу.

***

      — Нам бы хотелось поподробнее услышать про Серафима и то, что связывало его со Столяровым… Вы ведь были его самым близким другом, да?       Леденцов нерешительно кивнул. Он весь дрожал, сидя на самом краешке стула и теребя в руках очки, которые его всё же заставили снять, и неотрывно смотрел в пол, как можно сильнее закрываясь волосами. Янина не пришла, а Потёмкина в участок даже не приглашали, посчитав его не особо ценным свидетелем, так что Леденцов остался совсем без поддержки.       — Ну, так расскажите нам, — потребовал следователь.       — Я… не знал, у кого он покупает наркотики, — еле выдавил из себя Леденцов. — И он тоже не знал.       — Интересно получается… Вы все учитесь в одной школе, и никто ничего друг о друге не знает! Это как возможно вообще?       Леденцов весь съёжился. Почему именно сейчас? Он так силился забыть всё произошедшее осенью 2015-ого года, а мир будто насильно погружал его в эту зловонную топь ещё глубже. Слова не то что расхотели собираться в предложения — они совсем пропали из головы, слившись в невнятный шум.       — Ну что, мы будем говорить или нет? Или до вечера просидим тут с тобой? У меня ещё целая очередь на допрос, давай побыстрее как-то!       Нет! Леденцов почувствовал, что, возможно, промолчи сейчас следователь — и он смог бы всё-таки хоть что-то выдать. Но теперь, услышав его раздражённый нетерпеливый голос, он совсем онемел.       Тут дверь скрипнула.       — Вызывали, товарищ следователь? — поинтересовалась какая-то тётка. Леденцов не поднял глаз на неё, но ощутил, как она прошла и села на стул рядом с ним.       — Да, тут вот у нас…       — А, так я ж его даже помню! Серёжа… Леденцов, правильно?       Что это была за тётка? Почему она его помнила?       — Правильно. Только вот он молчит, как партизан, мне что в протоколе писать?       — Ну, с его диагнозом это, в принципе, неудивительно, — Леденцов ещё сильнее сжался: слово «диагноз» напомнило ему о Зарми, и тётка, выходило, была именно оттуда. — Мы его тогда, когда он к нам поступал, тоже еле разговорили.       — Анна Петровна, ради бога, перескажите, если помните, что он вам всё-таки говорил тогда? А то я не могу, у меня ещё целая очередь…       — А вас что интересует?       — Серафим Шат и Игорь Столяров. И история с наркотиками, которая в их школе случилась.       — Про Игоря я ничего не знаю, он такого имени сроду не упоминал. Помню, что он дружил с Серафимом, который, честно говоря, сам бы нам в пациенты сгодился, но он за помощью не обращался… В общем, решил заглушить свои душевные проблемы с помощью наркотиков.       — Они лично с торговцем встречались когда-нибудь?       — Хм… насколько я помню, они переписывались через этот… телеграм. Всё анонимно было.       — Но мы не можем исключать, что Игорь мог знать, кому он продаёт наркотики?       — А к чему такой вопрос?       — К тому, что тут уже на доведение до самоубийства тянет.       — Ну, смотрите, как я думаю… Серафиму-то резона скрываться от торговца не было.       — Леденцов! Ну ты хоть что-нибудь по этому поводу скажешь?       Два ожидающих взгляда направились прямо на Леденцова, и он, не выдержав такого напора, всё же тихо-тихо пролепетал:       — Да… Серафим писал ему, что… хочет себя убить.       — Ты говорил, вы с Серафимом переписывались много, — вспомнила тётка. — Может, было бы лучше вашу переписку к делу приложить? Я думаю, она скажет куда больше, чем ты тут вслух.       — А что, есть такая? — оживился следователь. Леденцов закивал. — Давай тогда, знаешь… в понедельник принеси её. Она где, в Интернете, тебе печатать её надо?       — В тетрадке.       — Ну отлично тогда. Короче, жду тебя в понедельник… и вы, Анна Петровна, загляните на всякий, ну, вам всё равно через дорогу!

***

      — Так, вы у нас кто… Александр Пионтковский и Светлана Пионтковская, верно? Ну, давай, Саш, рассказывай. Ты, говорят, с Игорем был хорошо знаком?       — Ну… да, — Пионтковский безразлично уставился в потолок.       — И тоже никогда не подозревал, что он может торговать наркотиками?       — М… мы не настолько тесно общались, но финансовый вопрос всегда его волновал. Он, да, жаловался часто, что Ульяну ему содержать не на что. Но всегда как-то легко потом этот разговор завершал, типа, прорвёмся…       — А вы с ним, можно даже сказать, дважды были коллегами. Когда торговали жидкостями для электронных сигарет и работали в кафешантане, верно?       — Получается, так.       — И тоже ничего не замечали?       — Я не особо обращал на него внимание. Я как бы свои обязанности выполнял, деньги получал — и всё. Но вот в кафешантане он откровенно начал уже гадить, но я же не знал, что это он. Что это он в лесу закладки оставляет, что табак для кальянов портит, что выпивку ворует…       — Н-да… Внушительный послужной список у вашего Столярова получается. А вот Ульяна говорила ещё, что после того, как вы нашли у него наркотики в рюкзаке, вы поехали к нему домой, так?       — Мы не находили наркотики, — выпалил Пионтковский и замер. Для следователя ведь история выглядела так, что это Иваныч нашёл рюкзак в раздевалке…       — Как это? Нет, Саш, это ты врёшь уже кому-то — или мне, или маме.       — А что… — он покосился на Светлану. — Я маме, по-моему, ещё ни слова не сказал…       — Позвольте я скажу, — Светлана подалась вперёд. — Саша мне тогда вечером рассказал, что они с одноклассником подрались, и в процессе драки как раз из рюкзака Игоря выпали наркотики. И они решили спрятать рюкзак и никому не говорить, что там что-то нашли. Чтобы одноклассника не сдавать.       — Ну вы даёте! Я понимаю, конечно, коллектив, но… когда один из вас откровенно нарушает закон — разве можно об этом молчать?! Это хорошо, что мама твоя оказалась посознательней и встретилась с вашим классным руководителем, а иначе что бы?       Пионтковский в полном недоумении уставился на Светлану.       — Вы не ругайте его сильно, он всё-таки ещё ребёнок, — сказала она. — И я прекрасно понимаю: решил товарищей не подставлять, из коллектива не выделяться… Он просто ошибся, пусть это будет уроком на будущее.       — Ну, спасибо хоть на том, что он с вами поделился, а то мы бы ещё полгода всё это дело разгребали! Так что, значит, Саша, вы поехали всё-таки с Ульяной к Игорю?       — Да, мы были у него, — сдержанно сглотнул Пионтковский. — Я просто немного ему по морде зарядил за воровство в кафешантане и свалил сразу же.       — Значит, о том, что происходило у них двоих после, вы не знаете?       — Понятия не имею.       — Что ж, ладно… Давайте, приглашайте следующих, а то у нас правда времени совсем мало.       Пионтковский с мамой вышли из кабинета следователя, впустив за собой Николая Николаича, который тут же выглянул и позвал ещё и Тафгиля Назаровича, сидевшего рядом с некой обезображенной горем женщиной в громадной дутой куртке. ТН со Светланой попрощались друг с другом долгим взглядом.       — Саш, не обижайся на меня, ради бога, — попросила она, застёгивая пальто и надевая меховую шапку. — Я не могла не сказать.       — Ну да, конечно, — съязвил тот. — Теперь все всего лишь посчитают меня крысой, только и всего.       — Никто не узнает, что это благодаря тебе Игоря поймали. Таф… гиль Назарович ведь говорил, что мы придумали, будто это ваш охранник нашёл рюкзак в раздевалке?       — Значит, это была ложь только для нашего класса?       — Конечно, Саш, мы же всё понимаем.       — Ага, — для приличия согласился Пионтковский; на душе ему всё равно было паршиво. Вроде ему следовало бы порадоваться, что Игорь получал теперь то справедливое наказание, которое заслуживал. Но как же неприятно было осознавать, что это всё запустилось после его спонтанного откровения… Атмосфера в школе царила хуже некуда, буквально от каждого ощущалось недоверие и враждебность. И всё после того, как Пионтковский позволил себе рассказать чуть больше. Нельзя было так досадно обманываться.       Его тёмные мысли прервал вопль той самой женщины, что сидела до этого рядом с ТН.       — Господи! — взмолилась она, задрав голову кверху. — И за что мне такое! Сыночек мой, Игорюшенька!.. Что же ты наделал!