#38

20 февраля 2017

      В понедельник лицей после слишком бурных и эмоциональных обсуждений погрузился в дискомфортное молчание. Ученики приходили неохотно; многих родители оставляли дома, опасаясь разгулявшегося снова по региону гриппа, а тех, кто пришёл, встречал суровый взгляд Иваныча: казалось, будто он выискивал, у кого бы ещё найти что-нибудь непотребное. Многие школы с этого дня ушли уже на карантин, но НН, как всегда, очень своевременно реагировал на эпидемиологическую обстановку и заставлял своих учиться до последнего. Хотя сейчас он и сам был бы не прочь разогнать их, особенно 10А — после того-то скандала, что они ему устроили. Однако он был уже слишком опытный, чтобы действовать импульсивно, тем более в сложившейся ситуации, и ограничился пока тем, что посоветовал учителям не собираться особо в учительской, чтоб, не дай бог, не перезаразиться, и сказал техничкам с самого утра намывать всё хлоркой.       АС и ИВ, тем не менее, всё равно нашли место, где можно было бы потрепаться вдали от учеников — лестница возле учительской оканчивалась пожарным выходом, за которым располагалась негласная курилка, куда часто отлучался Иваныч. И на первой длинной перемене они, накинув на плечи шубы, уговорили его открыть им её и выпустить на несколько минуток.       — Ох, слушай, — с наслаждением вдохнула ИВ, — какой тут воздух чистый! После нашей школы прямо… благодать!       — Ага, во всех смыслах, — иронично подметила АС.       — Закрыл бы нас всё-таки Николаич на карантин, а? Я б хоть лыжи наконец достала, а то что они у меня на лоджии пылятся… Погода — супер.       — Боюсь, Николаичу сейчас ой как не до этого.       — Ну да, — ИВ приподняла голову, и на кончик носа ей упала мелкая снежинка. — Что, никто не говорил, как он с классом татарина сходил?       — Да разве это у кого узнаешь? Меня бесит только, что татарина всё-таки оставили. Его за то, что он такое в своём классе прошляпил, надо было сразу же выгнать.       — Видимо, связи всё-таки помогли, — развела руками ИВ. — Не удивлюсь, если они у него и в полиции есть.       — Так достал бы Столярова в таком случае, ну? Делов-то, — АС немного осеклась при упоминании Игоря. — Слушай, а я, по-моему, слышала… что маму Столярова из полиции на скорой забирали.       — Конечно, это ж какой удар для неё! Растишь, растишь сына, а он на тебе — с какими-то наркодилерами связывается…       Разговор перетёк в весьма безрадостное русло, и вот уже двор стал казаться каким-то гнетуще пустым, и квартал низеньких сине-зелёных домиков напротив — каким-то ветхим и унылым, и ноги стали замерзать, хоть и были в тёплых колготках, и дамы засобирались обратно в школу. Едва они зашли, как увидели НН, который вызволял ТН из кабинета ОБЖ и уводил наверх — скорее всего, к себе.       — Чего это они? — шепнула ИВ, и АС в ответ лишь недоумённо пожала плечами.       …Десятый класс как раз занял уже свои места в кабинете химии, и теперь он казался ещё более рассеянным и разрозненным, будто хаотичные молекулы воздуха, случайно очутившиеся в одном пространстве. Вместе сидели только Марат и Геннадий; Игорю теперь, скорее всего, суждено было доучиваться в колонии, а Леденцова не было с самого начала дня — и об этом прежде всего решил уточнить НН.       — Серёжа заболел, — грустно констатировал Потёмкин.       — Ну вот, ещё один, — вздохнул НН, имея в виду то, что он уже отметил в прошлом классе нескольких отсутствовавших по причине болезни. — Я, собственно, этот вопрос и хотел прояснить. Ситуация с гриппом у нас, как обычно, тревожная…       — И вы посадите нас на карантин? — с надеждой вставила Мила.       — Столицкая, не перебивайте директора, — сухо ответил НН; всё же у неё не получалось столь же обаятельно общаться с учителями, как это некогда делала Настя. — Так-то, конечно, министерство рекомендует посадить учеников на карантин.       — И что, мы можем идти домой? — спросил Геннадий.       — Не торопите события. Мы уже отпускали вас домой в прошлом году, и результат этого был не очень впечатляющий: домашнее задание выполнила едва ли половина лицея. Сейчас рекомендуют всё-таки организовать так, чтобы каждый класс сидел в своём кабинете. Но вы ведь понимаете, какая у нас проблема с вами?       — У нас нет собственного кабинета, — сказал Марат.       — Верно. Так что куда вас девать — я просто не знаю.       — Николай Николаич, их всего девять человек, — подал голос ТН. — За ними можно проследить, чтобы они все задания сделали.       — Так у вас всё просто, Тафгиль Назарович, — НН надменно вскинул брови. — А другим классам я что скажу? Ни для кого не секрет, что дети не горят желанием идти в школу; а тут вдруг класс, который, сами знаете, доставил мне больше всего проблем, вдруг отправляется на карантин домой! Это чем они такую мою снисходительность заслужили?       — Хорошо, допустим, — пожал плечами ТН, показывая хотя бы внешне, что сарказм НН его не задевает. — Давайте мы, раз мы такие плохие, займём какой-нибудь неучебный кабинет. Актовый зал, не знаю, книгохранилище, повторяю, их всего девять человек, им места много не надо.       — Вы думаете, кто-нибудь согласится? — прищурился НН.       — Эти помещения — не личная собственность учителей, и, если вы распорядитесь, то они их предоставят.       — Всё равно, я не собираюсь их заставлять, я же не диктатор какой-нибудь. Я уважаю мнение своих учителей, — НН нарочито выделил голосом, что теперь — а может, и всегда — не считал ТН частью педагогического коллектива. — В общем, Тафгиль Назарович… Время ещё есть, впереди выходные, двадцать третье — так что хотелось бы услышать от вас внятное решение этого вопроса.       — Хорошо, мы его найдём, — ТН как можно невозмутимее покинул кабинет, а НН вышел вслед за ним в директорскую, где царила предпочтительная ему вечная мерзлота.       — Ну что, довольны? — обернулась вдруг к классу Настя. — Вы видите, что на Тафгиле Назаровича совсем лица нет?       — Я лично был бы не против, чтоб его самого вообще не было, — прошипел Пионтковский.       — Ну, от тебя я другого ответа не ожидала, — Настя презрительно хмыкнула.       — А я реально не понимаю, что мы такого сделали, — сказал Геннадий.       — Да то! Что мы своим бездействием сильно разочаровали и подставили его. Теперь Николаич и его, и нас будет терроризировать.       — Лол, чуть-чуть отчитать учителя перед его классом — это не терроризм, — заявил Пионтковский.       — Я образно выразилась, не надо придираться к словам! — Настя привстала с места. — Хотя я не удивлена! Тафгиль Назарович всё для вас делал, это ведь он помог тебе и Кропоткину, чтобы вы продолжили работать в кафешантане. А вы вообще чужую помощь ценить не умеете!       — Ой, ну вспомни тогда вообще все его заслуги на последние несколько лет!       — Да не обращайте внимания, — хохотнул Геннадий. — ПМС у девочки, вот она и лает на всех подряд.       — Ты вообще заткнись! — прикрикнула Настя, и Марат, чувствуя, что опять приближается что-то неладное, поспешил разрядить обстановку:       — Кстати! О кафешантане. Кирилл предлагает собраться там, обсудить всё нормально.       — Кто о чём… — вздохнула Настя, закатив глаза и упав обратно на стул. — Вадим! Ну ты что сидишь молчишь, ты же староста наш вообще-то!       — Насть, вы сами меня никогда не слушаете, — нехотя ответил Потёмкин. — И меня сейчас больше другое заботит, извини.       — Нетрудно догадаться, что, вернее, кто, — ухмыльнулся Геннадий, и Марат мгновенно перебил его:       — Так вот, кафешантан. Ну, Саня-то по-любому пойдёт туда, да? И ты, Ген, присоединяйся к нам тоже. Дань! А ты с нами пойдёшь или как ты сегодня?       — А? — Кропоткин, как всегда, слишком долго переваривал произошедшее, чтобы сразу среагировать. — Ну… Вообще-то, у меня выходной…       — Ну ты всё равно приходи, Кирилл тебя приглашал.       — Э… хорошо, — согласился Кропоткин и ощутил на себе секундный взгляд Насти — такой короткий, но такой прожигающий. Странно было представить: он, ещё недавно обвинявший её в бездействии и тянувший её в Крёкшино, теперь сам выбирал это бездействие — и, похоже, совершенно справедливо получал от неё осуждение.

***

      После седьмого урока права Настя подзадержалась на третьем этаже. Мимо неё безразлично прошла компания парней, намылившихся в кафешантан, бледный как смерть Потёмкин и — разрозненно — все девчонки, из которых Ульяну она смерила особенно презрительным взглядом. Неясно, почему — Настя, в общем-то, была рада, что Игорь её получил теперь по заслугам, но чисто человеческая неприязнь к этой отличнице по лицемерию была всё же слишком сильной, чтобы смениться сочувствием. А ещё неожиданно стало противно, что всё произошло без Насти. Её не покидала мысль, что она могла бы всё-таки сдать Игоря и совесть бы её не дрогнула при этом. Зачем ей было сливаться с этим напуганным стадом, когда её ничего уже с ним не связывало? Она могла бы стать героиней — предать всех во имя справедливости, собрать бы тонну презрения и всё равно ходить с гордым видом и полной уверенностью, что поступила правильно. Из школы этой она давно уважала одного только ТН — и всё-таки стала в один ряд с теми, кто подставил его. Теперь ей хотелось бы выделить себя из остальных, показать, что она на его стороне. Но что могла бы сделать девчушка, второй месяц уже запертая в своей обездвиженной меланхолии?       Настя вздохнула и прилегла всем телом на скамейку, уставившись в белый потолок, до которого доставали разводы хлорки на стенах. Она ничего не могла сделать. Выходило, как тогда с тем страйкболистом на заброшке: она захотела выстрелить, а он прогнал её, всем видом показав, что она тут не нужна. Паршиво…       — Насть, ну ты совсем обнаглела уже! — раздался вдруг голос ВИ, только что вышедшей из библиотеки. — Кто тебе разрешил на скамейках лежать?       — Так она не сломается от этого.       — Какая разница, вставай живо! Дома — пожалуйста, лежи где угодно, а тут школа!       — Я в курсе, — съязвила Настя, но всё же подняла корпус, однако ноги свешивать не стала.       — Так, а Кропоткин что, ушёл, что ли?       — Ушёл.       — И вообще никого из парней не осталось?       — А вам что надо-то от них?       — Книжки потаскать надо. У меня там место освободилось, я думала с первого этажа перетащить те книжки, которые часто берут.       — Ну так это и я могу, — предложила Настя, отчего глаза ВИ недоумённо выпучились.       — Ну… вообще-то это не женское дело — тяжести таскать.       — Валентина Ивановна, а вам не кажется, что мужики сейчас пошли какие-то изнеженные? Вечно их приходится подолгу раскачивать, и почти никто уже просто так не помогает.       — Это ты, Настюш, верно подметила… Ладно, я пока, может, из учителей кого найду, а ты сбегай пока открой кабинет.       — Давайте, — Настя взяла у неё ключи и спустилась на первый этаж, к тому самому кабинету, где они сидели когда-то вместе с Верочкой, который у них отняли после её смерти. Парты там были теперь поставлены друг на друга в самом конце, а основную площадь занимали несколько стеллажей — не сказать, впрочем, чтобы они были прямо полностью забиты. От нечего делать Настя походила мимо них: в основном там были старые и несколько раз переклеенные учебники, пожелтевшие, никому не нужные книги, и только в углу стояла стопка новеньких — видимо, та, которую ВИ и хотела перенести себе. Настя достала какую-то потрёпанную книгу Лермонтова, тут же поморщившись от исходившего от неё запаха: она явно была не из тех людей, кто восхищался налётом старины на бумажных книгах. В этот момент в класс зашла библиотекарша вместе с ТН.       — Вот, Тафгиль Назарович, вот эту стопку перенести надо…       Настя поставила книгу на место и, прежде чем ТН принялся помогать, сказала:       — Слушайте… а не пора ли избавиться уже от всего этого старья?       — Да надо бы, Насть, но руки не доходят. Я одна не справлюсь, тут помощь нужна, а вас, сама понимаешь, сейчас еле-еле вытянешь. Никому ничего не надо…       — Ну, нам, например, надо. Нам нужен класс, где нас смогли бы закрыть на карантин.       — А это раньше ваш кабинет был, да? — уточнил ТН, оглядев комнату.       — Да. И, я думаю, если перебрать все книги здесь и в библиотеке и утилизировать всё ненужное, то как раз освободится много места.       — А стеллажи куда девать? — спросила ВИ с каким-то возмущением, хотя ей предлагали вроде бы неплохой план.       — По ходу разберёмся. Может оказаться, что вам так много стеллажей и не надо.       — Ага, только вот кто будет этим заниматься, — запричитала было ВИ, но ТН тут же прервал её:       — Так мой класс и будет. Нам ведь всем нужен кабинет, так что, я думаю, в добровольно-принудительном порядке созовём сюда всех. Сейчас как раз выходные будут — пусть сделают в это время хоть что-нибудь полезное. Настя, — он повернулся к ней, выглядев, однако, всё таким же расстроенным, как и прежде, — оповести тогда всех, хорошо?       — Будет сделано! — задорно заявила она, на мгновенье удивившись, как долго она не говорила уже таким тоном. Неужели жизнь снова начинала налаживаться?

***

      Кафешантан меж тем обуяла тяжёлая атмосфера. Посетителей было мало, и почему-то никто из них не был весёлым, не справлял никаких праздников, не женился и не поздравлял с днём рождения — только компания дальнобойщиков в самом углу противно гоготала, пересказывая друг другу нелепые истории из рейсов. Лицеисты поднялись на второй этаж, где их традиционный столик оказался занят какой-то молодой парой, выяснявшей отношения, и хотя они старались делать это потише, все подробности их личной жизни всё равно становились известны остальным гостям. В итоге Виноградский, Кропоткин, Марат и Геннадий решили разместиться за барной стойкой, поближе к Пионтковскому. Заказали напитки: колу, тархун и два чая соответственно — но совместное пребывание их как-то совсем не клеилось.       — Пиздец, — констатировал Виноградский тогда только, когда девушка из злосчастной парочки отошла в туалет. — Я теперь вообще нахуй не знаю, как жить и что делать.       — Надо дальше двигаться в любом случае, — пожал плечами Марат.       — Я просто не понимаю. Как так этот Столяров мог настолько откровенно, прямо в глаза пиздеть мне? Он знал, что я закладчика ищу, знал, что меня Николаич за это только так шпыняет — и ничто ему, блин, не помешало продолжать торговать. Всех, блин, вокруг пальца обвёл, бабок заработал и слинял…       — Ну, теперь-то он слиняет с большой вероятностью на зону, — усмехнулся Геннадий, — так что, наверное, это даже хорошо.       — Да чего хорошего-то, Ген? Тут дело в другом. Что человек, которому я доверял, которого корешем своим считал, оказался таким подонком!       — Так надо было доверять, но проверять.       — Блин, ты такой умный, я не могу! — Виноградский громко поставил руку на локоть и опёрся на неё головой. — Как будто всегда знаешь, как правильно поступать и как реагировать; так что же ты сам наркодилера не вычислил, на Пионта тут гнал, на Даньку?       — Не вижу в этом ничего такого, потому что, если херня происходит, подозревать надо всех.       — Ага, конечно. Тебе легко говорить, ты сам первым меня сдал, да так, что чуть кафешантан не прикрыли!       — К твоему сведению, я и сейчас собираюсь это сделать. А вы меня только отвлекли своей историей с наркотой, я вообще в неё вникать не планировал.       — А ты хотя бы что-нибудь планировал? — прикрикнул Виноградский. — Ты, блять, мэр лицея. И сейчас, подожди только, Николаич тебе тоже пиздюлей знатных отвесит.       — А кафешантан ты не закроешь, — добавил Пионтковский. — К тому же, мать Шишиморовой слилась уже, Кропоткина — тоже… так?       — Да, — подтвердил Кропоткин. — Она теперь, наоборот, гонит меня сюда работать. Ей деньги нужны.       — Ну и отлично, — Геннадий улыбнулся, постаравшись сделать это как можно более неожиданно. — Эти две истерички только мешали процессу. А у меня с кафешантаном личные счёты, так что не остановлюсь.       — Вот в этом и есть твой косяк, Ген, — закивал Виноградский, — что ты думаешь только о себе. Тебе никто нахуй не нужен, ты людей просто используешь.       — Да, всё так. И я считаю это абсолютно рациональным поведением.       — Всё равно, это неприкольно как-то, — сказал Марат.       — Мне лично просто замечательно.       — Не, всё, я выбываю нахуй, — Виноградский допил колу и со звоном поставил стакан. — Вы сейчас, блин, все против всех. Игорь оказался закладчиком, Жека с Лолой тусят у Орехова, ещё и Серёгу к себе переманили, а про тебя, Ген, я вообще молчу… Пиздец, короче, нет, я выбываю. Марат! Будешь вместо меня замом Гены?       — Э… Ну если ты серьёзно, то могу побыть, — быстро согласился тот.       — Если я ещё буду мэром, — добавил Геннадий. — А то все эти игрушки в самоуправление давно уже меня утомили.       — Я бы рассказал тебе за ответственность перед избирателями, но ты всё равно не поймёшь, — Виноградский поднялся из-за стойки. — Всё, бывайте, ребята. А я пошёл… к ЕГЭ готовиться надо.       — Хоть одна здравая мысль от тебя, — саркастически проводил его Геннадий, за что получил толчок в руку от Марата.

***

      Звук проворачивания ключей в замке долгие годы пугал Светлану. Она боялась даже стуков: тогда, в Казани, к ним нередко наведывались неприятели отца, выбивавшие долги вместе со входной дверью квартиры. Это шло по нарастающей. Сначала — относительно спокойные несколько лет у мамы с маленьким Искандером на руках, когда её мучили только бесконечные мамины упрёки в том, что она связалась с убийцей, покалечила себе всю жизнь и навлекла позор на семью. Светлана спорила с ней, защищая Айназара: она же с первых его дней в СИЗО обивала пороги всех учреждений, только бы ему смягчили приговор, носила передачки, писала письма по ночам, пряча их от мамы. Украла у неё деньги, чтобы им разрешили полноценное свидание, в ходе которого они и зачали ребёнка. Это была его идея и его желание — назвать сына Искандером. А мама настойчиво звала его Сашей и говорила, что надо бы скрыть вообще, кто его отец. Светлана не слушала и продолжала ждать Айназара, пока мама не выгнала её в его пустующую квартиру: дескать, я помогла Сашу до школьного возраста воспитать, дальше сама уже справляйся. Это был другой район Казани — и жизнь тоже началась как будто другая. Заметив признаки жизни в доме Айназара, его старые «друзья» стали потихоньку наведываться, резать дверь, оставлять записки… Светлана понимала: рано или поздно её найдут и заставят отвечать за долги мужа — пусть и гражданского, какая разница. Она связана с ним, значит, была в курсе всего, что он тут проворачивал. Прознали и о том, что у Айназара есть ребёнок. Пересилив себя, Светлана пришла к маме и попросила помочь всё-таки со сменой имени Искандеру — тогда же он стал Сашей и избавился от имени в графе «отец». Он переучился отзываться на новое имя и пошёл в школу уже, можно сказать, с новой личностью. А Светлана продолжила бояться: случалось так даже, что она до самого вечера засиживалась у соседки, а в саму квартиру возвращалась ночью, не включая света, чтобы никто не заподозрил, что там кто-то есть. Идеально скрывать, конечно, не получалось, и дверь периодически страдала от набегов неприятелей Айназара; Саше она рассказывала, что это вымогатели и они стучатся ко всем без разбору, поэтому, когда они приходят, нужно сидеть тихо и не двигаться.       Долго выдерживать такую жизнь она не смогла — и явилась снова к маме. Сказала, что хочет порвать с Айназаром и забыть его, как страшный сон, что никогда больше не будет ходить к нему. Мама поверила. Удачно сложилось ещё, что у неё за пару лет до этого появился новый муж, с которым они и уехали из Казани от греха подальше, оставив квартиру Светлане. Там задышалось гораздо свободнее, но память об Айназаре её не отпускала, а Саша всё настойчивее спрашивал, кто его папа, и в один день она решила отвезти его на встречу с ним в тюрьму. Тогда к нему обратились «Искандер», а он не понял; Светлане пришлось признаться, что его называют Сашей, и они вдвоём тогда здорово получили от Айназара. Саша после этого совсем ушёл в себя и, кажется, вовсе перестал доверять Светлане. А она была слишком занята на случайных работах, чтобы хоть как-то его обеспечить, потому времени на сына не оставалось, и она до сих пор считала, что они живут мирно. И так, в общем-то, и было. Пока не подошёл к концу срок Айназара.       Светлана ухватилась опять за него, как за долгожданное спасение, не подозревая, что это было её гибелью. Еле-еле, ценой регулярных и обширных побоев, она смогла отстоять новое имя Саши и объяснить, почему ей пришлось его сменить. Айназару также не понравилось, что она воспитала сына совсем не по канонам ислама — хотя она их и не знала; она обещала принять ислам ради брака, но он так и не состоялся из-за ареста Айназара. Сашу перевели в другую школу, с более традиционным национальным уклоном, а Айназар стал вещать о важности семьи и особенно отца, хотя сам со своей семьёй давным-давно уже не общался. Светлана всего раз виделась с его матерью, и та слёзно умоляла её спасти его, но потом разочаровалась, поняв, что невестка выбрала тонуть вместе с её сыном.       Разумеется, возвращение Айназара долго скрывать не удалось. Они переехали в его бедовую квартиру, так как он не хотел жить там же, где некогда жила противная ему тёща. Это очень быстро заметили — и пришли снова. Ломать дверь, выковыривать замки, кидать камни в окна (а это был всего лишь второй этаж). И Саше стало понятно, что приходят именно за ними. Тогда Светлана решилась обманом продать квартиру матери; та, конечно, взбесилась и поклялась навечно порвать все контакты с дочерью. Успокаивало только то, что долг был уплачен — но успокоило ненадолго. Потому что Айназар, не привыкший играть честно, и на тогдашней своей работе натворил много дел, так что снова весь район поднялся разыскивать его. Каким-то образом узнали про Сашу — и стали регулярно останавливать его на улице, бить и требовать ответить за грехи отца. Он, однако, не растерялся и прибился к ещё более «крутой» дворовой компании, которая проводила время в клубах, с выпивкой, кальянами и дикими танцами. Саша, надо сказать, очень скоро стал выглядеть несколько старше своих лет: в четырнадцать все легко верили, что ему как минимум шестнадцать, так что доступ к развлечениям ему никто особо не ограничивал.       Тогда Светлана стала во сто крат больше бояться звука квартирного замка: она никогда не знала, что последует за ним на этот раз. К ним вломятся недруги Айназара? Сам Айназар придёт разъярённый после работы и выпустит всю свою злость на неё? Саша вернётся пьяный и покалеченный? Или нагрянут стражи правопорядка за всё вышеперечисленное сразу: нарушение тишины в подъезде, дебоширство, плохое воспитание ребёнка?..       Замок был самым страшным звуком — но именно теперь, в просторной квартире в одном из первых яндских домов, он вдруг стал для неё долгожданным. Она вздрагивала от него не с опаской, а с нетерпением. Потому что он значил только одно — из школы прибежал Тафа, её верный пёсик, которого она хоть и держала на поводке, управляя его решениями, но всё же полагалась на него, как на поводыря, в надежде, что он спасёт её и Сашу. В воскресенье он отлучался зачем-то в ГГ, и Светлана не дождалась звука замка. Зато в понедельник он раздался как по расписанию — в пять вечера.       Она подскочила к двери, и тут же восторг её сменился тихой жалостью. Она давно это замечала, но теперь как будто увидела во всей полноте — пребывание в Яндске сильно измотало Тафгиля Назаровича. Особенно последние два-три месяца — он сильно похудел, зелёные глаза отяжелели, нижние веки опухли от недосыпа, совсем как у Пионтковского. И залысины на висках, кажется, уже почти добрались до макушки.       — Как они все меня замотали, ты не представляешь, — вздохнул он, проходя в гостиную.       — Может, поешь? — просеменила за ним Светлана. — Я приготовила как раз…       — Нет, ничего не хочется. Чай, может, только.       — С молоком?       — Разумеется.       Светлана быстренько исполнила его просьбу, хотя и внутренне ей было слегка неприятно: Айназар тоже всегда требовал у неё чай именно с молоком.       — Сегодня я оказался виноват в том, что у меня и моего класса нет кабинета, — продолжил рассказывать ТН. — Хотя я с Николаем Николаичем встретился даже уже после того, как он их кабинет переделал в, чёрт возьми, книгохранилище…       — Да у него вроде школа немаленькая, неужели правда места нет?       — Да мы решили уже. Настя, молодец, сагитировала всех это книгохранилище разобрать. Потому что, Свет, они там правда столько хлама хранят, это тихий ужас.       — Угу. Во всех смыслах, — она пристроилась у него на плече, и он накрыл ладонью её голову.       — Да я понимаю, что ему просто надо хоть на кого-то поругаться. Он всегда такой был, просто… это после того, что я его целый час в участке отмазывал? Клялся, что он замечательный человек, профессионал своего дела и действительно никак не мог узнать о том, чем занимается Игорь?       — Ты просто слишком хороший для них, правда.       — Да? Пока что, кажется, это замечаешь только ты, — ТН грустно усмехнулся. — Они думают, что я у Николаича школу отобрать хочу. Да разве защищал бы я его тогда?       — Ну, они же не знают, что там происходило, вот и выдумывают про тебя то, что им удобно.       — Ну и чёрт с ними. От них я, на самом деле, другого и не ожидал. Я переживаю больше, что, как оказалось, я и ученикам своим не особо-то нужен.       Светлана почти физически ощутила наползшую на него тень.       — Саша чего-то взбесился, что я тебе рассказала, — прошептала она обречённо.       — Снова пил?       — Нет, слава богу. Просто в себя весь ушёл, как… Ну, у него случалось уже такое. Я теперь боюсь, как бы он не стал от меня что-то утаивать.       — А есть опасения, что у него что-то не так?       — Я уже не знаю, что и думать, — горло Светланы сжалось. — Он очень нестабильный стал с тех пор… да как мы переехали сюда. То звереет прямо, то молчит подолгу и из комнаты не выходит.       — Думаешь, он до сих пор не адаптировался?       — Да вроде нормально всё у него, работа есть, друзья есть — правда, он ссорится с ними постоянно и очень переживает из-за этого.       — Ну, от этого мы его уберечь не можем, — ТН легонько погладил её по чёрным волосам, немного уже подрастрепавшимся и подрасплетённым сверху косичек. — Тут надо только дать ему понять, что ты всегда рядом. Что даже если все от него отвернутся, ты от него не отвернёшься никогда.       — Да. Я всегда буду рядом, — произнесла Светлана очень тихо и вкрадчиво.       — Да. Так и скажешь ему.       — Ну, я сейчас сказала это тебе, — она подняла на него взгляд. — Мне показалось, что тебе тоже надо их услышать, — ТН слегка смутился. — Нет, правда. Мне сегодня пришла мысль, что вы с ним немножко похожи. Да и мы с тобой тоже… Я тоже совсем одна, и ты стал для меня спасением. Поэтому я тоже тебя всегда спасу… когда ты будешь нуждаться в моей помощи.       — Спасибо, Свет, — еле слышно, одними губами произнёс ТН. — Ты правда всё, что у меня осталось.       Жёлтая лампочка в старой советской люстре коротко заискрилась и замигала, но продолжила светить, оттеняя неприветливый февральский мир за окном. Морозный воздух, что ТН принёс сюда с улицы, совсем растворился в тёплом молочно-травяном аромате, а затем и вовсе сменился приятным жаром, непреодолимым желанием, что пропитало всё тело и сконцентрировалось в интимном месте. Несколько месяцев терпеливого молчания наконец встретили свои ответы. Без слов они признались друг другу в любви и преданности, скрепив обещания теснейшей связью, прочно-прочно застегнувшей поводок — практически до добровольного удушения.

***

22 февраля 2017

      В абсолютно пустом лицее, помимо шипения радиоприёмника Иваныча, раздавался ещё только редкий топот и шелест страниц в конце длинного крыла первого этажа. Каким-то образом десятиклассники всё же согласились помочь рассортировать все школьные книги, однако нельзя было сказать, что совместное дело как-то объединило их. Часть пошла возиться в библиотеке, и что там, что в кабинете почти все работали молча, не обращая внимания на окружающих. Только Настя, на некоторое время отлучившаяся, вернулась с двумя банками энергетика и спросила:       — Кто-нибудь хочет? Там по акции два как один было.       Никто не ответил, и она пожала плечами и прошла к той стопке книг, которую разбирала, но тут к ней неуклюже подполз Кропоткин.       — Можно? — протянул он руку.       — Бери, — Настя положила в неё энергетик и отвернулась.       — Спасибо, — сказал Кропоткин, сделав вдох в конце, будто надеялся на продолжение фразы или собой, или Настей; однако она так и повисла незавершённой в воздухе.       Ко второй половине дня подтянулся Марат: он опять еле-еле сумел выехать из своего СНТ после ночного снегопада.       — Эх, как приятно в свой кабинет вернуться! — заявил он неестественно громко. — Ну что, какой тут фронт работ-то?       — Возьми вон тот стеллаж, где Потёмкин, — скомандовала Настя, чувствуя себя главной во всей этой затее, — а то он совсем медленно разбирает.       Потёмкин в ответ обиженно посмотрел на неё исподлобья, да так долго и пристально, что ей правда стало чуть-чуть неудобно.       — Ну, что тут у нас, — Марат подошёл к нему, заметно сбавив громкость голоса. — Учебник информатики 99-ого года? Да это ж почти антиквариат, уже коллекционерам продавать можно.       — Да, — кивнул Потёмкин. — Всё, что мы спишем, заберут немцы. И… на Блоху понесут потом.       Марат понимающе промычал и продолжил осматривать книжки, однако взгляд его несколько раз сам переводился на Потёмкина. Он выглядел как будто неживым: мягкое лицо застыло в безрадостном выражении, глазки так сильно накрывались белоснежными ресницами, будто готовились спать, а движения его правда были медленными и заторможенными.       — Эй, — шепнул Марат, тронув его за плечо, — чего это ты какой-то сегодня… странный.       — С Сежкой плохо всё, — ответил Потёмкин даже без обычного для него благоговейного волнения — так, будто это был просто факт.       — М… Что он, болеет всё ещё?       — Угу. И не пишет почти ничего. Заходит только рано утром, сегодня вот… — Потёмкин проверил быстренько ВК. — В 4:35. И потом целый день его нет, и я не могу… всё уже перепридумывал себе.       — Да спокойно, может, он спит просто. Он ж у тебя тот ещё соня.       — Может быть. Но я всё равно, знаешь… чувствую, что с ним что-то не так. Он после допроса вообще со мной почти не говорил, да и… сам понимаешь, ему тут всё стало напоминать о той осени.       — Какие мы нежные, — усмехнулся вдруг Геннадий, сидевший за соседним стеллажом.       — Да ты! — Потёмкин вздрогнул и запульнул в него книжкой. — Чего ты вечно лезешь!       — Пацаны, потише, а, — попросила Настя.       — Я всегда лезу, когда слышу что-то, что противоречит моим убеждениям и что я могу исправить, — Геннадий с самодовольной улыбочкой подполз к Потёмкину и Марату. — И в этом случае я вижу типичную психологию: человека погружают раз за разом в одну и ту же ситуацию, чтобы он в конце концов поступил в ней иначе, бросил ей вызов и вышел из неё.       — Не все могут быть такими сильными, — вздохнул Потёмкин.       — Правда, Ген, — вмешался вечный миротворец Марат. — Такое бывает, что большие потрясения не отпускают человека никак, как бы он ни старался. Вот у моего бати товарищ был… следователь, кстати. И раз вызвали его, говорят, самоубийство, к тем новым домам, что у больницы, они тогда недостроем очень долго стояли. Он приезжает — а оказывается, упал его сын. Там расследовали вроде, что просто несчастный случай, что он с пацанами гулял там и сорвался, но вот этот мой батин товарищ после этого к тем домам вообще приближаться не мог. Нервный стал; ему говорят, надо к врачу идти, невропатологу там, а он говорит, что больница возле тех домов, и он туда идти не может. Короче, в итоге уехал он совсем из Яндска. Не выдержал.       — Ну, я не отрицаю, что такое может быть, но это поведение очень слабого человека, — Геннадий продолжил стоять на своём. — А я вот, знаете, что думаю по поводу Леденцова? — он загадочно переплёл пальцы, поднеся их к подбородку. — Вам не приходило в голову, что он мог начать играть в «Синего кита»?       — Что? — глазки Потёмкина испуганно распахнулись, и он замер с книгой в руках.       — Да брось ты, Ген, — отмахнулся Марат. — Давно все уже знают, что это фэйк.       — Может, и фэйк, но это не запрещает никому создать по приколу «группу смерти» и поиграть в куратора. А отдельные нестабильные личности очень легко могут на это повестись…       — Ген, не нагнетай. А то Вадима и так сейчас удар хватит.       — Я высказываю предположение, и оно, на мой взгляд, очень правдоподобное. Ты ведь, — Геннадий обернулся к бледнющему Потёмкину, — говорил, что Леденцов заходит рано утром? В районе четырёх утра — ничего не напоминает? Разбуди меня в 4:20…       — Нет, этого не может быть, — на одном дыхании произнёс Потёмкин.       — Ну смотри. Если это происходит регулярно, то он вполне может вставать именно в это время, чтобы выполнять задания куратора.       — Ген, не смешно уже, правда, — поморщился Марат.       — А я и не шучу. Такое ведь правда возможно.       — А что… — еле-еле шепнул Потёмкин. — Что их заставляют делать?       — Резаться, — невозмутимо ответил Геннадий, и по телу Потёмкина прошла резкая заметная дрожь. — Спокойно, мы все уже знаем, что он у тебя режется, руки его видели. Ну, а в конце… добровольное лишение себя жизни.       — Да нет, да не может этого быть! — голос Потёмкина сорвался, и он, испугавшись, как бы ему не расплакаться, выбежал из кабинета. Марат вслед кричал ему что-то вроде как успокаивающее и ругал Геннадия, но Потёмкин не слышал уже. Противная хлорка пропитала все стены в коридорах, отчего там стало совсем невыносимо находиться, и Потёмкин в поисках свежего воздуха пошёл в раздевалку. Приоткрыл окно, за которым начали сгущаться ранние сумерки, и вцепился пальцами в подоконник — в тот самый подоконник, у которого они так много времени проводили с Леденцовым. Воображение рисовало страшные картины: будто Леденцов крохотным комочком погружался на дно, в тёмную пучину, и вокруг него сновали молчаливые киты, на которых он взирал с аномальным восхищением, а голубенькие волосы его медленно покачивались, сливаясь с морем, будто жухлые водоросли.       — Это неправда, — прошипел сам себе Потёмкин и тут же понял, насколько же неубедительно для самого себя прозвучал.       — О, Бау, — раздался позади острый железный голос, тут же выведший Потёмкина из забытья. Он резко оглянулся: в их сектор зашёл Шваб. Сегодня он был один.       — Привет, — он слабо пожал ему руку.       — Сейчас Алекс с Анкой подтянутся, будем забирать, что вы нам оставили, — беззаботно продолжил Шваб. — Много, кстати, успели разобрать?       — Не знаю, — вздохнул Потёмкин. — Наверное, мало.       — Ты чего? — Шваб присел возле него на подоконник. — Что-то с Тоте?       — Не называй его так, не надо. Он… жив.       — Что, он настолько сильно болеет? — прищурился Шваб. — Слушай… а ты не собираешься к нему на днях?       — Была бы моя воля, я бы проводил у него все дни напролёт, но он сам меня не пускает… Мы почти не говорим.       — Хм… Ну, может, если ты заявишься со всякими полезными для здоровья гостинцами, то он пустит? Я как раз от муттер могу кое-то передать. И Алекс с Анкой…       — Правда? — Потёмкин оживился, тряхнув кудряшками. Точно, как он не додумался до этого сам! Это и поддержит тело Леденцова, усиленно борющееся с болезнью, и напомнит, что у него есть много людей, переживающих за него. Он ведь уже не тот потерянный одинокий мальчик, что сидел угрюмо за последней партой и чувствовал себя глубоко ненужным — он теперь гораздо крепче стоял ножками в этом мире.

***

23 февраля 2017

      Потёмкин хотел сначала сделать свой визит сюрпризом, но быстро передумал и всё же предупредил Леденцова: вдруг тот испугается! И это оказалось гораздо лучшим решением, потому что Леденцов скинул список лекарств, которые прописала врач, приходившая к нему на дом. Так что Потёмкин нагрузился не только гостинцами, но и всевозможными каплями, спреями, таблетками, сиропами — почти как в долгое-долгое путешествие.       Леденцов открыл дверь ему сам — в нежно-голубой масочке, закрывавшей нижнюю половину его лица.       — Хорошо, что это ты, а не кто-то другой, — пробурчал он совсем неразборчиво из-за сетчатой тканевой преграды на пути голоса. — А то я попробовал её с очками носить, это невозможно, они запотевают сразу…       Потёмкин, как его увидел, такого всего худенького и болезненного, сразу потянулся обнять его — однако он отстранился.       — Не надо. Я боюсь, что ты заразишься.       — Не заражусь, — Потёмкин пересилил его и всё же прижал к себе. — У меня иммунитет знаешь какой? Ему вообще всё нипочём!       — Ты, получается, и в квартиру хочешь пройти? — пробубнил Леденцов ему в грудь.       — Конечно! У меня же столько подарков для тебя!       — Подарков? — Леденцов отпрянул то ли с недоумением, то ли с предвкушением — по одному только способному что-либо выражать глазу нельзя было так точно определить, что он ощущал.       — Угу, — довольно улыбнулся Потёмкин. — Так что пойдём, будешь помогать разбирать!       Леденцов пропустил его на кухню, всё такую же возмутительно пустую. Опять Янина укатила с Иерофантом в какую-то духовно-просветляющую поездку, оставив Леденцова без должного запаса еды! Потёмкин аж разозлился и сразу принялся исправлять ситуацию.       — Так, вот это лекарства, которые ты писал, — достал он из рюкзака лежавший сверху пакетик из аптеки. Леденцов благодарственно кивнул. — А это мы все для тебя насобирали, смотри! Чай от Тафгиля Назаровича, он сказал, что благотворно на горло воздействует! Мёд от Дмитрия Вадимовича — ему какой-то знакомый краевед из Башкирии передавал, он знаешь как иммунитет повышает! Это фрау Шваб тебе набрала заготовочек своих, у них много лишних осталось… Это от Анки — кисель из шиповника и клюквы, тоже очень полезный! Так, а это апельсины — это герр Лихтштайнер с юга привёз!       Леденцов исступлённо сидел, и глаза его по мере заполнения стола, казалось, становились всё шире, и даже за маской можно было заметить его кроткую, но сияющую улыбку.       — Ох… Ну а это я тебе купил, — Потёмкин водрузил на стул громоздкий пакет из продуктового. — Я бы тоже своё передал, да я всё, что было из Берёзовки, съел уже, — он виновато засмеялся. — Зато я нашёл очень хорошее клубничное варенье, совсем как домашнее…       Леденцов не выдержал, сорвался со стула и обхватил Потёмкина, сильно сжав пальцами его жировые валики в районе поясницы.       — Спасибо, — пробормотал он, зарываясь лицом ему в грудь.       — Не за что, — Потёмкин потрепал его по взлохмаченным волосам. — Выздоравливай, звёздочкин, — Леденцов с усмешкой кашлянул.       В душе Потёмкина тягучим мёдом разливалось счастье, однако этой сладости недостаточно было, чтобы полностью скрыть навязчивую тревогу. С первого же шага внутрь квартиры Потёмкин начал пристально анализировать. Пока что ни Леденцов, ни окружающая обстановка ничего не выдавали — и всё же полностью успокоиться он не мог. Когда они с Леденцовым отпустили друг друга, он попытался ненавязчиво приподнять рукава его домашней толстовки. Тот, видимо, заметил это и резко, обиженно одёрнул руки.       — Чего ты туда лезешь, — нахмурился он, отвернувшись и занавесив глаз волосами.       — Сежк, я… — такое его поведение лишь ещё больше разволновало Потёмкина. — Не злись. Я просто правда очень переживаю… ну, в конце концов, ты сам даёшь мне повод! — он слегка сдвинул бровки к переносице. — Если там ничего нет, то так и покажи и не отнекивайся!       Леденцов нехотя глянул на него краем глаза, но рукава всё-таки закатал и демонстративно развернул руки предплечьями наружу. Вроде бы картина оставалась такой же, как в тот день в медпункте. Татуировки он продолжал заматывать бинтами. Одна только длинная красная полосочка ближе к большому пальцу смутила Потёмкина.       — Вот эта не новая? — ткнул он в неё пальцем.       — Это я случайно ножом, когда хлеб резал, — насупившись, произнёс Леденцов.       — А, — Потёмкин облегчённо вздохнул и расправил рукава. — Вот видишь, какой ты молодец! Мало того, что не калечишь себя больше, ещё и готовить стал понемножку, — он одобрительно погладил его по голове, и Леденцов от этого заметно растаял.       — Ты… извини, — потупил он взгляд. — Ну… ты сам знаешь, что мне это не нравится, когда ты так делаешь… Хотя за то, что ты принёс мне, я должен был бы… кгхм.       — Всё хорошо, — заботливо улыбнулся Потёмкин, избавив Леденцова от необходимости закончить фразу.       — Угу, — тот кивнул. — Знаешь… я леки, наверное, к себе в комнату отнесу. А то мне иногда очень лень за ними идти.       — Давай!       Они прошли в комнатку Леденцова, и даже на таком коротком, в пару шагов, пути спокойствие Потёмкина успело рассеяться: на обувной этажерке он заметил вдруг открытую швейную коробочку с кучей раскиданных внутри иголок. Он сразу испугался: что если Леденцов теперь использовал их вместо лезвий? И повреждал теперь уже не руки, а, например, ноги?       — Сежк, а это… — начал он и тут же замолк: не дай бог он сейчас опять на него обидится!       — Что? — Леденцов всё же обернулся.       — Ну, это… коробочка…       — А, — он быстро закрыл её. — Это у мамы перед отъездом пуговица оторвалась, она просила принести её, чтобы пришить, — и он, громко шмыгнув, вернул коробочку в мамину комнату. — Ты… извини. Я знаю, что перед приходом гостей надо убираться, но я сейчас что-то… совсем расклеенный…       — Да что ты, Сежка! Я просто испугался, вдруг ты заденешь, они рассыпятся и ты поранишься!       Леденцов промычал что-то и открыл дверь своей комнаты. О, забытая швейная коробочка действительно показалась мелочью по сравнению с тем беспорядком, что царил там. На столе и на полу валялись пластиковые пакеты, использованные упаковки из-под доширака, перепачканные соплями салфетки в поразительно огромном количестве, а весь подоконник был в горелых спичках, и от него несло тяжёлым запахом ладана. Леденцов как будто сам забыл, что комната у него выглядела настолько нелицеприятно, так что смутился слишком поздно, когда Потёмкин уже зашёл. И замолчал: не выгонять же его было…       — О-ой… — протянул Потёмкин, строго уперев руки в бочка. — Нет, ну это совсем не годится! Давай сейчас приберёмся здесь.       — Не надо, — поморщился Леденцов, заталкивая пакетик с лекарствами в угол стола. — Ты же в гостях у меня, зачем тебе убираться…       — А что мне, оставлять тебя в этом беспорядке? Ну уж нет! Для того, чтобы скорее выздороветь, нужна, кстати, чистота и свежий воздух! — Потёмкин зашагал к окну и по-хозяйски открыл его. — Пусть проветрится.       — Да ну тебя, — Леденцов забился под подоконник.       — А ну вылазь! — улыбнувшись, потребовал Потёмкин. — Ну, это же совсем не сложно; мы просто соберём весь мусор, и я его вынесу! Тебе зато знаешь как дышать легче станет?       Леденцов угрюмо молчал, и Потёмкин, дабы не терять времени, стал сгребать в руку оставленные на подоконнике спички, открывая вид на маленькие золочёные иконы. Они что-то так умилили его, вкупе с ароматом ладана, источником которого, видимо, была голубая лампадка, в которой барахтался фитилёк.       — Зажигаешь? — мягко спросил он. — Приятно пахнет очень.       Леденцов выбрался из своего убежища и, похлопав глазами, перекувыркнулся так, что оказался напротив подоконника и опёрся на него руками.       — Меня что-то тянет прямо последнее время, не знаю, — вздохнул он. — Особенно рано-рано утром, когда тихо ещё совсем. Зажигаю и представляю, что я в монастыре, — он обречённо уткнулся лицом в руки.       — Рановато тебе ещё уходить в монастырь, — Потёмкин пристроился чуть позади, положив руки ему на плечи. — У тебя в этом мире знаешь ещё сколько дел есть?.. Мы все тебя ждём. Чтобы ты выздоровел и вернулся.       — Да это я так, — Леденцов чуть приподнял голову. — Тоскливо просто. Вроде смотрю на них — а ничего не чувствую. Никакой любви. Словно я провинился в чём-то. И никак не могу узнать, в чём.       — Сежка, — Потёмкин осторожно прильнул щекой к его виску, — я, конечно, не разбираюсь в этих делах… Но мне кажется, что, чтобы почувствовать любовь, тебе нужно сначала поверить, что тебя могут любить. Бог — он ведь всех любит, правда?       — Всех. Только я ощущаю себя самым-самым недостойным.       — Почему?       — Не знаю.       — Ты очень достоин, Сежка, ты очень хороший, правда, — Потёмкин слегка потёрся щекой. — Но иногда тебе надо сделать первый шажочек. Начни заботиться о себе — и ты почувствуешь, что тебе стало лучше. А то что ты? Без шапки ходишь, питаешься кое-как, даже свою комнатку, своё гнёздышко убирать отказываешься! Разве так Бог может понять, что ты ценишь то, что он тебе дарит?       — Неправда, я очень ценю, — пробубнил Леденцов. — Я за тебя Его каждый день благодарю. Что Он позволил нам встретиться.       — Правда? — внутри Потёмкина что-то благоговейно дрогнуло. Он давно знал, что Леденцов очень дорожит им, но почему-то каждое хотя бы даже самое маленькое подтверждение этого заставляло его трепетать. Леденцов же повернулся и, увидев его восхищённую мордашку, произнёс:       — М… извини. Я забыл, что ты всегда прав и желаешь мне только хорошее. Давай убираться.       Потёмкин только широко-широко улыбнулся и закивал.