#39

25 февраля 2017

      В начальной школе карантин не ощущался чем-то необычным: все и так сидели по своим кабинетам, мастерили под руководством многофункциональной учительницы розочки из бумаги, чтобы поздравить девочек с восьмым марта, и единственная разница была лишь в том, что никого особо не выпускали в коридоры, так что всякие гиперактивные ребята играли в салки прямо в проходах между партами. Теперь же школа начинала с самого порога давить атмосферой вымученной изоляции: Иваныч в маске при входе за решёткой раздевалки, непривычно пустой холл, длинный тёмный коридор, пропахший хлоркой, где в конце находился теперь кабинет 10А — их личный кабинет, который они так жаждали вернуть, но который вместо уютного уголочка стал теперь казаться тесной клеткой. Окнами он упирался в деревья и сорняки, укрытые снегом и отделявшие здание лицея от забора котельной, и из-за этого плюс расположения на первом этаже здесь гораздо дольше сохранялась темнота. Трубчатые лампы светили как-то по-больничному, слегка мигающим белым светом — и обстановка правда походила на палату, куда без разбора сбагрили людей с самыми разными болезнями, которые были ещё и бесконечно недовольны присутствием друг друга.       Мила тосковала, что ей не с кем больше было обсуждать привычные лёгкие темы — а сидевшая позади Еля ей в подруги совсем не годилась, ибо, казалось, ничего, кроме своего аниме, в жизни не замечала. А ещё часто ставила телефон, включала фронтальную камеру и записывала блоги и сторис — вполголоса, конечно, но всё равно бесило. Ульяна изо всех сил старалась не попасть ей на видео, психовала, если это случалось, и в конечном итоге ТН предложил им поменяться местами.       Настя восседала гордо спереди, не оборачиваясь даже к остальному классу; она сперва очень хвалила себя за то, что помогла вернуть им кабинет, но как будто забыла, что сидеть в нём ей придётся с ненавистными ей людьми. Она всё время отпрашивалась выйти и дольше всех задерживалась в столовой, куда 10А и одиннадцатые классы выпускали в начале четвёртого урока. К чему была такая мера — неясно, ведь все ученики так или иначе перемешивались в начале и в конце дня в раздевалках.       Пионтковский сумел найти в списанных книжках какие-то даже интересные и не отрывался теперь от них, способствуя тому, чтобы в кабинете всё ещё оставался запах старой выцветшей бумаги. Кропоткину снова не повезло заразиться, и одного дня бесконечных шмыгов и всхлипов хватило, чтобы на следующий он решил остаться дома до полного выздоровления. Марат боялся, что Потёмкин снова, как и год назад, будет донимать его своими переживаниями из-за отсутствия Леденцова, — однако тот сидел молча, даже на уроках еле-еле выдавливая из себя слова.       Геннадий, понятное дело, не застал того времени, когда они сидели в этом же кабинете гораздо большим составом и в гораздо более дружелюбной атмосфере, устраивая классные часы и чаепития. Он и в Питере к своим одноклассникам не привязывался, считая себя выше этого. Поэтому ему было непонятно такое почти траурное состояние окружающих — но, тем не менее, в него оно всё же немного просачивалось. Дома у него тоже стало резко пусто: отец после работы мчал к маме в роддом, а тётя Полина пропадала там почти сутками, и все с нетерпением ожидали появления на свет малышки, совершенно забыв о Геннадии. В квартире уже стояла кроватка, об которую Геннадий постоянно спотыкался, проходя на кухню, и все носились с розовыми пелёночками, носочками, подгузниками — аж противно. В субботу тётя Полина написала ему, что у мамы отошли воды, и приглашала в роддом, но Геннадию вовсе не хотелось присутствовать на слезливо-сопливом моменте родов. В пустом доме тоже было как-то некомфортно — и он от нечего делать решил съездить к Марату. Тот снова устроил себе вечер просмотра «Криминальной России», и Геннадий невольно присоединился и смотрел даже с весьма пристальным вниманием.       — Всё же закончилось, — сказал ему Марат. — Сейчас Игоря растрясут; может, он сдаст им хозяев своих…       — Да ничего, походу, не закончилось. Наоборот, только начинается всё.       Марат недоумённо глянул на Геннадия, и тот продолжил:       — Меня Виноградский, блин, совсем со своей наркотой со следа сбил. Как будто мне не пофиг, что у вас тут с ней творится! Мне Михал-Иваныча надо найти.       — Я говорил, что он, скорее всего, по-настоящему умер, — почесал голову Марат. — Да и как может всем известный криминальный авторитет столько лет сидеть в том же городе, и чтобы никто из старых врагов не нашёл и не кокнул его?       — Не знаю. Ну, может, не все ведь тут остались, многие уехали, новые жители приехали, вот и позабылось, кто такой Михал-Иваныч, как он выглядит и вообще… В конце концов, кафешантан же как-то смог отмыться от репутации базы бандитов, и посетителей у него хоть отбавляй.       — У нас всё немного не так работает… У нас, понимаешь, особо выбора-то нет. В каждом месте что-то было, где-то бандиты заседали, где-то убивали, от этого, считай, весь город пострадал. Но не сносить же его из-за этого и не строить заново, правда? Вот мы и ходим в кафешантан тот же, «Конницу». И про Михал-Иваныча знают тут довольно многие, хотя для тех, кто не так давно приехал, он правда почти никто.       — Я бы тоже хотел, чтоб он был для меня никем, — неприятно оскалился Геннадий. — Но он давний враг моей семьи, его люди убили моего деда и чморили моего отца — и он, узнав, что мы возвращаемся, решил нас уничтожить.       — М, хорошие перемены, — Марат вдруг ухмыльнулся. — Ты уже говоришь о семье как о чём-то… ну, типа важном для тебя.       — Важном для меня? — Геннадий прищурился, словно рассматривая запись своей предыдущей речи в попытке понять, откуда Марат выудил такую мысль. — Вовсе нет. Я к семье ничего, кроме отвращения, не испытываю, и мне противно, что меня мало того что привезли в какую-то дыру, так ещё и в дыру, в которой я связан с её криминальным прошлым и меня может замочить бандит.       — Н-да, видимо, детективы вызывают у тебя паранойю… — Марат отвёл взгляд в потолок, и тут в комнату постучала его мама.       — Мальчики! Что-то вы долго тут сидите, вот, я вам сок принесла!       — О, спасибо! — Марат подбежал и взял у неё два стакана с прозрачно-янтарным соком; Геннадий недоверчиво принюхался.       — Яблочный, что ли?       — Ага! — весело заявила мама Марата. — Ещё и домашний, из наших собственных яблок!       — Терпеть не могу яблоки, — процедил Геннадий с ухмылкой. — Я лучше пойду сделаю себе чай.       — Да? Ну, хорошо, — она, видимо, не очень сильно расстроилась. — Пойдём я покажу, где кухня.       — Всё-таки ты странный, — сказал ему вслед Марат. — Как это можно вообще — не любить яблоки?..       Очень просто, когда у твоего подъезда растёт отравленная яблоня, которая однажды слишком сильно и настойчиво пожала тебе руку — настолько, что проникла почти внутрь тебя, подумал Геннадий.       Когда он вернулся с кружкой чая, телефон его завибрировал. Он без особого интереса глянул, что там; тётя Полина писала, что мама родила. Странно — он был уверен, что при этой новости у него ничего не дрогнет, но ему вдруг сделалось неспокойно. В семье Кавелиных стало на одного члена больше — значит, и целей Михал-Иваныча тоже. У него самого убили младшего брата, так что вряд ли он в ответ пожалеет ребёнка. К тому же, маленькие девочки — самые удобные жертвы; это он из криминальной хроники хорошо уяснил. Нет, теперь нельзя было на всякую дрянь отвлекаться. Нужно было как можно скорее избавляться от Михал-Иваныча.

***

27 февраля 2017

      Пионтковского обычно как-то не очень привлекали цифры. Он слыл больше тем, кто мог так витиевато сплести неоднозначные слова, приправив их внушающим доверие бархатным голосом, что все мгновенно убеждались в их истинности. И школа его прежняя наседала больше на историю, искусство, так что он волей-неволей учил огромные пласты информации по этим темам, стараясь вникнуть в их логику и подчас не находя её. Однако сейчас, решая уже неведомое по счёту однотипное задание на уроке алгебры, он по-настоящему восхищался. Числа — твёрдые, холодные, значащие только себя и больше ничто, буквы переменных — анонимные, безликие; все они строго подчинялись математическим законам, не зависели от смены режима или чьего-то настроения. Это выглядело красиво.       Ещё во время разбора книгохранилища Пионтковский, во-первых, убедился, что библиотекарша таскала туда вообще всё, что ей удалось достать, а во-вторых, нашёл среди этой тонны неликвидных книжек кое-что для себя. Его привлекло название — «Научная организация труда». Он ведь и сам частенько задумывался о том, как ему довести ту же работу в кафешантане до идеала. Он открыл книжу, едва ли ожидая чего-то серьёзного — и плотно погрузился в новый мир, полный точности, контроля и дисциплины. Оказалось, на заре существования СССР в нём проводили исследования того, как можно повысить производительность человека, и доходили в этих исследованиях до самой настоящей фанатичности: определяли наилучшую траекторию движения руки для осуществления элементарной трудовой операции и разрабатывали целую систему обучения рабочих именно такому движению. Поразительная дотошность. Они хотели даже вывести идеальное положение для отдыха, где расслаблялись бы определённые мышцы. И миром душных коптящих заводов и необразованных пролетариев они вовсе не ограничивались — люди самых разных должностей и профессий старались наилучшим образом организовать своё время, фиксируя свои занятия в течение дня почти что поминутно и анализируя потом, что можно исправить в распорядке дня, недели, месяца…       Кто-то спросил бы: а где же тут было место для спонтанных занятий, разговоров, переживаний? А Пионтковский бы окинул вопрошающего томным бессонным взглядом и спросил в ответ: а много ли хорошего приносит это спонтанное? Он просмотрел свою жизнь и убедился, что она пошла под откос именно тогда, когда утратила стабильность, а сам Пионтковский стал всё больше поддаваться эмоциям. Кафешантан закрылся — он ударился в нестабильную и непредсказуемую темку с вейпами, где особо ничего не заработал. Пытался выведать что-то про Настю, добиться встречи с ней — и сыпался на первых же непродуманных диалогах, бросал всё при первой неудаче, переживая и обмусоливая её слишком долго. Действовал бы он точнее, Настя давным-давно была бы его — вот только теперь ему и это было не надо. Комедчиков был прав, когда говорил ему, что любовь не должна парализовывать; он вообще, походу, совершенно правильно в неё не верил, сводя лишь к экономической выгоде браков и физическому удовлетворению во время секса.       Нужно было отбрасывать все сантименты. Пионтковский, в конце концов, даже с сестричкой Марьянова чувствовал себя вполне неплохо; а пролетел тогда именно с тем, что на эмоциях назвал её Настей. Да взять хотя бы то, что он вечно напивался и изливал маме всё, что его тревожило! Какой-то очень странный пункт в обслуживании машины, ещё и с кучей побочных действий. Ведь если бы он не рассказал маме про Игоря, дело удалось бы замять. Игорь, конечно, был идиотом и обманщиком — но сейчас, когда первоначальный шок немного отпустил Пионтковского, он даже в чём-то понимал его. Игорю нужно было как-то вертеться в этой жизни; ведь ни Ульяна, ни какая-нибудь другая девчонка даже не глянула бы на него, если бы он признался, что живёт в нищем гетто, а родители его едва сводят концы с концами. Пионтковский, по сути, делал то же самое: скрывал ото всех своего отца и специально петлял по Урманке как можно заковыристее, чтобы никто не узнал, что он живёт в убогих двухэтажных бараках…       — Так, — вывел его из навязчивых мыслей строгий голос Галины Семёновны, сидевшей за компьютером и пытавшейся привыкнуть, что список учеников будет теперь перед ней только в электронном виде. — Кто у нас дальше к доске пойдёт? Давайте… Леденцов.       — Так его нет, — тут же отозвалась Мила.       — Да? Что-то я не отметила… А долго его что-то нет, получается…       — И долго ещё не будет, — вздохнул Потёмкин. — Его в больницу положили.       — Как, опять?! — опешила ГС, вспомнив, вероятно, как Леденцов год назад три месяца проторчал в психушке.       — М… у него грипп, — поправил её Потёмкин, слегка поморщившись.       — А… Н-да, ситуация сейчас с гриппом страшная, у меня в классе вот трое ребят болеют, но пока дома лечатся.       — А не знаете, — спросила вдруг Еля, — это правда, что Комарову из 9А на скорой увезли?       — Хм, ну, я сегодня Татьяну Фёдоровну ещё не видела… — поджала губы ГС.       — Говорят, что у неё пневмония тяжёлая и к аппарату подключать будут, — добавил Марат.       — Ой, ну, страсти какие! Пусть Господь убережёт девочку… — ГС снова перечитала невнушительный список учеников на экране. — Так, ну что, мне по второму кругу вас опрашивать? И так вас мало, болеют ещё… Шишиморова-то придёт или нет, никто не знает?       — А ей сейчас не до школы, — хмыкнула Мила. — Она в полиции торчит.       Однако сразу после её слов в дверь кабинета застучали.       — Извините, Галина Семёновна, можно?       Голос точно принадлежал Ульяне, а вот девушка, заглянувшая в класс, совсем не была на неё похожа. Длинные чёрные волосы, с которыми она ходила чуть ли не с детсада, были безжалостно отрезаны до основания шеи и отливали баклажановым. Правую часть их она убрала за ухо, левую — оставила свободно спадать на лицо. Вместо узких прямоугольных очков на ней были теперь новые — лёгкие, закруглённой формы, с тоненькой серебристой оправой. Одежду она, похоже, сменить пока не успела и была в той же клетчатой чёрно-белой юбке и чёрном лонгсливе, что часто надевала раньше, но на шее красовался ажурный чокер из чёрной проволоки — такие в обилии продавали на яндском рынке.       — Батюшки, Шишиморова! — ГС едва не схватилась за сердце. — Ты что с собой соорудила-то?       — Кризис самовыражения, — усмехнулся Геннадий.       — Ой, посмотрите, мужчинка высказался, — хмыкнула в ответ Ульяна.       — Прикольно, — язвительно отозвалась Мила, — значит, пока мы тут взаперти за алгеброй сидим, наша отличница ходит по крутым салонам и марафет наводит.       — К твоему сведению, вчера было воскресенье, когда я спокойно могла всё успеть. Так что подкол не засчитан, сорри.       — Так, ребята, — ГС постучала пальцем по столу, — шуметь прекращаем. Шишиморова, ты садись, конечно… Ну, а в самом деле-то, где ты была?       — В полиции, — Ульяна невозмутимо прошла к своей парте.       — А… Ну, готовься тогда отвечать. А то я твоих одноклассников всех опросила уже.       — А нам в любом случае по второму кругу страдать придётся, — шутливо заметил Марат.       — Ну, а что делать? — ГС развела руками. — Класс-то у вас, честное слово, совсем прямо маленький…

***

      Такой маленький, что, наверное, правда было бы проще весь его вышвырнуть, чтобы отмыться от принесённого им позора — такая мысль всё чаще теперь приходила в голову НН. Он никогда не был сердобольным — наоборот, предельно прагматичным; если ученик при поступлении заявленному уровню не соответствовал, то как бы вся родня его ему ни плакалась, он всё равно отказывал. Вот один раз только он сделал исключение для Веры Андреевны, когда она на стадии формирования тогда ещё 5А, будущего «урманского» класса, попросила взять Игоря Столярова, с мамой которого училась вместе в школе. Как она божилась, что сейчас перевоспитает его полностью, что он будет одни пятёрки приносить! НН согласился лишь потому, что до этого Верочка выпустила действительно успешный класс. Решил дать ей шанс — и что в итоге? Этот же Игорь Столяров и погубил его, и теперь даже поругаться на Верочку нельзя было, ведь на мёртвых всё-таки как-то неприлично…       Бесполезных и бедовых личностей, конечно, хватало и в других классах, и среди преподавательского состава, но впечатление от выходок 10А как будто перекрывало недостатки остальных в глазах НН. К ним он испытывал особое омерзение и всё больше понимал, что никого из них уже не хочет видеть в своей школе. Даже Ульяну — после того-то, как она кинула его в его же день рождения, не поехав на второй этап региона! Что ему было после этого, ждать возвращения Марьянова, который тут же все показатели поднимет вверх? Да НН уже почти стопроцентно был уверен, что Марьянов сам к нему после Италии не вернётся. К тому же, он слышал, что родители его, и так люди состоятельные, за прошедшее время ещё больше поднялись на своём мебельном магазине, так что вполне могли уже рассматривать переезд куда-нибудь.       Короче говоря, проблемы накапливались, письма из министерства с приказами и выражениями обеспокоенности — тоже, и всё это надо было разгребать с холодной головой. На четвёртой перемене, после химии у 10А, он пошёл к 9А — классу ТФ, у которой как раз хотел кое-что уточнить. Однако в кабинете её не оказалось.       — Она к библи… к Валентине Ивановне пошла, — объяснили дети.       Хорошо, НН тоже пошёл к Валентине Ивановне. У её пятиклашек на этом карантине была самая уютная атмосфера — сидели себе в тихой и тёплой библиотеке в окружении книг и цветочков. Когда НН зашёл, учительницы болтали у комода с читательскими билетами, а двое ребят рисовали плакат «Наркотики — это зло! Выбери жизнь без наркотиков».       — Что, снова? — недовольно простонал НН. — Тогда же ещё рисовали, можно было достать и повесить.       — Николай Николаич, ну я же не знала, что его надо будет сохранить, — сказала ВИ. — Мы его тогда разрезали и напечатали с обратной стороны сценарий к восьмому марта.       — Сэкономили бумагу, — добавила ТФ.       — Да, да… — НН прилизал волосы назад. — Да, про восьмое марта я как раз и хотел поговорить. Мы успеем подготовить его? Ну, если к концу недели выйдет рекомендация снять карантин?       — Хм… — ТФ на минуту призадумалась. — Думаю, сможем. У меня вообще-то много кто вроде изъявлял желание выступить…       — Вот займитесь этим вопросом, Татьяна Фёдоровна. Министерство написало, что пошлёт к нам комиссию на ближайший праздник: посмотрят, как тут у нас, чёрт возьми, формируется настроение учеников.       — А их не смутит, — вмешалась ВИ, — что праздник будет подготовлен на карантине, что как бы предполагает его нарушение?       НН протяжно вздохнул.       — Так… Тогда придётся, скорее всего, восьмое марта отменить.       — Николай Николаич, ну дети ведь хотят!       — Я тоже хочу! — прикрикнул он. — Хочу, чтобы в моей школе было спокойно, чтобы комиссия ни к чему не придиралась. Мне, сами знаете, ваши выходки очень дорого выходят.       — Правда, Тань, — шепнула ВИ. — Ну, посидят просто, отметят каждый в своём классе; а выступить и на будущий год можно!       — Так-то оно так…       — И Генка этот только рад будет. Потому что помощник из него никудышный.       — Правда, Николай Николаич. Кавелин мэрию совсем забросил, и мы уже не знаем, как на него повлиять.       — Я не понимаю, вы издеваетесь надо мной, что ли? — рявкнул НН. — У меня и так проблем выше крыши, а вы… не можете повлиять! Может, тогда стоит усомниться в вашей педагогической компетенции?       — А… Татьяна Фёдоровна имела в виду, что вы для Гены единственный авторитет в этой школе.       — И это совершенно логично! Потому что вас и я пока не вижу причины уважать.       — Поговорите с ним тогда, Николай Николаич? — ТФ состроила умоляющий вид. — Одна я не справляюсь…       — Агх, ладно! Я ещё зайду!.. Где этот Кавелин, чёрт возьми…       — Там, где раньше были мои книжки, — напомнила ВИ.       — Точно, — НН вырвался в коридор и стал спускаться к кабинету 10А. Внутрь ему заходить не пришлось: Геннадий стоял у подоконника вместе с ТН. — Кавелин! Я вас отвлеку; скажи на милость, когда я перестану выслушивать от учителей, что они в очередной раз тобой недовольны?       — Н-да? Какая причина в этот раз? — прищурился Геннадий, и НН различил в его тоне насмешку.       — Для начала — подумай, позволительно ли так разговаривать с директором! А так, Татьяна Фёдоровна на тебя ругается. Говорит, не помогаешь ей.       — Николай Николаевич, — вмешался ТН, — Гена не может ведь помогать всем на свете сразу. Прямо сейчас он, понимаете, может выручить меня в одной ситуации, которая, извините меня, но гораздо важнее всех школьных праздников.       — Что же это, позвольте узнать, такое? — с недоверием спросил НН.       — Дело в том, что меня последнее время очень волнует состояние Саши Пионтковского. А Гена как раз, кажется, пролил свет на то, что с ним происходит.       — Ага, — кивнул Геннадий. — И мне странно, что вы, по столько лет в Яндске живущие, не замечали, что зло находится прямо у вас под носом.       — И? Что происходит? — НН заговорил нетерпеливо, обрывая слова.       — Происходит кафешантан, — продолжил Геннадий. — Он ведь всегда был логовом бандитов, и сейчас они никуда не делись, а напрямую владеют им. Сами подумайте, почему они так легко откупились от мэра тогда? Потому что крыша у них сильная. И законными способами их оттуда не спихнуть.       — И причём тут Пионтковский?       — Как причём? Он же работает там, вернее, на них. У меня предположение, что он им крупно задолжал и теперь отрабатывает, впахивая там день и ночь. И очень скоро это приведёт не только к тому, что у него не останется времени на учёбу, но и к какой-нибудь похожей истории, как было с Игорем.       — Допустим, — НН насторожился, но виду не подал. — И что ты предлагаешь?       — Разгромить кафешантан, — невозмутимо заявил Геннадий, однако абсурдность этой мысли мгновенно перечеркнула серьёзность предыдущих.       — Кавелин, ты… спятил, извини меня? Ты понимаешь, что этим только принесёшь мне тоже вот такую… историю?       — Не точно такую, — возразил ТН. — Вы же сами говорили, что кафешантан — место пьянства и разврата, что его надо закрыть, так что наши действия возымеют скорее положительный эффект.       — Наши? В смысле, ваши? Тафгиль Назарович, только не говорите мне, что тоже собрались в этом участвовать.       — Я делаю так, как велит мне моя совесть.       — В таком случае надеюсь, что она вам когда-нибудь напомнит, что вы учитель и служите примером для других учеников. И лучше, если это произойдёт раньше, чем я вас всех выгоню. До свидания!       НН заторопился обратно, не желая больше продолжать разговор, но Геннадий не мог оставить так, чтобы последняя фраза была сказана против него.       — Вот только потом, — крикнул он вслед НН, — когда мы победим, вы сами решите примазаться к нашей победе!

***

1 марта 2017

      В марте всегда становится плохо — Леденцов знал это как аксиому, поэтому ничуть не удивился, когда новый месяц встретил его комом кроваво-слизистой мокроты, извергнутой в больничную раковину, глухой болью в грудной клетке и противным скручиванием в животе. Последнее было особенно неприятно: он просыпался каждую ночь от того, что как будто кто-то давал ему в печень, и боль потом наполняла всё туловище, и Леденцов не знал уже, куда от неё деться. Вроде бы в больнице должно было быть много разбирающихся в этом людей, но ему не хотелось никого звать и будить тем самым соседей по палате, поэтому он просто мысленно молился о том, чтобы боль скорее прекратилась.       Каждый раз он жалел, что не взял из дома никакую икону и что даже не мог никого попросить принести её. В инфекционное отделение гостей не пускали, а передачки проверяли тщательнее, чем в СИЗО; Янина домой ещё не вернулась, а Потёмкина он тревожить не хотел. Поэтому он просто забирался с головой под непривычное больничное одеяло, пропахшее за ночь потом, и пытался абстрагироваться от храпа и сопения ещё пяти пациентов. С самого прибытия Леденцова они странно на него косились, и он подозревал, что они, возможно, хотели бы поколотить его, но он выглядел уже настолько дохлым, что его быстро стали просто избегать. Повезло ему только в одном: его койка находилась в углу, так что он мог молча прятаться там, пока парни рубились в карты или делили между собой утащенные из столовой вкусняхи.       У Леденцова не было сил идти до столовой, и он довольствовался тем, что приносили в палату. Это были, конечно, далеко не шедевры Потёмкина, кропотливо приготовленные специально для него, и он по привычке стал креститься перед каждым приёмом этой дряни, просто как знак, что останется жив после неё. Сегодня на обед было рагу из картошки и мяса — всё какое-то вязкое, такое, что непонятно было, где заканчивается одно и начинается другое, и обильно приправленное укропом. Он застревал в зубах, и Леденцов выковырял его из блюда, за что повариха, пришедшая собирать пустую посуду, накричала на него. Он ничего не ответил, только сильнее забился в уголок и продолжил, еле слышно шелестя страницами, читать «Преступление и наказание» — чтобы не отстать от школьной программы и увидеть там заветную фразу, которую так часто повторяла ему бабка-библиотекарша из Белореченого и которая так нужна была ему сейчас. Она попалась довольно скоро: «Ко всему-то подлец человек привыкает». Леденцов перечитал её несколько раз. Что же, это значило, что он сможет привыкнуть и к шумной палате, и к плохой еде, и к вечной боли во всём теле?..       — Дошёл уже до Сони Мармеладовой? — послышался рядом с его койкой рыхлый голос; очень даже добрый, но Леденцов от него едва не вскрикнул, вздрогнул всем телом и выпустил книгу из рук. Нерешительно, закрыв один глаз, он покосился вбок: к его койке передвинул табуретку какой-то мужчина, на вид не старше сорока, с мягким лицом, рассыпчатой мелкой щетиной и объемными каштановыми волосами, зачёсанными назад, но всё равно спадавшими на лицо. Прежде всего Леденцов почему-то сосредоточил внимание на его руках — крепких, больших и волосатых, а потом только заметил на нём белый халат, из-за которого выглядывала тёплая мутно-бордовая водолазка. Мужчина ухмыльнулся одним уголком мягких губ, и Леденцов резко отвернулся.       — Чёрт! — прошипел он, снова схватившись за книжку. — Я страницу потерял…       — Ай-яй-яй, — покачал головой незнакомец и, выждав паузу, продолжил. — Я просто подумал. Ты — Леденцов, она — Мармеладова. Чем-то похоже, не находишь?       — Нет, — буркнул Леденцов, громко листая страницу за страницей, чуть не вырывая их. — Это от слова «лёд», а не «леденец».       — Но ведь «леденец» происходит от слова «лёд». Значит, цепочка выстраивается.       — Да какая к чёрту разница, — Леденцов наконец отыскал место, где остановился, и сунул туда закладку, сложенную из фантика шоколадки. — Не надо меня с какой-то проституткой сравнивать.       — Понятно, — мужчина уходить не собирался, наоборот, кажется, стал вглядываться в Леденцова пристальнее. — Значит, ты практически на самом начале. Но когда ты продолжишь читать, то обнаружишь, что она — самая настоящая праведница. В отличие от тебя.       — Что я опять такого делаю?! — Леденцов резко повернулся, распахнув пустой глаз и понадеявшись, что хотя бы он отпугнёт этого надоедливого типа. Однако тот только загадочно улыбнулся.       — Ну, а как? Сейчас идёт пост, а ты, хоть перед едой и крестишься, а мясо ешь. Ещё и чертыхаешься через слово. Разве это праведное поведение?       Леденцов смутился и отвернулся. Когда этот мужик успел заметить?       — Вы что, верующий?       — Конечно. И моя семья через всё безбожное советское время пронесла свою веру, меня с детства воспитывали в вере, так что я хорошо различаю истинных праведников и показушных.       — Ну а у меня такого нет! — нахмурился Леденцов. — Мне никто ничего не объяснял! Мне, может быть, и хочется, но… но у меня даже икон здесь нет, чтобы молиться!       — Почему же, здесь есть иконы. Хочешь, покажу?       — Ага, опять у какого-нибудь врача в кабинете? Мне свои нужны. Мне свои больше нравятся.       — Что ты так говоришь, как будто это просто картинка? — в голосе мужчины проступила строгость. — Нравится, не нравится. Икона — это святое, как бы она ни выглядела и кому бы ни принадлежала. Знаешь, как в советское время у людей их иконы силой отбирали и ломали? И оставалась, может быть, в деревне одна только икона, которую кто-то смог хорошо спрятать, и вся деревня ходила к ней молиться. И никто даже подумать не мог, что она ему не нравится.       Леденцов стыдливо закрыл лицо руками и промолчал.       — Знаешь, я вижу в тебе очень разбитую и покалеченную душу. Душу, которую терзают демоны, но которая из последних сил стремится к свету. И я могу помочь тебе, — мужчина наклонился к нему, попытавшись заглянуть ему в лицо, но только услышал рваные всхлипы. — Ты чего?       — Извините, — сквозь подступавший плач выдавил Леденцов. — Я правда плохо про иконы сказал.       — Ну, не надо плакать, — он почувствовал большую и тёплую руку на своём плече. — Знаешь, а у нас в больнице ведь правда есть часовня. Хочешь, вместе пойдём туда?       — Хочу, — проныл Леденцов.       — Ну? Давай тогда, утирай слёзы — и пойдём.       Леденцов тотчас вскочил с койки, что было нетипично для его вечной заторможенности. Все остальные пациенты будто перестали для него существовать — он видел только своего таинственного спасителя, у которого не знал ни имени, ничего, кроме того, что он врач. Врач, пришедший спасти не только его тело, но и душу, врач, к которому привели все пережитые им телесные муки. Они вышли из палаты, и Леденцов так и оставался бы в неведении насчёт имени своего спутника, если бы в тёмном больничном коридоре его не окликнула бы какая-то медсестра.       — Константин Станиславович! Захаров вроде перестал бояться, так что можно будет ФГДС ему сегодня сделать.       — Ну, слава Богу! Я через часик подойду… А, я же совсем тебе не представился, — обратился он к Леденцову. — Константин Станиславович, можно просто Мацукин. Здешний гастроэнтеролог.       — Гастроэнтеролог? — Леденцов захлопал глазами. — А что вы в инфекционке делаете?       — А у нас тут у многих несколько болезней сразу. И от гриппа страдают, и от проблем с кишечником… Ну, вы же подростки — вы совсем не умеете нормально питаться.       — А у меня тоже… плохо.       — Ничего, всё тебе вылечим! — Мацукин вёл его всё ниже и ниже по главному корпусу больницы, пока они не оказались на первом этаже, где Мацукин юркнул в какой-то неприметный короткий коридорчик, остановился у обыкновенной белой двери, как у всех больничных комнат, достал из кармана халата связку ключей и стал открывать.       — Эта часовня прямо… ваша? — неуверенно спросил Леденцов.       — Она общая, просто официально работает до обеда. А так, да, я был одним из тех, кто настоял, чтобы она тут появилась… Проходи.       Леденцов и представить себе не мог, что за этой обычной дверью мог оказаться почти настоящий храм: со свечной лавкой, тумбочкой с записками, стеллажом с религиозной литературой, а главное — с несколькими огромными иконами, аккуратно развешанными на серых мраморных стенах, и подсвечниками. В сравнении с храмом тут только отсутствовала алтарная часть и было больше скамеек вдоль стен — впрочем, понятно, почему. Леденцову самому после непривычно долгого блуждания по этажам захотелось присесть. Он пристроился на скамеечке и стал пугливо осматриваться. Странно, но советская люстра на потолке как будто не выбивалась из общего интерьера, а существовала гармонично с ним, освещая только центр глухой комнаты и оставляя углы в таинственном полумраке. Подсвечники пустовали, красные лампадки были потушены, и всё казалось бы безжизненным, если бы не десяток святых ликов, обращённых прямо в душу посетителя. Леденцов сжался и сомкнул колени вместе: так страшно ему стало, будто все они сейчас разом осуждали его за все грехи, что он совершил, и требовали покаяния.       — Сейчас идёт самая первая неделя поста, — тихо начал Мацукин, — она же самая сложная. Ты если завтра сюда на богослужение не попадёшь, я тебе молитвослов дам. Там Покаянный канон Андрея Критского — обязательно в первую неделю прочесть надо, хотя бы про себя, но чувствуя каждую строчку.       — Угу, — Леденцов покорно кивнул.       — И я в столовой скажу, чтобы тебе скоромную пищу не приносили, — пообещал Мацукин, и руки Леденцова вдруг резко дёрнулись кверху и сомкнулись в кулачки в области сердца. — Ты чего?       — Ничего, — он отвёл взгляд и легонько улыбнулся. — Просто я счастлив… что вы решили помочь мне. Спасибо.

***

2 марта 2017

      Потёмкин тоже встретил март беспокойно, с неким тревожным предчувствием. Как и в прошлом году, он ожидал каких-то изменений в первый же его день: может, станет немного светлее или уже начнётся капель? Но Яндск продолжало сковывать снегом, по пути в школу всё ещё было темно, только над восточным горизонтом продиралось розоватое свечение, в школе все были какие-то нервные и только и обсуждали девчонку из 9А, которая слегла в больницу с менингитом и находилась теперь под постоянными капельницами и едва ли не при смерти. Потёмкину, конечно, но неё никакого дела не было — но ведь в той же больнице лежал Леденцов, и сердце сжималось от мысли о том, что его ослабленное тело могло не справиться с болезнью. Он стал писать совсем редко и, что примечательно, всё ещё заходил ВК именно с четырёх до пяти утра. Тогда, когда он ходил к нему домой, вроде бы все улики, указывавшие на «Синего кита», оказались ложными, но дотошность Потёмкина не позволяла ему так быстро отбросить подозрения. Он проверил руки — а Леденцов ведь вполне мог продолжить полосовать, например, бёдра. И паршивей всего было то, что Потёмкин опять ничего не мог сделать; оставалось только надеяться на внимательный надзор больничного персонала и его ежедневные сообщения о том, как он сильно скучает по Леденцову, ждёт его и делает скорее поправиться.       …Взяв из шкафчика английский и алгебру, Потёмкин прошёл в тёмное длинное крыло первого этажа — там и так светлело позже всего, а тут ещё и несколько ламп перегорели, сделав путь до кабинета достойной декорацией для какой-нибудь хоррор-игры. Из столовой несло рыбой, напоминая о том, что сегодня четверг и что Леденцову очень нравятся рыбные котлетки… Увы, сейчас даже столовая казалась темнее и неуютнее, когда их класс отводили туда в начале урока; как будто на переменах там пробуждалось нечто страшное, на что даже смотреть было нельзя, и уходило со звонком, оставляя после себя давящую пустоту.       В классе собрались уже примерно все: Потёмкин сегодня что-то припозднился, ведь ему и не особо даже хотелось приходить. Вроде бы он так сильно мечтал о том, чтобы у них появился наконец собственный кабинет, а теперь ходил сюда с отвращением. Потому что не в кабинете было дело, а в людях, наполнявших его; и, когда тебя окружают вдоль и поперёк перессорившиеся люди, в любом месте будет тошно.       — Халло, Бау, — послышался рядом острый голос, так протяжно, будто стараясь разбудить Потёмкина. — Убирай англ, сейчас будем заниматься немецким.       — А? — тот очнулся и, увидев нависшего над ним Шваба, легонько улыбнулся. — Ой, привет… Ты как к нам попал-то?       — Ну, у нас пока бевахеров у кабинетов не поставили, так что… — Шваб засмеялся себе под нос и уселся на место Леденцова. — У нас физ-ра сейчас, а мы с Алексом и Анкой как бы освобождены, но мы хотели к Вадимычу пойти посидеть. Потому что нашли кое-что интересное…       — Да? — Потёмкин заметно оживился, нетерпеливо захлопав глазками.       — Сейчас покажу, — Шваб расстегнул рюкзак и достал оттуда журнал 2004-ого года с громким заголовком на обложке: «Как НЛО входят с нами в контакт?» Бровки Потёмкина недоумённо взлетели вверх. — Мы, короче, когда относили книжки на Блоху, поругались с одной фрау, которая тоже старой печатью торгует, но потом помирились, посмотрели, какие товары у неё… — Шваб стал быстро перелистывать страницы. — И этот журнал решили даже купить, потому что тут… вот! «Существовал ли народ яндов?» Как раз то, про что ты на собрании говорил.       — Офигительно доверенный источник, — отозвался сзади Геннадий, состроив фирменную ухмылочку.       — А вот и наш защитник науки пробудился, — на секунду оглянулся на него Шваб. — К твоему сведению, научное сообщество иногда так не пропускает правду, что её вынуждены печатать вот в таких бредовых на первых взгляд изданиях.       — Не обращай внимания, — поморщился Потёмкин, махнув рукой. — Он, если свои пять копеек не вставит, не проживёт.       — Йя, — кивнул Шваб. — Так вот, что у нас тут… Кажется, подтверждение метакарпофолиоза. Вот тут, где пишут про то, что у яндов были… «особые деревья, как у соседнего народа удмуртов. Этим деревьям давали имена, связанные с какими-либо событиями в жизни населённого пункта, где они произрастали, или с проводимыми у них ритуалами и обрядами. Янды верили в особую силу таких деревьев и призывали осторожно с ними обращаться. В противном случае «дух дерева» мог наслать проклятие: во многих деревнях и посёлках мы слышали о случаях так называемой листвянки, когда кожа человека иссушалась и становилась похожа на лист после контакта с особыми деревьями».       — Ну вот! — обрадовался Потёмкин. — Значит, правда природа метакарпофолиоза мистическая?       — Найн, майн либер фройнд, найн, — Шваб замотал головой и, посмеиваясь, похлопал его по плечу. — Это значит, что янды воспринимали его как мистическую болезнь. А она на самом деле может быть очень даже естественной.       — М… А что ещё тут написано? — Потёмкин, слегка надув губы, склонился над журналом, но тут уже прозвенел звонок.       — Ну, тут в основном про другие всякие их мифы и прочее, — затараторил Шваб. — Я, если что, в беседу всю эту статью скинул. Там про утопленницу какую-то, оранжевую луну, про которую ты говорил… Посмотришь, в общем!       При упоминании утопленницы Геннадий вздрогнул. Вот тут стоило бы вмешаться, но Шваб уже удрал, а Потёмкин, как зашла ИВ, спрятал от неё телефон за пеналом и стал читать статью. Геннадий раздосадованно вздохнул: он формально членом краеведческого кружка не был и не хотел им быть, так что в беседе не состоял — и вот именно сейчас это очень было бы надо! Не та ли эта утопленница, которой бредят крёкшинцы? И не та ли луна, в ночь которой его отец видел эту утопленницу?       …Весь английский Геннадий проёрзал на стуле, и у него никак не получилось сконцентрироваться на уроке. Только прозвенел звонок, он тут же, наплевав на свою гордость и чьи-либо домыслы, переметнулся к Потёмкину.       — Нельзя! — тот хлопнул ладонью по стулу Леденцова, чтоб Геннадий на него не сел.       — Значит, немцу этому можно, а мне — нет? — усмехнулся он в ответ, изо всех сил скрывая нетерпение и любопытство.       — А чем ты заслужил?       — Так на этом стуле ещё тыщи человек сидели и будут сидеть.       — Какая разница? — Потёмкин нахмурился. — Я не хочу, чтобы ты садился: всё равно опять будешь умничать и поливать всех дерьмом.       — Какой ты догадливый, — Геннадий встал прямо над ним, опёршись на парту. — Ну, что? Много интересного нарыли в своей паршивой статейке?       — Тебе какое дело до неё?       — Просто интересно.       — Если тебе интересно — иди читай свои серьёзные источники.       — Блин, ты, когда дерзить пытаешься, так нелепо выглядишь, — Геннадий чуть не рассмеялся в голос, отчего Потёмкин, похоже, ещё больше обиделся. — Вам географ рассказывал, что у меня был метакарпофолиоз? И я просто собираю сведения о нём, пытаясь узнать, как и чем я заболел тогда?       — Всё, что там про него было, ты уже подслушал, — продолжал упрямиться Потёмкин.       — Допустим. А ещё я подслушал про утопленницу и оранжевую луну, которых мой батя видел, когда его набухали чем-то в Крёкшино.       — И что? — Потёмкин безразлично хлопнул ресничками. — Можешь предположить, что твой папа просто слышал какие-нибудь такие истории в детстве, вот они и явились ему, когда он напился. Ты ведь не веришь в мистику.       — Естественно, кто вообще в здравом уме будет в неё верить? — развёл руками Геннадий и вернулся на своё место.       — Вот и не лезь к нам, — потребовал напоследок Потёмкин. Ну до чего противный — а такого ангела поначалу из себя строил! Ладно, Геннадий получил хотя бы косвенное подтверждение того, что элементы алкогольного бреда были также элементами фольклора неких яндов. Это здорово рифмовалось с тем, что мать Михал-Иваныча, по рассказу отца, была фольклористкой, и подтверждало то, что он использует в своих грязных делишках местную мифологию. Интересный почерк, конечно; но Геннадий на посиделках у Марата видел довольно много всяких маньяков с самыми разными предпочтениями. И теперь ещё сильнее укоренился в мысли, что надо перед Михал-Иванычем тоже воссоздать кое-что из прошлого — сцену разгрома его дорого кафешантана, как в лихие девяностые.