#47

20 апреля 2017

      Трамвай плёлся медленно, вразвалочку, то и дело останавливаясь на пересечениях путей для перевода стрелок. Пионтковского это раздражало, но Комедчиков всем видам транспорта предпочитал исключительно трамваи: там реже попадались контролёры, сновавшие со своими звенящими монетами сумками наперевес, а в метро проход к поездам вообще преграждали турникеты, дававшие ноль шансов проскочить зайцем. Суровая экономия. Чтобы как-то развеселить Пионтковского, Комедчиков демонстрировал, как он уже может держаться ушибленной рукой за поручень. На одном повороте он, правда, едва не грохнулся снова, но Пионтковский вовремя подхватил: не хватало Комедчикову набить себе ещё больше травм.       Наконец они добрались до бывшего заброшенного завода, переделанного в арт-квартал.       — Вот, сейчас посмотришь, что этот кактусник с хорошим заводом сделал, — Комедчиков сошёл по высоким ступенькам с трамвая и повёл Пионтковского к «Линзе». Спустя месяц территория арт-квартала казалась ещё оживлённее, несмотря на то, что время только близилось к полудню. Дверцы кофеен были приветливо открыты, наружу уже вынесли пару столиков, а возле «Графа Голубина» прямо сейчас шёл монтаж полноценной веранды. Мурал с рыбой-алкоголичкой был завершён, и прямо под ним мигала вывеска бара «Пьяное море». Сухие дорожки были полностью заасфальтированы и выложены плиткой, кое-где цветной, и на них пестрели трафареты с логотипами здешних арендаторов.       — Капиталисты обалдели, — заключил Комедчиков. — Уже под ноги рекламу суют.       — Не знаю, — Пионтковский пожал плечами. — Мне кажется, здесь здорово.       — Здорово? Да это полное извращение! У меня дед на этом заводе работал, мастерил микроскопы всякие — нужная ведь вещь? А они взяли и соорудили тут модный притон для педиков вроде Кайгородова.       — Ну, это же не он сам этот завод закрыл. Они просто взяли то, что стояло без дела.       — Но эти здания изначально планировались как завод! Почему этот кактусник, пока искал инвесторов, не обратился ни к одной оптической фирме? Потому что плевать ему на простых людей. Он хочет только своё искусство продвигать.       — Каждый занимается тем, что у него лучше выходит, — усмехнулся Пионтковский. — Не коммунисты ли учили, что с «каждого по способностям»?       — Ой-ой-ой, — Комедчиков закатил глаза.       — Да нет, правда. Тебе ведь нравятся двадцатые? Тогда многие воспринимали заводы как искусство. Музыку из заводских шумов писали, например.       — Не то чтобы я сильно в это углублялся, — принялся выкручиваться Комедчиков. — Мне просто визуально нравится скорее. Абстракции все эти, всё такое яркое, красное, понятное… плакаты Маяковского… вот, блин, мне эта рыба глаза конкретно режет. Ты бы даже лучше нарисовал… Надо тебя, наверно, с Кайгородовым свести. Чтоб ты тут какую-нибудь стену тоже украсил.       — Я не рисую уже, — Пионтковский с некоторой грустью в глазах склонил голову, словно сам только что вспомнил, что ещё, казалось бы, недавно занимался хоть каким-то творчеством.       — Да? А чего так?       «А то, что мой рисунок всадника оказался каким-то магическим защитником, и я с его помощью отпиздил Кавелина, когда тот позарился на кафешантан», — подумалось Пионтковскому, и он, кажется, впервые растерялся в разговоре. Комедчиков не верил в мистику. Однако совсем не хотелось, чтобы между ними из-за этого вставала неприступная стена. Хотелось прежнего, свободного, непринуждённого общения.       — Просто вдохновения нет, — отмахнулся в итоге Пионтковский.       — А… — Комедчиков понимающе закивал. — Ну, это поправимо. Надо просто, наверно, попробовать что-нибудь новое.       Аккурат после его слов вывеска бара замигала сильнее, словно приглашая.       — Зайдём? — ухмыльнувшись, предложил Пионтковский, и друг его, как бы ни радел душою за настоящее жёсткое мужское пиво безо всяких там добавок, согласился зайти.       Морская эстетика продолжалась здесь и внутри. На кирпичных стенах висели якоря, сделанные из подручных материалов, огромная мозаика длинной рыбы из кусочков стеклянных и жестяных бутылок, а также целая рыболовная сеть, на которой за красно-сине-белые прищепки были подвешены распечатанные фотографии, оставленные благодарными посетителями. В углу как раз стоял автомат для печати фото из инстаграма. Пионтковский представил вдруг, как это всё постепенно создавалось, как в этом сперва холодном и неприветливом помещении дробили пустые бутылки и компоновали их так, как велил общий творческий порыв. Настоящая фантастика. Они с Комедчиковым взяли две жестянки с крафтовым пивом; тот сначала отпирался, что тут всё дорого, не по-настоящему, но Пионтковский всё равно за всё заплатил и по молчанию Комедчикова понял, что ему всё-таки тоже немного понравилось.       Вскоре им пришло время расставаться: Комедчиков уезжал домой, а Пионтковский — на вокзал, так как и так уже пропустил в школе немало дней, а постоянное его присутствие здесь уже не требовалось. Так странно было возвращаться. Календарь Пионтковского за эти дни стал совсем дырявым, блоки хронокарт появлялись там всё реже, а сегодня он с утра вообще ничего туда не записывал. Он боялся этой спонтанной вылазки, однако она как раз напомнила ему о том, что он ещё мог жить — не по инструкции, не по расписанию, не по графику рабочих смен, а просто по желанию.       Незадолго до прибытия на станцию Яндск-1 он проверил беседы ВК: в пейнтбольной Виноградский жаловался, что Арина не придёт его сегодня поддержать на игре. Так, они там без Пионтковского дошли уже до полноценных игр? Интересно. Время как раз уже перевалило за конец седьмого урока, и его одношкольники должны были бы там уже собраться. Так что, сойдя на станции, Пионтковский тут же поймал маршрутку до «Конницы».       Там у входных ворот уже стоял пазик: Пионтковский видел пару раз, как на нём отправлялись на соревнования команды по другим видам спорта.       — О, Саня! — налетел на него сзади Марат. — Как-то ты неожиданно приехал, мы прямо даже не ожидали…       — Я сам спонтанно как-то решился, — сказал Пионтковский, тут же ощутив и отпустив чужеродность этой фразы.       — Только команды мы собрали уже, — мимо, толкнув его плечом, прошёл Кропоткин и направился к двери пазика. — Так что блеснуть умениями сегодня не получится.       — Ну, я после вас просто так постреляю.       — А Пионтковский вместе со мной судить будет! — показался весёлый Иваныч. — Ну что, все в сборе, выдвигаемся?       Пионтковский, заходя вместе со всеми, выцепил взглядом Настю. Она только кивнула ему, не здороваясь — но кивнула хотя бы дружелюбно. Ему же пока интереснее было, куда их отвезёт Иваныч: рядом с тем примостился Марат, указывавший дорогу. Миновав только-только начавшие покрываться зелёной россыпью поля, пазик остановился у нескольких длинных заброшенных построек.       — Это вроде коровник бывший, — пояснил Марат.       — Масштаб, в принципе, подходящий, — оценивающе прищурился Иваныч. — Но всё равно, прежде чем обосновываться, надо хоть узнать, кому тут земля принадлежит.       — Само собой.       — Так что вы, это… Николаичу не растрепайте особо, — Иваныч обернулся к лицеистам и другим участникам секции. — И вы своим учителям не раскрывайте. А то он ополчится на меня, как на Дмитрия Вадимыча, что я вас тут в полулегальные поездки сопровождаю…       — Да что вы, Иван Иваныч, — улыбнулась Настя. — Мы вас не сдадим.       Они вышли, и Иваныч с Пионтковским и Маратом принялись расставлять импровизированные укрытия из списанных откуда-то паллетов, которые после тренировок были все вымазаны разноцветными кляксами. Игроки в это время облачались в форму, заправляли ружья. Хозяин «Конницы» уже наскрёб секции на два комплекта формы, чтобы различать команды: обе камуфляжные, но одна более зелёная, другая — более чёрная. Краем глаза Пионтковский оценивал состав команд: лицеисты все оказались в «чёрной», и зачем-то в его голове отметилось, как же этот цвет шёл Насте. Она собрала распущенные волосы в тугой хвост, а затем — в пучок, закрепив несколькими заколками. Одну из них одолжила Кропоткину — заколоть длинную чёлку, и Пионтковский издал сдержанный смех.       — Ну, давайте, — Иваныч отвёл его в сторону, в импровизированный судейский штаб из двух складных туристических стульев, поставленных в позиции, с которой хорошо просматривалось поле. — Играем, если одна команда победит, два раунда, если разные — три.       Команды расположились с двух сторон поля, Иваныч издал свисток, и вслед за ним покатил беспорядочный гул выстрелов. Пионтковский вслушивался и даже находил там некую музыку. Больше его внимание, конечно, концентрировалось на «чёрной» команде — особенно на огромной фигуре Кропоткина и точёной фигуре Насти. Он наблюдал за этим как за фоновым фильмом, посмеиваясь иногда с неуклюжих движений Кропоткина. А Настя, как ни крути, всё так же поражала его: как-то удавалось ей даже в мешковатом камуфляже оставаться красивой и грациозной, гимнастически выворачиваться, избегая попадания по телу шариком, и хладнокровно убирать противников. Пионтковский не покривил бы душой, если б сказал, что Настя была теперь одной из самых сильных наряду с Виноградским и парой ребят из стрелкового кружка первой школы. Именно они легко обеспечили победу «чёрным» сразу в двух раундах — Настя особенно отличилась, выскочив в последний момент прямо из одного из зданий коровника.       — Что ты, не побоялась там черепа коров обнаружить? — пошутил над ней сражённый парень из другой команды.       — И не сильно бы они меня испугали, — усмехнулась Настя, победно снимая шлем и расправляя пучок. — Это вообще теперь моя тактика теперь будет.       — А мы раскусим её в следующий раз!       Пионтковский аж приподнялся, желая поздравить её, но Кропоткин неожиданно среагировал быстрее и первым подбежал к Насте, приобняв её. Вот это да! Неужели пейнтбол и инертному Кропоткину придал некоторое ускорение?       — Ребзь, это надо отметить! — предложил Виноградский. — Первая полноценная игра — и сразу такой успех!       — Я за! Куда пойдём? — спросила Настя.       — А куда? Ну, в кафешантан можно, как обычно. Сань, ты пока там на работу не вернулся?       — Сегодня нет… — Пионтковский как будто слегка озадачился. Уже и не очень хотелось ему возвращаться в кафешантан официантом; нет, по трудовому договору ему это, конечно, неизбежно надо было бы сделать, но сейчас он чувствовал, что пребывание там могло оказаться слишком тяжёлым. Слишком это место вдалось в него, опутало таинственными обязательствами. Комедчиков же говорил сегодня: надо пробовать что-то новое. А ошибался Комедчиков редко.       — Хотя почему именно в кафешантан? — возразил в итоге Пионтковский.       — Как же, там ведь твоё святое место, — хмыкнул Кропоткин. — И Кирилла тоже.       — А ты не пойдёшь, что ли? — уточнил у него Виноградский.       — Очень вряд ли.       — Ну и ладно, — хихикнула Настя. — А куда ещё? Там вроде у Орехова родители какую-то кальяшку открывали?       — Вот, кстати! — Пионтковский поддержал её. — Почему бы и нет?       — А правда, почему бы и нет, — пожал плечами Виноградский. — В конце концов, знаете… я вот как-то выпускаюсь уже скоро… и мне прямо не хочется тут контры с кем-то иметь.       Так они, оставив амуницию в «Коннице», поймали маршрутку до центра, а не до Урманки. Что-то новое обязательно должно было войти в жизнь этой весной.

***

24 апреля 2017

      На семейные завтраки Потёмкин больше не отваживался: они совершенно не насыщали его, а также чуть не дали маме повод думать, будто бы он наконец взялся за себя и решил схуднуть. Да вы что, разве мог он оставить Леденцова без приятных мягких округлостей, которые тому так нравилось сжимать пальцами? А вот семейные ужины он вполне уже мог стерпеть. Наедаться на ночь не стоило, а все основные дела к вечеру были уже переделаны, так что можно было и на общение с роднёй выделить время.       Сегодня Татьяна «порадовала» их подобием салата цезарь, только без заправки. Потёмкин не растерялся, бухнул в плошку свой сливочный соус и занял место за столом рядом с мамой. Ему показалось, будто та покосилась на него с укором.       — Вадь, — начала она, едва он захрустел салатными листьями, — тут Алёне на выступление костюм нужен…       Потёмкин глянул вопросительно на Алёнку, сидевшую напротив, и та отвернулась от его блаженных голубых глаз. Почему она не говорила ему об этом сама, а попросила маму?       — Там, понимаешь, тематика такая, — продолжала Татьяна, — что девушки, работающие во время войны в тылу. Военная форма не совсем подходит. Другие нарыли старьё себе всякое, но у нас же есть телогрейка хорошая, помнишь, ты в прошлом году носил?       — Папина? — Потёмкин испуганно захлопал ресницами.       — Ну… да, — Татьяна посмотрела на отчима с неким извинением, и тот лишь учтиво кивнул.       — Она велика будет Алёнке, — произнёс Потёмкин, опустив голову.       — Я не Алёнка, а Алёна, — обидчиво буркнула сестрёнка.       — Можно подшить, — предложила Татьяна. — Вадь, ну, ты всё равно её не носишь уже. И это вещь сейчас не для повседневной носки, это раньше все так ходили, а теперь это выглядит смешно.       — Тогда и Алёнка будет выглядеть смешно, — Потёмкин пожал плечами.       — Алёна будет носить её как реквизит, в рамках выступления, Вадь, ну неужели ты не понимаешь?       — Я не могу отдать папину вещь, — Потёмкин резко схватился за вилку и продолжил цеплять на неё листья салата с нарезанной куриной грудкой, полагая, что во время еды никто не станет отвлекать его разговорами.       — Ну что ты упёрся! — всплеснула руками Татьяна. — Володь, ну хоть ты скажи ему!       — Ты прекрасно знаешь, что я не имею на него никакого влияния, — напомнил отчим.       — А кто имеет? — Татьяна вновь повернулась к сыну. — Вадь, кто имеет на тебя влияние и может истолковать, что в семье должны помогать друг другу? Мы тебя кидали когда-нибудь, скажи? А тебе сложно сестре уступить!       Она пока ещё не ругалась, просто тон её стал твёрже и строже. Хотя куда уже твёрже — Потёмкин и так умаялся пережёвывать этот отвратительный жёсткий салат, так ему ещё и мешали самым возмутительным образом. Бабушка всегда говорила ему, что приём пищи — это почти что святое время, и тогда лучше молчать, а если и беседовать, то непременно о хорошем. А иначе чудики увидят, что в доме ссорятся, и поселятся там хозяевами, и станут портить всё ещё больше. Потёмкину уже каждый уголок квартиры казался пропитан этими несносными чудами. Но не он ли сам возложил на себя ответственность вновь интегрироваться в семью? Нужно было подать хороший пример Леденцову — но почему за это надо было платить именно любимым папиным ватником? У Потёмкина же больше не появится новых вещей, которые будут напоминать ему о папе. Он вспомнил вдруг, как в Берёзовке ему явилась папина рука, так нежно гладившая его по волосам и щекам. Вот бы и сейчас ощутить её!.. Что сказал бы папа, как посоветовал бы себя вести?..       Сердце сжалось, но Потёмкин, собравшись, всё же вымолвил, глядя в подопустевшую плошку:       — Ладно. Я тогда подружке отдам, чтобы она подшила.       Он имел в виду Анку: у её мамы стояло много швейных машинок, и обе они могли мастерски с ними управляться.       — Хорошо, Вадь, — Татьяна сразу повеселела. — Это к следующей неделе нужно будет, когда репетиции в костюмах начнутся.       Потёмкин лишь кивнул, сам ещё до конца не понимая, верно ли поступает.

***

27 апреля 2017

      Настала череда приятных тёплых дней; улицы уже основательно позеленели, на территории возле лицея, кроме вечно одинаковых туй у крыльца, покрылся резными листьями каштан и распустилась нежными бело-розовыми лепесточками вишня. Даже не верилось, что на майские обещали вроде как аномальный холод, — казалось, что дальше будет только светлее, ярче и лучше.       Однако Татьяна Фёдоровна, человек вечного праздника, зашла в учительскую утром в несколько удручённом состоянии, чем сразу обратила на себя внимание одиноко сидевшей там Марии Ивановны.       — Что же вы, Татьяна Фёдоровна, так безрадостно выглядите? — с любопытством спросила она, склонившись над стопкой тетрадей и перелистывая их. — Скоро ведь концерт.       ТФ ослабила лёгкий платок на шее, расстегнула пальто и присела на диван.       — В том-то и дело… Николай Николаич так запугал меня, что на концерт комиссия из министерства явится, я уж и не знаю… Кого-то нового позовёшь — а мало ли что они вычудят, а если всё старых по которому кругу — они скажут, что скучно…       — Лучше брать проверенных учеников, — уверенно заявила МИ. — Они хорошо выступят, и у комиссии никаких вопросов не останется.       — Ага, как бы не так! Николаич меня вызывал вчера, говорит, нам, наоборот, надо бы как-то тихих учеников вытащить. Потому что так комиссия сразу поймёт, что концерт сделан для галочки. Что у нас хороших учеников тянут, а те, кто в тени, занимаются потом всякими делами вроде наркотиков.       — Хм… — МИ сосредоточенно приложила ручку к губам. — А что это, кстати, Гена у нас вообще никак мэрией не занимается? Вот, пусть поможет.       — Его попробуй уговори, этого Гену-то…       — А чего уговаривать? Вы же, дорогуша, помните: нас в пионерии и комсомоле никто не уговаривал! Мы часть общественной организации — значит, должны выполнять то, что нужно!       — Современным детям этого не объяснишь, — развела руками ТФ.       — Вообще, надо что-то с этой мэрией делать. А то у нас выдвигается незнамо кто, потом выбирают, а мэр ничего не делает…       — И что вы предлагаете?       — Ну, не знаю… Как-нибудь расширить список требований для кандидата. Чтобы успехи в учёбе у него были, грамоты, победы в олимпиадах. Сразу будет ясно, что руководить мэрией абы кто не может.       — Надеюсь, после этого хоть кто-то вообще туда пойдёт… — недоверчиво покачала головой ТФ. — Ладно. Пойду, что ли, в самом деле, найду этого Гену.       Она вышла из учительской, сопровождаемая строгим взглядом МИ, и тут же заметила в другом конце коридора знакомый клетчатый плащ.       — Тафгиль Назарович! — ТФ кинулась к нему, и тот задержался между лестницами.       — Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна, — он старался казаться улыбчивым и беззаботным.       — Ой, как хорошо, что я вас встретила! У нас же, понимаете, концерт на носу, на девятое мая, вот… У ваших сейчас какой урок?       — А у них английский. Так что далеко ходить не надо.       — А… — ТФ обернулась: в коридоре правда стояла пара человек из 10А, но Геннадия среди них пока не было. — Хорошо… А то у меня беда настоящая, Тафгиль Назарович. Николаич говорит, надо кого-то нового на сцену выпускать, а то комиссия скажет, что концерт для галочки. А кого нового? Мы ж не можем так вслепую экспериментировать. Вот я думаю Гену подключить, он же мэр, может найти кого-нибудь…       — А вы присмотритесь, кстати, к Пионтковскому, — посоветовал ТН, напрочь забыв про осеннее обещание никому не рассказывать о его умении петь. В конце концов, Пионтковский сам вёл себя странно в отношении ТН; а если у него правда происходило что-то неприятное, то участие в концерте могло дать ему развеяться.       — Это… который из вашего класса с бритой головой ходит? — ТФ поморщилась.       — Да. У него в прошлой школе богатый опыт выступлений был, но вот у нас он что-то передумал демонстрировать свои способности.       — Интересно… Ладно, Тафгиль Назарович, спасибо, — они разошлись, и ТФ вернулась к кабинету английского, возле которого как раз стояли Пионтковский с Маратом и Виноградским, обсуждая что-то.       — Мальчики! — бросилась к ним ТФ. — Дело такое. Скоро концерт на девятое мая…       — Так мы не поём вроде, — пожал плечами Виноградский.       — Да? А у меня вот есть информация, что ты, — она уставилась на Пионтковского, — очень неплохо поёшь.       — Да? — тот недоверчиво прикрыл глаза.       — А, ну в караоке Саня часто отжигает, — согласился Марат.       — В общем, подойдёшь ко мне перед пятым уроком — я там как раз младших в актовом соберу…       — А я ещё не соглашался, — возразил Пионтковский. — И у меня нет желания участвовать в каких-то концертах для комиссии.       — Да ладно, Сань, — Марат похлопал его по плечу. — Попробуй.       — Вот уж не думала, что у такого самоуверенного молодого человека нет стремления показать себя!       — Давайте так… Я приду, но если мы не придём к идее действительно достойного номера — то я выступать не буду.       — Подберём мы тебе! — заверила ТФ, как вдруг мимо промелькнул уже проевший ей все глаза за этот год синий пиджак. — О, Гена! Ты-то мне и нужен.       — Зачем? — тот подошёл нехотя, смерив презрительным взглядом компанию, возле которой стояла ТФ.       — Как это зачем? Ген, а ты помнишь вообще, что ты мэр, что у нас праздник на носу?       — В моей команде есть люди, отвечающие за культуру, их и спрашивайте.       — Лола и Женя сейчас к ЕГЭ и последнему звонку уже готовятся — правда, Кирилл? — Виноградский кивнул.       — Ну, так я тоже, может, готовлюсь, просто заранее, — Геннадий рассчитывал, что эта фраза покажет его искреннюю преданность учёбе, однако у присутствующих она вызвала лишь смех.       — У тебя и сценарий на ПЗ готов уже, что ли? — ухмыльнулся Кирилл. — Только у нас не слизывайте.       — Я бы с радостью и в своём ПЗ не участвовал, — Геннадий недовольно поморщился.       — Ген, ну в самом деле, ты мэр или кто? — взмахнула руками ТФ, чуть не взвизгнув от отчаяния. — Мэр каким должен быть? Инициативным! Управленцем! Командующим!.. — она на момент застыла с открытым ртом, словно ей пришла внезапно некая идея. — Точно! Можно организовать смотр строя и песни у младших! Там-то мы у них всех задействуем, и заодно покажем, что мэр у нас здесь правда командует!       — Стоп, вы хотите, чтобы я этим занялся? — опешил Геннадий.       — А что ж ещё?       — Да пусть хоть ОБЖшник ими командует. Я им батькой быть не собираюсь.       — День учителя давно прошёл, Ген, — продолжил подкалывать его Виноградский. — К тому ж, у Иваныча сейчас другая тема. Пейнтбольная.       — Ну… тогда директор.       — Ещё чего придумал! — закатила глаза ТФ. — Господи, Ген, ну почему с тобой так сложно? Ты тоже не хочешь себя показывать? Так зачем в мэры шёл тогда?       — Я хочу показывать себя иными способами, — Геннадий силился оставаться спокойным, что было непросто из-за постоянного тихого смеха Виноградского, Марата и Пионтковского. — Интеллектуальными, например. А не отдавать тупые армейские приказы толпе малолеток.       — Да, ты уже выделился интеллектуально так, что Лилия Сергеевна боится у вашего класса вести, — хмыкнула ТФ.       — Да не тратьте вы время, Татьяна Фёдоровна, — сказал Виноградский. — Давайте я смотр проведу?       — Ну, хоть кто-то согласился! Тогда я тебе скажу, когда подойти, хорошо? — Виноградский кивнул, и ТФ удалилась к себе на третий этаж, приговаривая: «Хоть кто-то согласился…»       — Учись, Ген, как надо коммуникацию с учителями выстраивать, — Виноградский гордо поправил сползшую с плеча лямку рюкзака.       — Ага, безропотно выполнять их тупые просьбы, — съязвил Геннадий. — Впрочем, тебе этот номер правда подходит. Оголтелый патриот, который в детстве в стрелялки не наигрался.       — Ребят, давайте не ссориться, — остановил их Марат.       — Обычно после этого ты всегда предлагаешь собраться где-нибудь, — усмехнулся Пионтковский.       — А, знаете, кстати, можно! У нас же традиция — у меня на первомай собираться. Ты тоже приходи, Ген.       — Зачем?       — Блин, ну просто… Говорю же, нам не надо ссориться. Нам надо объединяться.       — Ладно, — согласился Геннадий, однако насмешливый прищур его узких глазок и ядовитая ухмылка весьма ясно сигнализировали о том, что мириться он ни с кем не собирался.

***

      Кропоткину не хотелось идти на физ-ру: беготни на пейнтболе ему хватало, чтобы закрывать необходимость в физической активности. Физ-ра в четверг была у них последней парой, и Кропоткин думал, сразу ли ему уйти домой или дождаться Насти, чтобы как-нибудь увязаться за ней. Он-то ведь только ради неё в эти разноцветные стрелялки и пошёл! Однако каким-то образом компания там опять смещалась к полюсу Виноградского и Пионтковского, и Настя была уже не против тусить с ними, хотя ещё год назад открещивалась от них как от наглых лицемеров. Кропоткин с превеликим сожалением вспоминал прошлую весну: тогда ему удалось очаровать Настю, и это было самое прекрасное время в его жизни. Девушка его мечты стала искренней, прекратила бояться общественного осуждения и гнаться за мнимой «крутостью» — и всё это ради того, чтобы год спустя вернуться в то же болото! Где Кропоткин недоглядел и облажался? Он не понимал.       Погружённый в глубокую меланхолию, он сразу после алгебры поднялся к подсобке актового зала и засел там. Надо было бы вернуть сюда гитару, которую он зимой забирал домой и брал с собой в кафешантан. Может, хоть его проникновенная игра задела бы хоть какие-то струны Настиной души? Да вот только где найти подходящий момент, чтобы что-то ей исполнить? Не потащит же он её в подсобку — это даже звучит пошло…       Внезапно, сидя за шторкой, он услышал, как отворилась главная дверь актового зала. Он быстро сориентировался, что был уже как бы конец апреля — значит, зал будут занимать под репетиции для девятого мая и последнего звонка. Н-да, дела обстояли куда хуже, чем он предполагал…       — Повторяю, мне нужен серьёзный, сложный номер, — сказал один из вошедших, и в его голосе Кропоткин с ужасом узнал Пионтковского. Он даже сделал в шторе небольшую щель: да, действительно, это его привела сюда ТФ. — Всякие осточертевшие «вальсы в миноре» и «День победы порохом пропах» я петь не буду.       — Саш, ну, мне нужно удостовериться, что ты потянешь, — замешкалась ТФ, укладывая на переднее сиденье стопку листов. — Это в прошлой школе ты был знаменит, а тут я не знаю, как ты…       — Я справлюсь. Я так спою, что все запомнят.       Кропоткин насторожился. Что если Пионтковский тоже захотел очаровать Настю музыкой? Ну, это уже запрещённый приём. Кропоткин первый это придумал, так что должен был успеть первым это сделать. Он знал, что Пионтковский действительно гораздо лучше разбирался в нотной грамоте и имел гораздо более острый слух: он Кропоткина в кафешантане за малейшие лажи разносил так, что мало не покажется. Или это просто Пионтковский умел так перехвалить себя, что другие начинали верить в его способности? Кропоткин прислушался и вгляделся в щель внимательнее. ТФ дала ему один из листов «для распевки»; Пионтковский аж вышел театрально на сцену и, помогая себе рукой, запел. Кропоткин не мог однозначно сказать, правильно это было или неправильно, чувственно или бесчувственно. Пионтковский изначально ему не нравился, и он готов был смешать с говном всё, что тот делал. Однако ТФ захлопала в ладоши и ахнула:       — Ну надо же! И это такой талант ты скрывал?       — Просто не было повода его показывать, — усмехнулся Пионтковский, явно польщённый. Он спустился, и они с ТФ стали перебирать листы с текстами и партитурами песен. Наконец он остановился.       — Вот это.       — «Бухенвальдский набат»? — опешила ТФ. — Это будет очень непросто. И спеть, и передать замысел, атмосферу…       — А я с самого начала говорил, что за простые номера браться не хочу.       — Ну, дело твоё, песня-то правда хорошая, сильная… Только там после куплетов высокий голос звучит. Надо тебе девушку в пару найти.       — Хорошо, — кивнул Пионтковский, и у Кропоткина наконец всё в голове сложилось. Так он хотел не просто впечатлить Настю, а предложить ей спеть вместе с ним? Тогда точно надо было ускоряться. Пионтковский же мог перехватить её на физ-ре! Кропоткин вывалился из подсобки как можно быстрее, но тише, даже не стал запирать её, чтобы не греметь ключами, и помчал вниз. Ещё шла перемена, везде сновали ученики, и он ума не мог приложить, где искать Настю. Не будет же он вламываться в женскую раздевалку, если она там! Похоже, надо было всё-таки идти на физ-ру. Кропоткин спустился к шкафчикам — и внезапно обнаружил Настю там, стоявшую лицом к окну и застёгивавшую кожанку.       — Настя?! — выпалил он, запыхавшись, и она отшатнулась от подоконника и развернулась.       — Господи, Дань, ты не пугай! — на лице её проступила растерянная улыбка.       — Ты на физ-ру не идёшь, что ли? — Кропоткин уже несколько спокойнее подошёл к шкафчикам. Настя удручённо вздохнула и присела на подоконник.       — Да мать не отпустила сегодня. Она, короче, синяк мой заметила, ну, когда по мне вчера зарядили. И освобождение написала, — Настя оттянула немного вниз длинный чёрный чулок на правой ноге, и над коленом действительно оказалась вздутая округлая бляшка, очерченная бордовым.       — Больно? — жалостливо склонился над ней Кропоткин.       — Да фигня! Но, если она спасла меня от пары с нашими одноклами, то, наверное, очень полезная фигня, — отшутилась Настя, раскатала чулок обратно и слезла.       — Я тоже физ-ру прогулять решил. Может, я тебя провожу?       — Можно, — легко согласилась Настя.       Кропоткин быстро накинул ветровку и переобулся, и они вышли из школы.       — Слушай, — Кропоткин решил не откладывать обсуждения в долгий ящик и приступил к главному, едва они взяли курс на Урманку, — а ты не хочешь на девятое мая выступить?       — Да мне пока хватает активностей, — хихикнула Настя. — К тому же, что я там делать буду? Я ни петь, ни играть не умею.       — Ну… я умею.       — Вот ты и выступай.       — А ты со мной не хочешь? — Кропоткин глянул на неё как можно более умоляюще, хотя, вероятно, должен был уже понять, что жалость на эту девчонку не действует.       — Дань, не начинай, — Настя тут же переменилась в лице и неприятно скривилась. — Как будто я не понимаю, что за этим стоит.       — Что, например?       — Ты всё никак не угомонишься и пытаешься меня вернуть. Тебе может показаться, что это незаметно, но я отлично все эти мужские недонамёки считываю. Ты и на пейнтбол пошёл только ради этого. Чтобы не дай бог я с Пионтом не закорешилась. А сейчас, на девятое, он тоже, что ли, выступать будет?       — Я не знаю, — Кропоткин отвернулся: и как она могла догадаться? — Ко мне просто Татьяна Фёдоровна подходила… Она ж знает, что я играю, вот… И на этом концерте вообще дебютантов много будет.       — Ой, ну конечно, столько лет знала — и не предлагала! — Настя недоверчиво прищурилась. — Дань, ты совсем не умеешь врать, и мне это всё конкретно поднадоело, поэтому я сейчас тебе в последний раз объясню, пока я добрая.       — Ну, объясни, — хмыкнул Кропоткин, не заметив ни капли доброты в её тоне.       — Мы не подходим друг другу, Дань. Мне это ещё осенью стало понятно. Ты… не сочти только оскорблением… но ты слишком медленный. И слишком постоянный. Ты на всё смотришь через призму идеологии, как Комедчиков, а я считаю это просто-напросто негибким мышлением. Я не понимаю, например, чего Комедчиков так к Кайгородову негативно относится. Типа, он либерал, то, сё — так что ж теперь, он не человек, что ли? Они оба классные, и я не собираюсь отказываться от одного ради другого. А ты, даже если в какой-то параллельной вселенной я соглашусь быть с тобой, сможешь стерпеть то, что я буду дружить с Кайгородовым? С Пионтом? С Виноградским? Ты и сейчас этого не терпишь.       — Но ты же сама говорила мне, что тебе важна стабильность, — Кропоткин уже чувствовал себя почти полностью сражённым, однако хоть что-то в свою защиту должен был вставить, чтобы уж совсем тюфяком не выглядеть.       — Стабильность, но не одинаковость. Стабильность — это когда ты можешь положиться на человека, а не когда он ограничивает твою свободу.       — Ладно, — кивнул Кропоткин с толикой грусти. — Но, раз тебе настолько хорошо свободно общаться со всеми, почему ты тогда так яро отвергаешь меня?       — Я не отвергаю, — Настя задрала нос кверху. — Просто не хочу, чтобы ты что-то опять делал из желания вернуть меня.       — Но, чтобы это у меня получилось, я должен это попробовать, верно?       — Так пробуй.       — Давай тогда просто выступим. Не чтобы там кому-то что-то доказать… просто как друзья, — Кропоткин внутренне согласился на такой вариант, хотя внутри тлела ещё надежда, что Настя просто взбешена сейчас — из-за синяка, может?       — Ну, не знаю… — она замешкалась. Уже неплохо — значит, у неё появились сомнения.       — Мы не про любовь песню возьмём.       — Какую, например?       — «На всю оставшуюся жизнь», — без колебаний предложил Кропоткин: он уже заранее обдумал это.       — М… не слышала.       — Её Егор Летов с Янкой перепевали, так что я её уже учил.       — Мы же договорились без намёков! — Настя насмешливо ткнула его локтем в плечо.       — Да ты что… Там два героя называются сестрой и братом, так что всё нормально. Без романтики, — Кропоткин слабо улыбнулся.       — Ну-у-у… — протянула Настя, покачивая головой. — Ладно. Считай, что уговорил. В конце концов, это правда может быть интересно.

***

1 мая 2017

      Всеобщие выходные — это наглая выдумка. Если все люди справляют праздник — значит, должны быть те, кто этот праздник обслуживает. Не то чтобы Пионтковский сильно этому противился: он и в своём фанатичном поиске информации про 1920-е вычитал, что тогда в СССР тестировали различные графики работы так, чтобы общественные процессы ни на день не останавливались, и не было никаких общих выходных. Так что сегодня он послушно исполнял свои официантские обязанности в кафешантане, хотя и выглядел несколько более нагруженным, чем обычно. График его последнее время всё чаще нарушался: то пейнтболом, то спонтанной поездкой к Комедчикову. Появилось несколько новых лиц среди персонала, в основном старшеклассники и будущие выпускники колледжей, понявшие уже, что поступление либо работа по специальности им не светит. Пионтковский еле удерживался, чтобы не смотреть на них с презрением. Они не знали истории кафешантана, не впрягались за него на махаче, не знали, что сокрыто в подвале — они это место считали рядовым рестораном, просто чуть более перспективным, нежели другие старые заведения в Яндске. На самом деле, Пионтковский сам хотел бы всё это забыть и воспринимать кафешантан с подобной лёгкостью. Однако после произошедшего это было невозможно. На него накатывало чувство, схожее с тем, что возникло у него к Капово. Он боялся этого места, ненавидел это место, хотел бежать — однако в конечном итоге либо возвращался сам, либо место возвращалось к нему. Кафешантан и Капово и были частью одной системы, внутри которой было и приятно, и страшно находиться. А ещё ненормально — и именно это сейчас несколько отталкивало Пионтковского. Он вроде бы начал оживать после махача, привыкать к обычной человеческой жизни, обнаруживать, что не потерял ещё вкуса к ней, ещё не окончательно обратился безликим слугой в форменной рубашке с вышитой ёлочкой. Он всё ещё оставался человеком — и повторял это себе всякий раз, когда ловил на себе двусмысленный взгляд Регины и когда проходил мимо коридора за раздевалкой, в конце которого пряталась дверь в подвал.       Словом, Пионтковский был благодарен, что с приходом новых людей его всё реже задерживали допоздна: появлялось время для личной жизни, и оканчивать смену не во время вечернего сумрака было не так стрёмно. Сегодня он собирался на вписку к Марату — надо же было как-то развеяться. Тот пригласил много кого: почти всех одиннадцатиклассников, друзей из «Конницы», Настю, Кропоткина, даже Геннадий вроде согласился прийти…       — Эй, Пионт. Пио-о-онт! — послышался рядом знакомый голос, отвлёкши Пионтковского от навязчивых мыслей. По ту сторону барной стойки появился Виноградский, чудом выцепивший свободное сиденье.       — Привет, — как можно более невозмутимо ответил Пионтковский. — Что-то будешь?       — Да нет, наверно, сейчас же к Марату пойду… Ты с нами, кстати?       — Ага. Как раз через полчаса смену закрою.       — А, ну я посижу тут тогда… Слушай, — Виноградский наклонился вперёд. — Я тут, короче, вспомнил… Меня, в общем, Марат очень сильно примирить с Кавелиным хочет, но я считаю, что Кавелин мудак и должен отвечать за свои поступки, верно? Я, короче, написал на него дисс. Сегодня зачитаю, и посмотрим, что он мне ответит.       — И ты думаешь, на него это окажет какое-то воздействие? — ухмыльнулся Пионтковский. — Он же угарнёт просто.       — Да понятное дело, он же не ценитель качественного рэпа. Я поэтому и пришёл. Надо, короче… опустить как-то этого Кавелина. И, я помню, он говорил, что у вас тут в кафешантане какими-то сборами или веществами заведуют, от которых башка отлетает.       — Это просто домыслы, я лично ничего такого не видел, — Пионтковский развёл руками, а внутренне напрягся. Башка в кафешантане, конечно, отлетала, но совсем по другим причинам…       — Да ладно, а как им получилось Кавелина тогда напоить, когда он против вас компанию собрал?       — Это не ко мне вопросы.       — А к кому?       — Ко мне, — раздался хитрый женский голос позади Пионтковского, и тот аж вздрогнул. Регина часто подкрадывалась незаметно, и он уже думал, что она умела телепортироваться в пределах кафешантана — или именно за ним следила особенно пристально?       — Нужна какая-то помощь? — она разлеглась на барной стойке, подмигнув узнавшим её посетителям, сидевшим по соседству с Виноградским.       — Да мне человечка проучить надо, — спокойно пояснил тот. — Я заплачу.       — Ну, пойдём, я подберу что-нибудь тебе!       И она увела Виноградского, напоследок томно и многозначительно глянув на Пионтковского. Тот не знал, насколько хороша была эта затея и что могло из неё выйти. Но это, в конце концов, была и не его зона ответственности. Следовало пустить всё на самотёк и обратиться безучастным наблюдателем.

***

      Над далёким полем с тонкой вечнозелёной полосой леса на горизонте догорал огненный закат, рассеивая по небосводу вихрь ярко-малиновых облаков. Было жарко, и гости сразу расположились на участке, не думая даже оккупировать гостиную Марата. Весь двор заполнился запахами шашлыка, алкоголя, табака и пара — представить только, сколько дыма поднималось от него в этот вечер! Родители Марата предоставили ему полную свободу действий и сами уехали на выходные к своим родителям, что жили по соседству в одной из окрестных деревень. Собак тоже забрали с собой, чтобы они особо не пострадали от подросткового кутежа.       На всю округу гремела портативная колонка, которую принёс Виноградский и теперь заведовал ею, включая сплошь русский рэп и глупую русскую попсу по заказу девчонок. Гостям было, впрочем, уже как будто и всё равно, подо что отрываться: в общей атмосфере веселья хотелось подвигаться и под Бузову, и под «Грибов», и под Мияги с Эндшпилем. Кто знал, может, даже если сейчас половина из них ненавидела эти песни, в будущем они могли бы стать приятным воспоминанием о беззаботной юности.       Внутри дома торчал один только Кропоткин. Он не знал, почему согласился на предложение Марата — то ли не хотел оскорбить его, то ли соскучился по временам, когда они собирались всем классом. Хотя из 10А здесь были ещё только Настя с Пионтковским — не вместе, они пришли в разное время и только поприветствовали друг друга, но Кропоткин пристально наблюдал за ними через открытое окно на кухне, где заварил себе чай. Ну да, глупо было бы надеяться, что это окажутся те камерные посиделки, к которым он привык. Никому не нужны были уютные разговоры под чай с печеньем, всем хотелось только жопой потрясти. Кропоткин всё явственней чувствовал, насколько же он не вписывался. Как будто он из другого времени и никогда не угонится за своими сверстниками. Хоть бы медленный танец объявили, что ли — какая дискотека обходится без него? Кропоткин бы тогда аж через окно вылез, чтобы пригласить Настеньку…       — О, Кропоткин, — на кухне появилась Лола. — Я даже и не заметила, что ты пришёл, — она встала позади него, похлопав по плечу. — Что, никто не разделяет с тобой алого коммунистического восторга по поводу первомая?       — Причём тут это, — Кропоткин отстранился.       — Да просто. А ты что, в кафешантане не играешь уже, кстати?       — Давно уже.       — Жаль, — Лола состроила расстроенную гримасу.       — Как будто это кому-то нравилось, — буркнул Кропоткин, раздражённый фальшью в её тоне.       — О-о-ой, — недовольно протянула Лола, отойдя к холодильнику. — Ладно, сиди. Ходячая депрессия, — и, взяв оттуда кетчуп в бутылочке, удалилась.       «Какой есть», — подумал Кропоткин и отвернулся опять к окну. За ним уже сгущались сумерки, толпа одиннадцатиклассников синхронно приседала под «Тает лёд», как вдруг с другой стороны участка послышался одобрительный гул. Кропоткин чуть не высунулся посмотреть, что там такое, но потом махнул рукой: как будто этих дурачков могло интересовать что-то важное.       — Даня! — на кухню влетела Настя. Она была прекрасна в своей юбке с высокой талией и лёгкой светлой джинсовке, но как же от неё несло вином… — Прикинь, там Кавелин пришёл! — она облокотилась на подоконник, дав себе время отдышаться от перевозбуждения. Бордовые волосы спутались и липли ко лбу, и она пыталась стряхнуть их назад.       — Ну… и что? — Кропоткин апатично встал и пошёл мыть за собой чашку.       — Как что? С ним сейчас Виноградский баттлить будет. Это, так сказать, гвоздь программы будет сейчас! Ну, пойдём! — она подскочила к нему и, едва позволив вытереть руки, потащила на улицу. — Как будто тебе не хочется увидеть, как будут унижать Кавелина!       В дверях они чуть не столкнулись с Пионтковским. Настя только виновато хихикнула в ответ; он ухмыльнулся и помчал на кухню. Достал там заранее заготовленный деревянный поднос с заварочным чайником и кружкой и побежал обратно. Как ни крути, а он всегда оставался официантом, и логично, что именно он должен был преподнести Геннадию пойло Регины.       Оказавшись на улице, он стал взглядом искать свою жертву и закономерно нашёл её в компании Виноградского и Марата.       — М, и ты реально меня сюда пригласил? — хмыкнул Геннадий. — Знал ведь, что мне не нравится, когда все вокруг бухают и ведут себя как неадекваты.       — Да ладно, Ген, весело же, — отмахнулся Марат. — К тому же, вам с Кириллом давно надо бы поговорить.       — Мне с ним не о чем говорить.       — Зато у меня есть много того, что надо тебе сказать, — Виноградский загадочно прищурился, и в этот момент подоспел Пионтковский с подносом.       — Ген, если тебе не нравится алкашка, так вот, смотри, мы ж подготовились! — он поставил поднос на ближайший складной столик — у семьи Марата хранилось много таких на случай пикников, и сегодня все они пошли в ход. — Вот, пожалуйста, чай!       — Зелёный, как ты любишь, — добавил Марат.       — И вы думали, я от этого растаю? — усмехнулся Геннадий. — Ладно. Я просто с превеликой иронией наблюдаю за вашим низменным времяпровождением, — он всё же налил себе чай в кружку, и Пионтковский с Виноградским подмигнули друг другу.       — Сейчас последний трек — и будет мясо, — сказал Виноградский, и все трое отошли.       Геннадий попробовал чай: он оказался весьма даже сносным, с какими-то интересными, немного смолистыми нотками — и стал оглядывать творившееся вокруг него безобразие. Столики были полны опустошённых бутылок «Гаража» и какого-то дешёвого вина, повсюду валялись их крышки и пробки, от мангала поднимался невыносимый запах гари, из колонки доносился манерный голос Макса Коржа. Геннадий усмехнулся происходящему: ничего иного он и не предполагал увидеть, и тем отраднее было ощущать себя как бы над этим действом и над этими людьми.       Однако постепенно он чувствовал, будто сознание его стало слипаться и затуманиваться, а потом окружающий мир и вовсе окрасился в какой-то алый оттенок. Кропоткин, что ли, врубил какую-то первомайскую подсветку? Нет, единственным источником света тут были радужные колёса сигвея, на котором Ким учил кататься Лолу. Не успел Геннадий понять, что с ним происходит, как колонка вырубилась, и на весь двор раздался торжественный голос Америкова:       — А теперь — баттл!       Перед Геннадием тут же очутился Виноградский.       — Я вызываю тебя, Кавелин. Ты в любом случае опозоришься: и если согласишься, и если откажешься и сбежишь, как трус. Но ты можешь хотя бы попробовать.       — А давай, — Геннадий ощутил бурлившее внутри волнение и возбуждение и направился к центру двора, который окружили гости, встретившие их свистом и улюлюканьем.       — Ну что, пошумим, блять! — потребовал Америков, и толпа снова взорвалась визгом. — МС слева, представься.       — Виноградный день, — гордо озвучил Виноградский, пафосно развернув кепку козырьком назад.       — Отлично! МС справа?       — Яблочный самурай, — выдал Геннадий, не понимая, с чего в его голове взялось именно такое словосочетание. Его разум словно пронзили мириады мелких импульсов, и мозг заработал совершенно иначе.       — Итак, сейчас… — Америков достал из кармана джинс монету. — Сейчас монетка решит, кто начнёт первый раунд! — Орехов пристроился на выгодной позиции с включённой камерой на телефоне. — Кто орёл, кто решка?       — Орёл! — заявил Геннадий.       — Хорошо. Решка, — Виноградский усмехнулся от предвкушения. Америков подкинул монетку, поймал её рукой и констатировал:       — Решка! Начинает МС справа. Шуму для Яблочного самурая!       Раздался вой, хлопки и свист. Геннадий чуть растерялся, но неведомая сила вдруг подтолкнула его, заставила голову проясниться, и он начал фристайлить.       — Мне говорили, что тут демократия… — начал он медленно, и кто-то позади уже уныло замычал.       — Что тут все вторые Илоны Маски…       Но время пришло, и теперь вся братия       Срывает свои паршивые маски!       — Охуеть рифма, — прыснул кто-то из 11-ых, и Америков чуть слышно осадил его; Геннадий продолжил уже увереннее.       — Ведь серая мышь оказалась шлюхой!       Её будущий муж — наркодилером!       А ещё, такие ходят слухи,       Что передо мной сидят два пидора!       Толпа насмешливо переглянулась, сразу поняв, о ком речь. Геннадий уставился вперёд, на стоявшего напротив Виноградского, по бокам которого выделялись Кропоткин и Настя.       — Вообще, много говна вылезло из-под снега:       Пионер, патриот, какая-то левая девка;       У вас мозги, блять, заполнены сплетнями       И сладким паром от вейпа!       Кропоткин испуганно отпрянул назад, однако некуда было: гости плотно окружили импровизированную сцену. Пока Геннадий придумывал новую строчку, Виноградский демонстративно затянулся вейпом и выпустил пар ему в лицо.       — Но я блять, заставлю вас испаряться! — продолжил Геннадий, становясь всё быстрее.       — Испарение засекут метеостанции,       И все охуеют с такой ситуации:       На вашей Урманке вырастет кактус!       Антисоциальный, слишком либеральный,       Так что хоть объявляй эвакуацию!       Противопоказано мне показываться       На глаза, как лучу радиации!       Я опасный, как угарный газ,       Угораю над семью миллиардами сразу!       Я не приспосабливаюсь, стал колким за раз, как кактус!       Гости взорвались ядовитым смехом, кто-то закрыл лица руками от испанского стыда, однако Геннадий пока не думал заканчивать:       — Ваш район весь отравлен газом,       Углём, ГМО, местным химкомбинатом,       Но я стану в отделе колбасном… — он запнулся. — Карбонадом!       Тут уже даже Америков, взявший на себя роль беспристрастного ведущего, не сдержался и захохотал в голос вместе со всеми, а Виноградский чуть не повалился с ног, но Геннадий схватил его за рукав толстовки:       — Вставай! Это мой первомай! — и отпихнул назад.       — И мне коммунисты не будут мешать!       Хоть мой кактус — это деградация       По уебанским меркам вашим!       Я бьюсь, чтоб убить ваши устои,       Потому что все вы ни гроша не стоите:       Мните из себя незнамо кого,       А на самом деле слушаете Фараона!       Глушите пиво в кафешантане,       Но боитесь, что кто-то расскажет маме,       Так что к чёрту ваш глупый, безмозглый народ —       Самурай выбирает свободу!       Раунд!..