#48

2 мая 2017

      Красный туман ещё долго стоял перед глазами, сгущаясь периодически в какие-то веточки, бесконечно росшие вверх, и распускавшиеся цветы. Они заслоняли друг друга, переплетались, из пестиков сочилась бордовая кровь, и всё спекалось в единую сосудистую сеточку, которая становилась всё мельче и мельче, пока не отдалилась и не схлопнулась окончательно, сверкнув на прощание белой вспышкой. Это, конечно, выглядело очень красиво — однако очнувшийся Геннадий одной из первых выловил мысль, что его напоили вовсе не чаем. После этого он вообще ничего не помнил. Абсолютный провал, сопоставимый по глубине и темноте с космической пустотой. С превеликим трудом он поднялся и обнаружил себя в той же гостиной Марата, где оказывался уже после махача. Голова гудела и искрила так, что Геннадий ощущал себя телефонным столбом или линией электропередач. Срочно нужно было что-то оживительное: холодная вода, настоящий чай, таблетки… Рыться в чужом доме Геннадий считал морально неправильным, потому стал искать Марата, хоть каждый шаг и поворот головы сопровождался дикой болью.       Он подошёл к открытому окну гостиной: стояло раннее утро, но солнце светило и пекло уже, а участок всё ещё был полон вещественных доказательств вчерашнего кутежа. Горы пластиковой одноразовой посуды, пустых бутылок разной степени целостности. Чисто по-человечески надо было бы помочь Марату убрать всё это, но разбитое физическое состояние Геннадия явно было этому помехой. Должен же был ещё хоть кто-то находиться в доме? Не совсем же одного его тут оставили?..       Тут, словно отвечая на его немой вопрос, из соседней комнаты послышался девчачий смех. Ну вот, правильно, раз какая-то девчонка осталась, пусть она и убирает… Ноги сами перетащили Геннадия к двери, за которой раздались размеренные шаги. Геннадий надавил на ручку, однако человек снаружи его опередил и открыл дверь первым, чуть не стукнув Геннадия по лбу.       — Ох ты ж ёпты ж! — Марат — а это был он — аж вздрогнул. — Что, Ген, проснулся?       — Типа… да, — ухмыльнулся тот, стараясь выглядеть непринуждённо-саркастичным, как и всегда. — И мне нужен нормальный чай. А не ваша вчерашняя дрянь.       — Не вдупляю, о чём ты, ну ладно, — пожал плечами Марат. — Пошли на кухню, там как раз… хых… Лола с Женьком сидят…       Он пошёл вперёд, посмеиваясь. Геннадий проследовал за ним, бегло оглядывая себя: это в нём, что ли, было что-то смешное? Кухня оказалась как раз за соседней дверью, и там, помимо Лолы и Кима, накрытых одним клетчатым пледом, был ещё и Орехов, стоявший позади них с телефоном.       — О, а вот и яблочный самурай, — захохотал он при виде Геннадия.       — Кто, блин… — тот отшатнулся. Яблочный самурай? Он что, снова бредил им тут перед всеми?       — Ты ничего не помнишь? — хихикнула Лола.       — Ничего, Лолош, — Орехов прищурил глаза, — зато школа его точно надолго запомнит.       — О чём вы, блин, говорите? — Геннадий вдруг ощутил некое напряжение к действию во всём теле и резко подошёл к ним, пока Марат продолжал тихо посмеиваться, прикрыв рот.       — Про урманские кактусы, — сказал Ким.       — И карбонады! — добавила Лола.       — Короче, смотри, — Орехов уткнул ему в лицо экран телефона и включил видео. Геннадий застыл. На фоне толпы гостей Марата напротив Виноградского стоял он сам и зачитывал какой-то пьяный рэп. Ему аж поплохело; к лицу прилила кровь, заставив его покраснеть, и он был бы рад узнать, что это просто кто-то очень умело его прифотошопил, но нет — память сама начала проясняться, и Геннадий всё больше убеждался, что это действительно был он. Это он нёс какой-то бессвязный бред, типа баттля Виноградского…       — Удали, — как можно спокойнее потребовал он, но компания только вновь рассмеялась.       — Из интернета, Ген, ничего нельзя удалить, — развёл руками Орехов.       — Какого нахуй интернета?       — А я что, для домашней коллекции снимал, что ли? Пусть общественность знает.       — Да блять, — Геннадий, совсем растерявшись, подался прочь из кухни.       — Эй, Ген, стой… — Марат протянул руку ему вслед. — Чего ты? Прикольно ж вышло…       Геннадий никого не слышал уже. Смотря точно перед собой, он быстро покинул участок и пошёл до Урманки. Он не выдержал бы даже прокатиться на маршрутке: ему казалось, будто каждый встреченный человек узнавал его и втайне усмехался. Хорошо, что было утро выходного дня, и улицы в основном пустовали. Хотя всё и без того шло наперекосяк: на переходе через ж/д ему преградил путь длиннющий грузовой поезд, потом он запутался в пешеходной навигации под эстакадой, чуть не ушёл вглубь в Урманский лес, забрёл — куда бы вы могли подумать? — конечно же, к кафешантану, где на крыльце распевали песни два синих мужика, а на подходе к дому он совсем утомился, ноги заплелись от внезапной нагрузки, и он, шатаясь, впечатался прямо в злосчастную яблоню и свалился на асфальт.       Над ним светило ровной голубизной высокое небо, по которому едва заметно плыли перистые облака. Они были не в силах укрыть радужные блики солнца, и лучи играли с россыпью белых яблоневых лепестков, таких простых, полупрозрачных и безмятежных. Боль словно просочилась из тела в землю и растеклась там, и Геннадий ощущал под собой лишь тёплую твердь.       — Как прекрасно небо Аустерлица… — пробормотал он и отметил вдруг, как инородно прозвучал его голос. Ибо кругом стояла совершенная тишина: весь дом ещё, вероятно, спал, да что там дом — вся Урманка, весь Яндск. Из окон первых этажей не доносились чужие разговоры или шипение радиоприёмников, в садике никто не возился с декоративными растениями, даже собак никто не выгуливал. Только шумела наверху яблоня — и Геннадию показалось естественным, что её шорох вновь материализовался в самурая. Он спустился, слегка заслонив собою солнце, но оставив позади себя радужное гало. Белые волосы его, напоминавшие лепестки и достигавшие пояса, колыхались на лёгком ветру; маска из сплетённых ветвей с кривым ртом покрывала нижнюю часть лица. В отличие от прошлого раза, он был не в доспехах, а в бело-розовом кимоно, которое пересекал бордовый ремень, придерживавший катану в чехле.       — Давай, ебошь, — в отчаянии произнёс Геннадий. — Ебошь мне харакири.       — Я замочил бы,       Но мне преграда статья       Сто пять часть один, — раздался знакомый шелестящий голос.       — Чего? — глаза Геннадия вытаращились.       — Я слышал не раз —       Уезжали соседи.       Дорога в СИЗО.       — Да какая мне разница на соседей, — Геннадий, всё ещё лёжа, перекатил голову выше. — Тебе ничего не будет, ты ж не человек. Я жить в этом мире больше нахуй не могу.       — Не получилось       Пацаном стать достойным.       Не фартануло.       — Меня напрягает, что ты говоришь мемами и тюремным жаргоном, но посыл верный.       Самурай присел возле него на пятки, стряхнув несколько лепестков с волос.       — Твой каждый позор —       Лишь новая веточка.       Малый повзрослел.       — Да блять! — Геннадий раздражённо оторвал тело от асфальта. — Коржа-то ты откуда знаешь?       — Звук из воздуха.       Много лиц незнакомых.       Праздника радость.       — Мимо тебя тоже с колонкой кто-то прошёл, что ли? — Геннадий пригляделся к самураю и впервые заметил выглядывавшие из-под подола кимоно высокие белые конверсы — паль с логотипом снаружи. Кажется, он вспомнил даже, что относительно недавно, вынося мусор, видел, как кто-то оставил их там, типа, заберите, люди добрые…       — Учись сохранять       Мир и в грязном подъезде.       Сила понятий, — прошелестел напоследок самурай, приблизившись лицом к Геннадию, и растворился вихрем яблоневых лепестков, едва тот попытался притронуться к его волосам.       — Что-то я совсем… — Геннадий зашаркал ногами по асфальту и поднялся окончательно. Тело качнулось от внезапной смены положения, но устояло. С прилипшими к одежде и кедам белыми лепестками он вернулся в дом. Ему было ясно, что следующие несколько дней выходить оттуда он точно не будет.

***

6 мая 2017

      Жизнь в лицее, однако, шла своим чередом и без Геннадия. В субботу вся школа стояла на нервах: Иваныч с Ульяниным отцом всё утро подметали территорию и постригали туи у крыльца, технички намывали все коридоры, младшеклассники вешали стенгазеты ко Дню Победы, НН непривычно часто отлучался из своего кабинета, проверял готовность всех к приёму комиссии, потом возвращался и вертел то так, то сяк высокую монстеру в директорской, чтобы её громадные листья ненароком не попали по лицу вошедшим важным людям. А ТФ отпросила выступающих на концерте с последних уроков, чтобы успеть несколько раз прогнать всю программу полностью.       Кропоткин впервые оказался на общей репетиции и пребывал в небывалом восторге. Даже несмотря на путавшихся под ногами младшеков в парадной форме с георгиевской лентой на груди или недвусмысленные взгляды Пионтковского, который взял себе в дуэт Лолу. Они пришли в чёрных рубашках, в коих и планировали выступать, и выглядели, признаться, немного даже страшно. Кропоткин же с Настей облачились в военную форму из подсобки, а перед самым концертом Настя затащила его в медпункт.       — Я знаю, короче… — хихикнула она, бесцеремонно копаясь в ящиках медсестры. — Мы мой синяк бинтом завяжем. Как раз в тему песни будет.       Прямая юбка болотного цвета оканчивалась всё же несколько выше колен — спасибо высокому росту Насти за это. Волосы она снова собрала в пучок и полностью закрыла пилоткой: военная медсестра с бордовыми локонами явно смотрелась неправдоподобно.       В подсобку они вернулись уже на вступительном слове ведущих. Впервые Кропоткин был там настолько не один: ученики, ожидавшие своей очереди, высыпали даже к дверям директорской и кабинета химбио. В воздухе ощущалось приятное волнение. Кто-то повторял стихи, кто-то фоткался у лестницы, один пацан попытался вскрыть кабинет директора, но какая-то правильная девятиклассница отогнала его. В углу малышня пересматривала видео с Геннадием, покорившее школьную подслушку; они громко смеялись и восторженным криком встретили Виноградского, который поднялся к ним из курилки-парилки, окутанный сладким ароматом ягод.       — Е-е-е, великий баттл-эмси!       — Да, мне вообще ничего не стоило его уделать, — тот гордо вздёрнул нос, потом осмотрел собравшихся и заметил:       — О, тут, получается, вся наша пейнтбольная команда собралась… Надо было нам сцену какой-нибудь перестрелки забабахать.       — Мы настреляемся ещё, — хохотнула Настя, не отлипавшая от Кропоткина — просто потому что выступала с ним, ничего большего.       — У тебя вейп с собой? — спросил Пионтковский, с удручённым взглядом бродивший туда-сюда.       — Естественно, — Виноградский извлёк его из кармана кителя и передал Пионтковскому. — Ты что, прямо тут будешь?       — А что? — тот невозмутимо запарил. — Если что, скажем, что кто-то из девчонок надухарился.       — Ты какой-то неживой сегодня, Саня, — подбадривающе ударил его в плечо Виноградский.       — Да чему нафиг радоваться.       — Накра и Кропоткин! — подбежала к ним правильная девятиклассница. — Сейчас ваш выход, готовьтесь!       — Всегда готовы! — заявил Кропоткин, чем вызвал только неодобрительный гул со стороны некоторых учеников, и пошёл в подсобку за гитарой. Настя побежала за ним, подмигнув напоследок остальным.       Пионтковский вернул вейп и решил тоже зайти в подсобку, чтобы оттуда посмотреть на их выступление. Вот уж не ожидал он, конечно, что Кропоткин решится спеть, да ещё и пригласит Настю. Хотя в некотором роде Пионтковский сам всё для этого подготовил, дав ему возможность играть в кафешантане. И ему, на самом деле, было бы всё равно, выступит Кропоткин или нет, если бы с ним не было Насти. И хотя Пионтковский успокаивал себя, что Настя последнее время вообще очень легко общалась много с кем и могла не делать никаких намёков совместным номером, внутри что-то всё равно протестовало.       Они вышли под бурные овации, особенно со стороны учительского сектора. Как же, наверняка Лилия себе все ладони отбила, поддерживая племянника. Пионтковский видел всё сбоку, но даже такого ракурса ему хватило, чтобы полноценно возмутиться их взаимодействием. Они стояли слишком близко, смотрели друг на друга слишком чувственно. Взгляд Насти сквозил холодной, сдержанной решительностью, а Кропоткин старался сыграть панкушного романтика, подражая летовскому исполнению, — и, надо признать, получалось у него не совсем уж безобразно. Под конец они взялись за руки, подняв их вместе — точно Рабочий и Колхозница. Пионтковский мельком глянул в зал: Лилия вся аж прямо светилась гордостью, хлопала, шептала что-то сидевшей рядом ТФ; да и НН с членами комиссии, которые занимали первый ряд, видимо, остались довольны. Но ничего. Пионтковский тоже ещё собирался показать себя.       Кропоткин с Настей спустились в подсобку: он — весь разгорячённый и с глупой улыбкой, она — с подрастрепавшимися от поклона волосами. Здесь Настя решила вообще пилотку снять и распустить пучок.       — Классно вышло, Настюх, — сказал Виноградский и пошёл на сцену строить своих малолеток.       — А мы можем типа идти? — уточнила Настя у одной из ведущих.       — Наверное, да. Вы же больше нигде не задействованы?       — Ну супер тогда, — Настя подалась было к лестнице, но Кропоткин схватил её за руку. Пионтковский втайне напрягся: в смысле, получалось так, что Настя не увидит и не услышит его выступления?..       — Постой! Ты разве на других не хочешь глянуть?       — А что я там не видела? — Настя скривилась в улыбке. — Мы на репах всё прогоняли.       — Ты на репах почти всегда выходила подкрашиваться!       — Дань, пусти, а? Мы с тобой спели? Спели. Классно вышло? Классно.       Кропоткин отпустил её, смущённо улыбнувшись, но всё же предпринял последнюю попытку уговорить её остаться:       — Ты даже Пионта поддержать не хочешь?       — А с чего такое благородство? — вырвалось у Пионтковского, возмущённого подобным лицемерием от «самого честного и невинного пацана урманского класса». — Будто я без вас спеть не смогу.       — Ну, удачки тогда! — Настя подмигнула обоим и сбежала вниз по лестнице, и только после этого Пионтковский понял, что натворил своим вмешательством. Ей ведь правда понравилось петь с Кропоткиным. И теперь она не могла даже сравнить его с Пионтковским. Он ведь правда во многом из-за неё и согласился на этот чёртов концерт. Да, отчасти потому, что хотел избавиться от своей механичности и показать себе и другим, что мог быть живым. Но и Настю бы это привлекло, однозначно привлекло бы: какая девушка не поведётся на артистичного, прекрасно поющего парня? Пионтковский свою первую любовь, за которую его побрили, так и завёл: на сцене актового зала при совместной подготовке концерта…       — Сань, — хлопнула его по плечу Лола, — давай, мы сейчас выходим.       Пионтковский молча кивнул и пошёл к шторке между подсобкой и сценой, по пути словив хитрющий взгляд Кропоткина.       — Я пойду в зал, чтобы лучше видеть, как ты облажаешься, — неожиданно выдал он.       — Ага, надейся, — бросил ему в ответ Пионтковский. И вот это обещанная поддержка? Пустослов напыщенный. Думает, что сыграл заезженную песенку из советского фильма — и всё, получил всеобщее признание? Как бы не так! Пионтковский крепко сжал кулаки, однако вдруг ощутил назойливую дрожь в пальцах. Что это было? Волнение? Страх сцены? Здрасьте! Она всегда раньше была его вторым домом, так что на такие эмоции нельзя было распыляться. Даже если теперь его домом было совсем иное место…       Их с Лолой объявили, и Пионтковский гордо поднялся на сцену. Зал заворожённо притих; он старался не смотреть особо ни на кого, подогнал под себя стойку микрофона и… не вступил. Позорно скомканно, но стараясь сохранять самообладание, он начал:       — Люди мира, на минуту встаньте!       Слышите, слышите:       Гремит со всех сторон…       Кажется, Лола сочувственно покосилась на него. Только когда она запела свою партию, Пионтковский понял, что напутал слова. Не критично, почти без искажения смысла, но та же ТФ, похоже, заметила: он увидел в зале её недовольное лицо, которое она закрыла рукой.       Никакого настроения петь уже совсем не было. Хотелось прямо сейчас сойти со сцены на радость Кропоткину. Однако кое-как он всё же довёл песню до конца, абстрагировавшись от себя, словно это исполнял кто-то другой, и, едва заслышав жидкие аплодисменты по окончании, пулей вылетел в подсобку.       — Как-то неискренне, — успел различить он голос кого-то из комиссии.       — Лучше Магомаева всё равно никто не споёт, — поддержала некая женщина.       — Ладно тебе, Пионт, — неловко улыбнулась вышедшая вслед за ним Лола. — Это ж просто выступление, ничего такого.       — Да, конечно, — ответил он неопределённым тоном, не то соглашаясь, не то иронизируя. — Я пойду.       — До встречи, — пожала плечами Лола, и он спустился на первый этаж. Удивительно, как он научился фальшивить и подменять эмоции — и в самый нужный момент забыл, как это надо делать. Он не справился. Мало того, что все узнали робота под прикрытием живого человека, так этот робот ещё и споткнулся об досадные ошибки. И зачем он соглашался?       Он забрёл в раздевалку и присел на подоконник в своём секторе. Сквозь приоткрытое окно сюда проникал воздух, уже пронизанный обещанным холодом, и приторные ароматы цветов, что уже успели понавылезать даже сквозь безжизненный песок возле котельной. Громко чихнув по этим двум причинам, Пионтковский захлопнул окно. Опять чёртова пора цветения; как хорошо, что возле кафешантана росли только ёлки, источавшие лишь запах смолы. Он не просто так вспомнил про кафешантан: смену там никто не отменял. Пионтковский прямо уверен был, что сегодня и там где-нибудь напортачит, или заказы перепутает, или пиво прольёт. Можно было, конечно, попробовать соскочить — вот только не слишком ли нагло это уже выглядело? Он и так последнее время отпрашивался много.       Всё же он решил позвонить Регине, однако та трубку не взяла, оставив его наедине с противными гудками. Наверное, опять вышла парить на крыльцо. Что ж, он как раз мог к ней присоединиться. В сезон аллергии ему приходилось постоянно перед собой распылять пар, чтобы хоть чем-то перебить цветочную вонь. Соскочив с подоконника, Пионтковский потопал к своему шкафчику, как вдруг услышал грохот в соседнем секторе, словно кого-то пришибло дверью.       — Кто здесь? — машинально спросил он и получил в ответ тишину. Желая всё же разобраться, он прошёл дальше и заглянул за ряд шкафчиков. Там как вкопанный стоял Леденцов, вцепившись в свою дверцу, и смотрел прямо на Пионтковского.       — Извини, — выдавил он. — Я думал, что один тут.       — Ты ж, блять… — Пионтковский выдохнул, закатил глаза и вернулся в свой сектор. — Сейчас точно будешь один.       Тем более надо было делать ноги. Леденцов вроде бы на самом концерте присутствовал, так как ранее в раздевалке замечен не был, так что сюда вполне могли нагрянуть все остальные. В идеале можно было бы даже свалить через окно…       Пионтковский переобулся, напялил анорак и уже направился к заветному окну, которое выходило к котельной, как вдруг снова наткнулся на Леденцова. Тот стоял в проходе, словно какая-то тень из сонного паралича. Взгляд чёрных линз со звёздочками напрягал, ровно как и то, как он тут вообще появился. Словно кто-то, проектируя игру, по ошибке поставил его не в ту локацию.       — Тебе чего? — раздражённо спросил Пионтковский, оперевшись на шкафчик.       — А… — Леденцов смял пальцами край свитера. — Мне, знаешь… ну… выступление твоё понравилось.       Нет, это точно был какой-то сбой в матрице. Будто Пионтковский, раз ошибившись, открыл некую новую ветку реальности, где всё имело искажённую логику.       — В таком случае, ты нихуя не смыслишь в музыке, — он нахмурился и уже полез вперёд (Леденцов ведь не был значительным препятствием), однако путь ему снова нагло преградили.       — Наверное… Я не знаю, почему тебя ругать стали. Что слишком темно и траурно. Мне как бы… наоборот, кажется, что это хорошо.       — А, ну да, ты же у нас по этой части, — Пионтковский всё же вывернулся и проскользнул мимо Леденцова, как тот спросил ему вслед:       — А ты разве нет?       Он остановился и развернулся к этому туповатому лицу с отсутствовавшим выражением.       — Ты на что намекаешь?       — Ну… — Леденцов качнулся в сторону. — Кафешантан, например. Что у тебя с ними?       Спасибо, напомнил. Пионтковский успел уже и забыть, как в далёком декабре спасал его от громил Михал-Иваныча. Который также недвусмысленно дал понять, что знает Леденцова…       — А может, лучше скажешь, что у тебя с ними? — Пионтковский подался телом вперёд с явным вызовом, и Леденцов вздрогнул, обхватив себя за локти. — Ну? Что связывает тебя с Михал-Иванычем? О чём вы говорили тогда в подвале? И почему он после этого доказывал мне, что ты связан с потусторонней дрянью?       Губы Леденцова задрожали, словно он готов был заплакать. Ну, этого Пионтковский уже лицезреть не хотел, потому, не услышав в ответ ничего, кроме тишины, отправился к окну, довольный тем, что смог хотя бы запугать его. Не то чтобы он действительно хотел знать то, о чём спросил Леденцова.

***

      ТН настаивал, чтобы в актовом зале присутствовали максимально все из 10А, чтобы у НН не возникало к ним лишних претензий, особенно когда Геннадий внезапно решил запереться дома и не выходить на связь. Однако Потёмкина он отпустил: всё-таки тому хотелось поддержать сестрёнку на концерте. Так что сразу после уроков Потёмкин сперва усадил Леденцова в актовом, а потом с преспокойной душой накинул серое пальто и вышел на крыльцо. Внезапный холод его ничуть не пугал и не расстраивал; ему даже хотелось пройтись немного до ДК, побродить по площади или бульвару, который уже скрасили бело-фиолетовые оттенки яблонь и сирени. Но стоило ему спуститься, как с парковки раздался сигнал. Потёмкин узнал автомобиль отчима и на мгновенье застыл. Он вовсе не хотел проводить и так небольшой путь в душной машине. С другой же стороны, уйти и проигнорировать было бы невежливо…       — Вадь! Залезай! — крикнула ему Татьяна, когда у её места немного опустилось стекло. Потёмкин с некоторой досадой направился к авто, стараясь держать хотя бы нейтральную улыбку.       — Я вас не сразу заметил, — отмахнулся он, пристраиваясь на заднем сиденье, возле Алёнки, которая демонстративно от него отвернулась и отодвинулась.       Автомобиль тронулся, ещё раз показав, насколько это было бестолково — ехать в ДК, а не идти пешком. ДК располагался по другую сторону бульвара — пешеходной озеленённой улицы, что тянулась вертикально практически через весь Яндск, так что нужно было сперва доехать до её верхней границы, а потом развернуться вниз, попетлять в переулках и всё равно припарковаться поодаль от ДК, так как он своей парковки не имел и был огорожен забором. Внутри оказалось непривычно людно; фойе заполняли толпы детей и родителей, по лестницам сновал беспорядочный топот. Алёнка нашла свою группу из музыкалки и присоединилась к ним, а отчим собрал со всех верхнюю одежду, чтобы сдать в раздевалку под одним номерком.       — Ты рубашку заправляешь, что ли? — спросила меж делом Татьяна у сына. А Потёмкин в школу сегодня пришёл, как полагается, в парадной форме и белую рубашку заправил в чёрные брюки. — Тебе же не идёт. Весь жир наружу.       — Ну… и что? — Потёмкин густо покраснел, и ощущение дискомфорта, напавшее на него ещё с порога, резко выкрутилось до зашкаливающего значения.       — Надо бы выпустить, — Татьяна строго глянула на него поверх очков. Чёрт, насколько он не любил такой её взгляд! Вот когда Леденцов опускал очки на кончик носа, это выглядело как-то совершенно по-особенному, немного даже игриво, будто зверёк отваживался вылезти из тёмного логова и довериться смотрящему на него. А мама обращалась в требовательную училку вроде Ирины Владимировной, которая, даже если ты всё идеально ей сделаешь, всё равно найдёт, к чему придраться.       — Она тогда мятая будет, — возразил Потёмкин, и Татьяна, покачав головой, сказал только: «Ну-ну» — и решила к нему больше не лезть.       …Толпа поползла к актовому залу и разместилась на сиденьях, и концерт наконец начался. Потёмкину заранее уже стало противно, и всё слилось для него в какую-то непрекращающуюся пытку. Слух разрывали старые колонки, одинаковые детские голоса и рыхлые аплодисменты, а зал всё героически сидел, и только когда какая-то пожилая женщина с заднего ряда попятилась к выходу, Потёмкин тоже решил на время выйти. Хотя бы в туалете ополоснуться водой, ибо в забитом людьми помещении ему быстро стало жарко.       Он спустился на -1 этаж, где располагались туалеты, и зацепил взглядом что-то знакомое как раз возле двери краеведческого кружка. Это был… папин ватник, а вслед за ним Потёмкин заметил уже Алёнку. Она остановилась, чтобы поправить сапоги, которые были ей великоваты, потом покосилась на брата и уже собралась было подниматься обратно, как Потёмкин окликнул её.       — Алён!       — Ну что? — протянула она в ответ с явным раздражением.       — Просто… — Потёмкин подошёл к ней ближе. — Интересно стало, почему ты избегаешь меня и делаешь вид, будто мы не знаем друг друга.       — Блин, Вадь, ну ты нашёл, конечно, время!       — Ты как разговариваешь? — он нахмурился. — Тебе и двенадцати нет ещё, а уже «блинкаешь»!       — Вадь, отстань, а? Я не хочу с тобой разговаривать.       — Вот так ты, значит, относишься к старшему брату, который о тебе столько лет заботился?       — Это давно было.       — Вообще-то, я и сейчас пытаюсь стать ближе к тебе.       — Как? Вот этой вот старой курткой? — Алёнка задёргала первую пуговицу. — Она ж стрёмная и неудобная.       — Что ты сказала? — глаза Потёмкина прищурились и обледенели. — Если стрёмная, то снимай тогда! Ты не заслуживаешь её носить! — он вцепился было в ватник, но Алёнка вырвалась.       — Дурак! Ты то сам отдаёшь, то отнимаешь!       — Потому что это папина вещь! И на кой чёрт я согласился её подшивать ради тебя… Из-за тебя она теперь испорчена!       — Да какая разница! Отстань! — Потёмкин схватил её за рукава, а она его — за запястья и попыталась оттащить. — Я маме расскажу, что ты со мной дерёшься!       — Я просто не понимаю, чем заслужил такое отношение! Ты можешь нормально объяснить? Что я делаю не так?       — Да всё! — Алёнке удалось высвободиться, и она отбежала чуть назад по коридору. — Ты вообще какой-то ненормальный! У меня в классе много у кого старшие братья есть, и они их защищают, а мне даже стыдно про тебя говорить!       — Про что? Про то, как я тебя кормил, купал, одевал? Да я тебе, считай, вообще заменял няньку!       — Это ненормально, Вадь, если ты ещё не понял! Мальчики таким не занимаются. Они, во всяком случае, дерутся с обидчиками своих сестрёнок, а не с самими сестрёнками!       — Я с тобой не дрался!       — Как же! Накинулся на меня из-за какой-то куртки!       — Потому что она папина! А ты, дура, даже не понимаешь, что её нельзя просто так носить!       — Значит, я дура, да? А тебе напомнить, что ты с моей блузкой сделал?       Потёмкин отступил чуть назад, недовольно прикусив губу и убрав выбившиеся кудряшки со вспотевшего лба. Не помнил он ничего ни про какую блузку…       — Что, забыл? — Алёнка продолжала кричать ему. — Мне перед первым классом покупали, с воротником таким, оборками! И как ты решил, что она тебе тоже нравится, и надел её, и она на тебе порвалась? И ты считаешь, это нормально вообще — таскать одежду у сестры?       — Да пошла ты! — взревел вдруг Потёмкин со слезами в голосе. — Уходи отсюда! Уходи!       — Дурак, — бросила напоследок Алёнка и взмыла вверх по лестнице.       Потёмкин в отчаянии ударил рукой по стене. Безумно хотелось заплакать, но какой-то возмутительно крепкий барьер сдерживал эмоции, не давая им завладеть телом. Потёмкин бы всё тут разбил и разрушил, он весь ДК сравнял бы с землёй, но смог только усесться на пол возле кабинета кружка и обхватить колени дрожащими руками. Тупая Алёнка! Эта несносная девчонка совершенно не стоила того, чтобы ради неё жертвовать папиным ватником! И что с ним станет теперь? Потёмкин сам не сможет его уже надеть: он раскромсан и подогнан по фигуре этой мелкой пигалице. И теперь каждый раз, глядя на него, он будет вспоминать не папу, а этот дурацкий концерт! Как будто вместе с кусками ткани ушли и воспоминания — а их надо было хранить особенно тщательно, ведь никаких новых воспоминаний о папе у Потёмкина уже не могло быть. А он всё испортил! Всех предал и всем сделал плохо! Он силился представить, а что было бы, если бы папа очутился сейчас рядом с ним. Отдал бы он с лёгкостью свою телогрейку или, наоборот, осудил бы Потёмкина за то, что он испоганил её? Он всегда говорил, что здания помнят всё, что с ними происходило, — и вещи, получается, тоже помнят. Чёрт, да Потёмкин теперь и в ДК не сможет нормально приходить! Это ведь был коридор прежде всего кружка краеведения, здесь находился его кабинет. А теперь перед Потёмкиным здесь будет мелькать только призрак рассерженной Алёнки. Из-за блузки она обиделась! Да ей потом другую, ещё лучше купили…       — Вадим? — рядом послышался знакомый добрый голос. Потёмкин поднял глаза: к кабинету как раз подходил ДВ, позвякивая ключами в руках.       — Ты чего такой взволнованный? — он присел перед ним на одно колено. — На тебе лица совсем нет.       Мысленно Потёмкин шлёпнул себя. Мало ему было, так он ещё и дал ДВ повод думать, что что-то не так.       — Да всё нормально, Дмитрий Вадимович, — с усилием выдавил он.       — Ну, знаешь, когда нормально, вряд ли вот так одиноко под дверью сидят. У тебя случилось что-то?       — Нет, просто… — Потёмкин отвёл взгляд. — Просто я не знаю, что делать… когда очень ценную и важную вещь потерял.       — Где потерял — в школе или тут? Может, ещё можно найти?       — Да нет, я знаю, где она… Просто она уже… не такая.       — Она… сломалась? — ДВ растерянно вскинул брови, и Потёмкину стало немного даже стыдно. Видно было, что ДВ хотел ему помочь — но мог ли? И мог ли сам Потёмкин позволить ДВ помочь ему? Он тяжело помолчал, вцепившись ногтями в ткань брюк, и наконец просипел:       — Вы помните курточку, в которой я год назад ходил, которая папина была? Я… отдал её другому человеку.       — Вадим, — ДВ сочувственно положил руку ему на колено, — не всё так страшно. Вещи получают новую жизнь, и это абсолютно нормально. А что касается папы… Главное ведь — что ты всегда помнишь о нём, даже безо всяких вещей, правда?       — Правда, — легонько кивнул Потёмкин. — Но мне всё равно жалко. Потому что память нельзя увидеть, ну, прямо так, по-настоящему…       — Ну, ты ведь всегда, получается, носишь что-то, напоминающее о папе. Я имею в виду те черты, которые ты от него унаследовал. Внешние. Я как помню, вы с мамой не очень похожи…       — Да. Я почти копия папы, все удивлялись даже, как так вышло, — Потёмкин грустно усмехнулся.       — Ну вот, видишь? Он всегда рядом, — улыбнулся ДВ.       — Дмитрий Вадимович, — Потёмкин посмотрел на него, с трепетом захлопав ресницами, — а в школе, что, концерт уже кончился?       — Наверное, да, — ДВ мельком глянул на наручные часы. — Я чуть пораньше ушёл, мне тут кое с какими картами повозиться надо… Хочешь со мной?       — Да нет, извините, я просто Сежку обещал встретить, — они одновременно поднялись. — Спасибо и… до свидания.       Они распрощались, и Потёмкин побежал наверх. Теперь ему предстояло ещё одно испытание — выманить у отчима номерок. Как назло, в зал он зашёл аккурат на выступлении Алёнки с одногруппницами. Стараясь не смотреть и не слушать, он пробрался к отчиму, снимавшему всё на телефон, и полушёпотом сказал:       — Дай номерок.       — Вадь, ты чего, — толкнула его Татьяна. — Алёна же…       — Дайте мне номерок, — потребовал он громче.       — Вадь, я тебя так не воспитывала.       — Вот чёрт, — отчиму пришлось прекратить снимать. — Что ты, другого времени не нашёл, чтобы уйти?       — Володь, не скандальте только. Сходите спокойно.       Отчим встал, и они вместе спустились к раздевалке. Он показал гардеробщице номерок:       — Вы там только серое пальто снимите.       — И рюкзак бежевый с лисёнком, — добавил Потёмкин.       Он быстро оделся, накинул рюкзак на одно плечо и, ничего не сказав отчиму, покинул дом культуры.       …Перекинувшись парой сообщений, они с Леденцовым пересеклись недалеко от ДК. Леденцов что-то опять грустно губки поджал, сгорбился — видимо, ему тоже такое «культурное» времяпровождение пришлось не по душе.       — Так холодно, — сказал он, пряча пальцы в рукавах пальто. — Пойдём домой.       Молча они дошли до дома Леденцова, и Потёмкин беспокоился только об одном: не слишком ли разбитым он сам выглядел? Привычная улыбка никак не хотела выдавливаться, в ушах всё ещё звенело, и даже с Леденцовым говорить охоты особой не было. Тот тоже никакой беседы не инициировал, только, когда они зашли в квартиру, спросил:       — Ты есть хочешь?       Потёмкин помотал головой.       — Я тоже, — Леденцов вздохнул, снял очки и внимательно вгляделся в Потёмкина, и вот тут-то он совсем испугался, что без чёрного фильтра его подавленность выдаст себя.       — Ты устал?       — Честно… да, — Потёмкин кивнул, почувствовав, что голова будто ждала момента, чтобы опрокинуться вниз.       — Я могу кресло тебе разэтосамое… ну, оно у меня раскладывается, в общем.       — Да нет, нет. Я на кухне посижу, можно?       — Конечно. Я у себя пока.       Они разошлись по разным комнатам. Потёмкин забился под подоконник; казалось, что разочаровываться в себе было уже некуда, однако тьма впереди выходила всё бесконечнее и бесконечнее. Он видел, что Леденцову тоже было нехорошо — и ничем не мог помочь, охваченный странным исступлением и усталостью. Может, не стоило оставлять его одного? Всё равно с Алёнкиным концертом ничего не вышло…       «Дьявол», — мелькнуло злосчастное слово в голове Потёмкина, и он скукожился ещё сильнее. Почти во всём он проваливался последнее время: и заставил Леденцова плакать, и испортил ему Пасху, и показать пример благополучной примирившейся семьи тоже не смог. А меж тем дата отбытия Леденцова в обитель неминуемо приближалась, и Потёмкин теперь совсем не был уверен, стоило ли ему вмешиваться. Леденцов, не попав туда, наверняка сильно расстроится. Но и если попадёт… разве ему помогут там справиться с собой? Этот его хвалёный Мацукин не учитывал самого главного: все люди разные, а Леденцов и вовсе отличается от других людей, так как страдает аутизмом. Разве можно помогать ему, не учитывая этого? Или это Потёмкин уже в край запутался и перестал видеть за диагнозом человека?..       Мокрые от пота пальцы впились в волосы и больно потянули за них, отчего голова покрылась шапочкой боли. Ничто так не корёжило Потёмкина, как собственное бессилие. Так страшно было это признавать, но ему срочно требовался совет кого-то более опытного — а таких людей на горизонте не было. Он уважал, конечно, ТН и ДВ, но они были заняты своими проблемами и даже о диагнозе Леденцова вряд ли подробно знали. Янине до него не было никакого дела: Потёмкин с момента их личной встречи практически ни разу не встречал её больше. Она, довольная тем, что спихнула своего сына на такого же ребёнка, всё свободное время теперь пропадала в Зарми у Иерофанта. К психологам Леденцов на пушечный выстрел не подойдёт, а если о нём спросит Потёмкин — ему ответят традиционную фразу: «Если человек сам не хочет себе помочь, то психолог бессилен». Да и сам Потёмкин чувствовал, что вряд ли смог бы кому-то доверить Леденцова и смириться с чужой заботой о нём.       Он резко отпустил волосы и, неуклюже пошатываясь, поднялся. Нет, ему не на кого было надеяться. Только он мог и обязан был оберегать Леденцова — хотя для начала стоило, конечно, успокоиться самому. Хорошо, что у него было занятие, которое объединяло бы эти две цели, а именно готовка. Сейчас, к тому же, было так холодно, что жуть просто — Леденцову определённо надо было согреваться.       Так Потёмкин стал копаться в кухонных шкафах и холодильнике, перемещаться между плитой и столешницами, возиться с овощами и фаршем, и постепенно паршивые чувства оставляли его. Он решил соорудить простенький, но сытный суп с фрикадельками, и вскоре кухня заполнилась такими тёплыми и манящими ароматами, что даже Леденцов учуял их и прибежал на кухню. Потёмкин разок обернулся и увидел его, стеснительно выглядывавшего из-за дверного проёма и наблюдавшего за его искусным процессом готовки.       — Заходи, Сежк, — он поманил его рукой и улыбнулся.       — Ты… позвал бы, я бы помог тебе, — Леденцов приплёлся к столу и присел на стул так скованно, будто это он был в гостях, а не наоборот.       — Что ты, мне вовсе не сложно! Я, наоборот, даже восстанавливаюсь немного, когда готовлю, — Потёмкин деловито выключил плиту и накрыл кастрюлю крышкой, оставив суп настаиваться.       — У тебя тоже… фигово прошло всё?       — Да там… — махнул рукой Потёмкин. — Даже вспоминать не хочу.       — У меня тоже, — Леденцов стал медленно растирать колени, слегка покачиваясь взад-вперёд. — Так шумно всё и…       — И людно? — Потёмкин присел рядом.       — И людно. И, что самое фиговое… Я, короче, не знаю, как в обители буду. Там же службы. И сегодня я хотя бы сидел, а там стоять надо.       — Ты… уже точно решил туда поехать?       — Мне теперь точно нужно туда поехать.       — Сежка, — Потёмкин взволнованно наклонился к нему, — что-то случилось?       — Да там… — Леденцов встряхнул одну руку, и Потёмкин тут же поспешил заключить её в свои ладошки. — Я с Пионтом пересёкся случайно. И подумал… Ну, мы же на собрании пришли к выводу, что он и кафешантан что-то знают. Я попытался спросить, а он… только напомнил лишний раз, что я нечисть. И всё.       — Ну и нашёл кого слушать, — хмыкнул Потёмкин.       — Да нет… он ведь прав. Его хозяин меня по глазу узнал. Меня все, блин, по глазу узнают… Это как метка, которую мне мистический мир поставил. Я иногда, знаешь, думаю… — Леденцов покосился взглядом вверх, в потолок. — Было бы хорошо его вообще как-нибудь извлечь. И нормальный протез поставить, как у всех.       — Не говори глупостей, — Потёмкин крепче сжал его руку, нащупав пальцами бинт: Леденцов всё ещё заматывал бинтами запястья с татуировками. — Твой глазик — это часть тебя, и он очень хороший, кто бы что ни говорил.       — Только ты так считаешь, — грустно усмехнулся Леденцов. — Ладно. Всё равно это таких денег стоит, что мне сроду не собрать.       — Вот и прекращай думать о такой ерунде. Тебе нужно себя беречь, а не кромсать, — Потёмкин приподнял его руку и прислонил к своей щеке. — Будешь слушаться?       — Буду, куда я денусь, — Леденцов смущённо улыбнулся и потрепал лицо Потёмкина пальцами.       — Тогда давай я за тобой поухаживаю, — Потёмкин осторожно отпустил его руку, встал и принялся накрывать на стол. Теперь он окончательно был уверен, что ситуация требовала решительных действий.