Часть 1:Москва, июль

Жаркий московский день. Я только что успешно сдала вступительные в Щукинское училище и решила прогуляться по городу, дойти до Театра Сатиры – просто посмотреть на этот легендарный порог. Погрузившись в свои мысли, в радость от поступления, в новизну большого города после Красноярска. И вот, уже почти у цели, из-за угла стремительно вылетает мужчина и буквально сталкивается со мной, едва не сбив с ног. Он в легкой летней рубашке, брюках, взгляд немного растерянный и усталый. За ним доносится нарастающий гвалт девичьих голосов, выкрикивающих: Андрюша!Миронов!Подожди-и-и! Резко остановившись, уже на бегу обернувшись ко мне, он хватает за локоть. Голос чуть с хрипотцой, дыхание сбито.— Ой, черт возьми! Простите! Тысячу раз извините! Совсем не глядел куда бегу! Уши-то целы? Ноги? — Быстро оглядывает он с ног до головы, его взгляд – живой, внимательный, чуть виноватый. Шум фанаток становится громче, они уже появляются из-за угла. — Вот беда... Ну и привязались же сегодня... — Он бросает взгляд на приближающуюся группу девушек, в его глазах мелькает не столько страх, сколько усталое раздражение и желание быть просто человеком, а не объектом преследования.— Девушка, выручайте! Хоть в метро ныряй от такого ажиотажа... — Он пытается шутливо улыбнуться, но видно, что ситуация ему порядком надоела. Задерживается на секунду дольше, чем нужно для извинения, внимательно смотрит на мое лицо, будто запоминая. — Вы... к театру? — Он кивает головой в сторону здания Театра Сатиры, одновременно прислушиваясь к крикам, которые вот-вот накроют нас обоих. За его спиной уже слышны отдельные возгласы: Андрюша! Он тут! Смотрите! Можно автограф! Он напряженно улыбается , ожидая моей реакции – возмущения, изумления, чего угодно, лишь бы не крика: Вон он! Его рука уже отпустила мой локоть, но он еще не побежал, глядя на меня с искренним сожалением и надеждой, что я не из тех, кто сейчас начнет визжать. Я схватила его за руку, и мы рванули вперед, нырнув в ближайший подъезд дома. Дверь захлопнулась буквально перед носом взвизгивающих поклонниц. В полумраке парадной пахло свежей краской и старыми газетами. Он прислонился к стене, тяжело дыша. Я заметила, как его руки слегка дрожат. — Вы... не из театральных? — спросил он наконец, вытирая лоб рукавом. Я покачала головой, машинально поправляя очки, которые съехали на кончик носа во время нашего бегства. — Только что поступила в Щукинское. Алина Соколова. Его губы растянулись в улыбке, и вдруг он перестал быть тем самым Мироновым — передо мной стоял просто уставший мужчина с удивительно живыми глазами. За дверью раздались разочарованные возгласы. Он приложил палец к губам, призывая к тишине. Мы стояли так близко, что я чувствовала запах его одеколона — что-то древесное, с легкой горчинкой. Шаги за дверью постепенно затихли. Он вздохнул с облегчением и вдруг внимательно посмотрел на меня: — Вы... вы меня узнали? В его голосе прозвучала какая-то неловкость, совсем не похожая на уверенность его экранных героев. Я кивнула, внезапно ощутив странную смесь волнения и разочарования. Разве должен был он так выглядеть в жизни? Разве должен был пахнуть потом и нервно кусать губу? — Я... я должна идти — пробормотала я, внезапно осознав всю нелепость ситуации. Он не стал удерживать, только слегка наклонил голову — Спасибо. За... ну, за понимание. Когда я вышла на улицу, солнце слепило глаза. Я обернулась — он стоял в дверях подъезда, и солнечный свет падал на его лицо, делая морщинки у глаз более заметными. — Удачи вам... в Щукинском — крикнул он мне вслед. Я только кивнула в ответ, сжимая сумку с книгами.