Часть 6:Тепло простых вещей

Я проснулась от того, что у меня затекла шея и онемела рука. Сознание возвращалось медленно, и первым делом я почувствовала тяжесть. Тяжелую мужскую руку на своей талии, теплое дыхание в своих волосах и легкую, но непреодолимую слабость в попытках пошевелиться. — Господи... — прошептала я, пытаясь аккуратно приподнять его руку. Но он лишь глубже зарылся носом мне в шею, крепче прижал к себе и что-то неразборчиво пробормотал сквозь сон. Пахло от него вчерашним коньяком, его одеколоном и чем-то таким уютно-мужским, от чего щемило под сердцем. Я осторожно повернула голову, чтобы взглянуть на него. Он спал, растрепанный и беззащитный, с легкой гримасой на лице — даже во сне, видимо, голова болела. Длинные ресницы лежали на щеках, а губы были слегка приоткрыты. Таким — без привычной иронии в глазах, без актерской маски — я его еще не видела. — Андрей, — тихо позвала я, снова пытаясь высвободиться. — Андрюша, отпусти. Рука затекла. Он не проснулся, только хмуро сморщился и проворчал —М-м-м... не... Шура, отстань... Я фыркнула. Ну конечно. Спит как убитый, а еще артист — должен бы чутко спать, как кошка. — Эй, богатырь, — уже громче сказала я, легонько тыча его в бок. — Диван твой узковат для двоих. И руку ты мне отлежал. Он наконец открыл один глаз, мутный и невыспавшийся. Потом второй. Поморгал, пытаясь сообразить, где он и что происходит. Его взгляд остановился на мне, и в глубине глаз мелькнуло недоумение, которое почти сразу сменилось теплой, лучистой улыбкой. — А... это ты, — прохрипел он, и его рука не ослабла, а наоборот, потянула меня еще ближе. — А я думал... мне опять снится что-то хорошее. — Не снится, — улыбнулась я ему в ответ, уже переставая пытаться вырваться. — И руку ты мне все-таки отлежал. — Сейчас, — он лениво перевернулся на спину, потянулся так, что хрустнули позвонки, и скривился, хватаясь за голову. — Ох... голова... Что они в тот коньяк подмешали... — Наказание за грехи, — пошутила я, наконец-то имея возможность сесть и размять онемевшие конечности. — Оно того стоило, — он приоткрыл один глаз и ухмыльнулся. — Особенно если в награду я просыпаюсь с тобой. Я покраснела и отвязала взгляд, делая вид, что очень внимательно разглядываю узор на его простыне. — Ты знаешь, что ты во сне говоришь? — спросила я, чтобы перевести тему. — О боже, — он снова застонал, но на этот раз явно не от головной боли, а от ужаса. — Не надо. Я умоляю. Лучше сразу прибейте меня. Что я говорил? — Что-то про то, что Шура — козел, а Габрик пусть вернет тебе твои часы, — соврала я с самым невинным видом. Он замер на секунду, а потом рассмеялся — громко, искренне, и снова схватился за голову. — Ай, не смейся, больно! — засмеялась я в ответ. — И вообще, ты очень неудобный сосед по кровати. Хиленький, а сном богатырским обладаешь. Всю ночь держал меня, как будто я подушка твоя любимая. Я думала, сломаюсь пополам, пытаясь выбраться. — Значит, понравилось, — он самодовольно ухмыльнулся и сел, опираясь спиной о спинку дивана. — Знаешь, почему не отпускал? — Почему? — Потому что боялся, что ты уйдешь. А мне... мне не хотелось просыпаться в одиночестве. Он сказал это так просто и искренне, что у меня внутри всё перевернулось. В его глазах не было ни шутки, ни привычного ему сарказма. Только уязвимость. Я молча протянула руку и провела пальцами по его виску, где пульсировала боль. — Глупый. Я никуда не ушла бы. — Обещаешь? — он поймал мою руку и прижал к своей груди. Его сердце билось ровно и сильно. — Обещаю, — прошептала я. Мы сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только утренним гудением города за окном. Его головная боль, кажется, потихоньку отступала. А моя рука уже совсем не немела.

***

На кухне пахло кофе и тишиной. Я копошилась у плиты, а Андрей сидел за кухонным столом, закутавшись в свой халат, и смотрел на меня таким взглядом, будто я делала что-то волшебное, а не просто жарила яичницу. — Где у тебя соль? — спросила я, переворачивая ломтики хлеба на сковороде. — Не знаю, — честно признался он, разводя руками. — Кажется, где-то тут... Или нет. Может, Шура в прошлый раз унес. Я покачала головой, с улыбкой находя баночку с надписью «соль» на самой видной полке. — Ты вообще тут когда-нибудь еду готовишь? Или только коньяк пьешь? — Иногда я жарю картошку, — гордо заявил он. — Это моё коронное блюдо Я фыркнула и поставила перед ним две тарелки с яичницей-глазуньей, аккуратно выложенной поверх гренок. — Ешь. Он взял вилку, но не сразу начал есть, а просто смотрел на еду, а потом на меня. В его глазах было что-то непривычно теплое и тихое. — Знаешь... мне никогда раньше не готовили завтрак, — сказал он тихо. — Обычно... ну. Утром все всегда куда-то спешат. Или делают вид, что ничего не было. Или просто уходят. Мое сердце сжалось. Я села напротив него, отодвинув свою тарелку. — Ну, вот теперь будешь знать, что бывает и по-другому, — сказала я так же тихо. — Я не из тех, кто сбегает на цыпочках на рассвете. — Почему? — он отломил кусочек гренки, но так и не поднес ко рту. — Потому что между нами не просто одна постель, Андрей, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Между нами... всё. Книжный магазин. Стихи. Ночь на крыше. Твои страхи и мои. Даже твои друзья-идиоты, которые теперь, кажется, и мои друзья-идиоты. Мы... мы не случайность. Он отложил вилку и потянулся через стол, чтобы коснуться моей руки. — Я знаю, — прошептал он. — Я тоже это чувствую. Помолчали. Он наконец попробовал яичницу и закатил глаза с преувеличенным блаженством. — Божественно. Выходи за меня замуж. Прямо сейчас.Лишь бы так каждое утро меня так кормила. — Дурак, — рассмеялась я, швырнув в него бумажной салфеткой. Он поймал ее и вдруг стал серьезным. — Я в детстве, — начал он, глядя куда-то мимо меня, в свое прошлое, — все время болел. Ангины, бронхиты. И мама всегда мне готовила такую яичницу. Только на сливочном масле. И говорила, что это — лекарство от всего. От болезни, от плохого настроения, от осени за окном... — он взглянул на меня. — Она была права. Это и правда лекарство. Мы доели завтрак под тихий перезвон ложек о тарелки и его негромкие рассказы о детстве — о том, как он прятался за кулисами театра от своей строгой мамы, как впервые прочел Гоголя и испугался, как мечтал стать не актером, а футболистом. Солнце поднялось выше и залило кухню золотым светом. И в этом простом утре, в запахе кофе и яичницы, в его спокойном голосе было что-то такое прочное, настоящее и бесконечно дорогое. Что-то, ради чего хотелось просыпаться снова и снова. Даже на самом узком диване на свете.

***

Андрей, Ширвиндт и Державин стояли на сцене Театра Сатиры, походя на трёх помятых, но довольных котов. Головы гудели, глаза щурились от яркого софита, но на лицах блуждали одинаково блаженные улыбки. — Миронов! — гремел голос Плучека из зрительного зала. — Вы сегодня играете так, будто вашу душу вывернули наизнанку, пропустили через мясорубку и забыли посолить! Больше энергии! Вы же Хлестаков, чёрт возьми, а не страдающий интеллигент на похоронах своей таксы! — Понял, Валентин Николаевич, — кривился Андрей, потирая висок. — Сейчас... исправлюсь. — Да он просто влюблён! — громко прошептал Ширвиндт Державину, но так, чтобы слышно было через весь зал. — У него вчера явно ночь была наполнена поэзией, духовных исканий и прочей лирики. Наш Дрюсик стал романтиком! Андрей бросил в него смятым листом сценария. Габрик мирно пытался их помирить.—Так собрались, и начинаем заново. — актёры вдохнули, и начинали играть свои реплики.

***

— И... и вот эту книгу по генетике, пожалуйста, — юноша в очках переминался с ноги на ногу, уже пятнадцать минут не сводя с меня восторженного взгляда. — Одну минуту, — она потянулась к верхней полке, и парень чуть не свалился в обморок от открывшегося вида. — Вы... вы так хорошо тут всё знаете! — выдавил он, когда Алина протянула ему тяжёлый фолиант. — Это так... редкостно в наше время! Может, позволите как-то отблагодарить? Куда-нибудь сходим? В планетарий? Или... или я могу помочь вам закрыться? Донести что-то? Алина вежливо улыбнулась, чувствуя, как краснеет. —Спасибо, но нет. У меня всё под контролем. Парень не унимался ещё минут десять, пока за его спиной не раздался сухой кашель. В дверях магазина стоял невысокий мужчина в элегантном пальто, с пронзительным и насмешливым взглядом. Алина узнала в нём одного из актёров театра — не самого главного, но известного острым языком. — Молодой человек, — сказал актёр, снимая перчатку. — Вы либо покупаете книгу, либо устраиваете здесь поэтический клуб. Мешаете работать. Студент, побагровев, схватил свой томик и, пробормотав извинения, пулей вылетел из магазина. Актёр проводил его взглядом, потом медленно повернулся к Алине. — Наш общий друг, — многозначительно сказал он, — будет, несомненно, рад узнать о вашей... популярности. Всего наилучшего. И вышел, так и ничего не купив,оставил Алину в лёгком недоумении и с тревожным предчувствием.Позже актёр в невзначай рассказал все Ширвиндту, за обедом. Александр решил как всегда пошутить над своим влюблённым другом, и все поведал Андрею, после последего прогона спектакля. — ...И представляешь, этот щенок так и вился вокруг неё! — Ширвиндт, довольный, растянулся в кресле Андрея в гримёрке. — Глаза по пять копеек, готов был лизать руки. А наш скромный наблюдатель всё подметил. Думаю, ты должен быть в курсе, Дрюсик. Мало ли что. Андрей, снимая грим, замер с ватным диском в руке. В зеркале его лицо стало каменным. — Что ты хочешь сказать, Шура? — Да ничего! Просто делюсь новостями. Девушка нарасхват, а ты тут со своими спектаклями. Могла бы и в планетарий сходить с кем-нибудь. Разнообразить досуг. Чашка с гримом грохнулась об пол. Андрей вскочил, скидывая с плеч халат. — Как он выглядел? — его голос был тихим и опасным. — Успокойся, Андрюша, — попытался вставить слово Державин, но было поздно. — Студент-биолог, очкарик, — невозмутимо продолжил Ширвиндт. — А что? Пусть ребёнок развлечётся. Через пять минут Андрей, не помня себя, уже летел на своей «Волге» через вечернюю Москву. Ревность, жгучая и беспощадная, пожирала его изнутри. Он не думал, что она там одна. Он видел перед собой картинку: какой-то мальчишка трогает её руку, смотрит на неё влюблёнными глазами... Алина как раз собиралась закрывать кассу, когда в дверь со звонком ворвался он. Бледный, с растрёпанными волосами, в пальто нараспашку. — Ты! — выдохнул он, захлопывая дверь и поворачивая ключ. — Где он? — Кто? — Алина отшатнулась от его вида. — Этот... биолог! Поклонник! Тот, кто с тобой флиртует! Она сначала опешила, потом рассмеялась — нервно и с облегчением. —Да успокойся ты! Какой флирт? Он книгу покупал! — Мне Шура всё рассказал! Про желание помочь! Про то, как он на тебя смотрел! — Шура тебе... — она покачала головой, понимая, что её подставили. — Андрей, он же над тобой смеётся, как обычно! Тот парень ушёл ещё днём! Но он не слушал. Он шагнул к ней, сжимая её плечи, и в его глазах бушевала настоящая буря. —Я не могу... Я не вынесу, если ты... если кто-то посмотрит на тебя... Он не договорил. Внезапно во всём магазине погас свет. Они замерли в полной темноте, прислушиваясь к внезапно наступившей тишине. — Что это? — прошептала Алина. — Наверное, пробки... Или меня убили, и это рай, — также тихо ответил Андрей, и его руки разжали хватку, превратив её в объятие. Они стояли так в темноте, и его дыхание постепенно выравнивалось. Ревность уступала место чему-то другому — трепетному и беззащитному. — Прости, — прошептал он ей в волосы. — Я... я просто с ума схожу, когда думаю, что могу тебя потерять. Ещё даже не получив. Она подняла руку и коснулась его щеки в темноте. —Дурак. Ты меня уже получил. С самого того дня на улице. Его губы нашли её губы в полной темноте. Это был уже не поцелуй ревности, а поцелуй — признание. Долгий, сладкий, бесконечно нежный. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, он прижал её лоб к своему. —Так кто мы теперь? — спросил он шёпотом. — Я думаю... — она улыбнулась, хотя он не видел её улыбки, но чувствовал её. — Мы те, кто нравится друг другу. Больше, чем просто друзья. Он снова поцеловал её — уже смеясь, счастливый и лёгкий. —Значит, можно мне каждый день завтраки? — Я подумаю. Они сидели на полу среди книг, в луче фонарика, который Андрей нашёл под прилавком, и разговаривали. Обо всём. И свет включать совсем не хотелось.

***

Мы выбрались через чёрный ход, и холодный ночной воздух ударил в лицо, смешавшись с пьянящим чувством свободы. Москва, которую я знала днём — шумная, суетливая, — теперь была совсем другой. Тёмной, тихой, загадочной. И вся принадлежала нам двоим. Андрей шёл быстро, его пальто развевалось за ним как крыло. Он не отпускал мою руку, и его пальцы были тёплыми и уверенными. — Смотри! — он остановился посреди пустынного переулка и указал на луну, выглянувшую из-за облаков. — Она сегодня специально для нас. Как софит в театре. Он вдруг отпустил мою руку, отступил на шаг и, широко раскинув свои, начал читать. Громко, с той самой мироновской подачей, от которой мурашки бежали по коже. «Какой-то город, явный с первого взгляда, как детская слеза... Как будто на ладони у меня ты... моя Москва...» Прохожие — редкие, ночные — оборачивались на нас. Какая-то бабушка с авоськой цыкнула и покачала головой. Пара подвыпивших студентов что-то прокричала нам вдогонку. Но Андрея это, кажется, только заводило. Его глаза горели озорными огоньками. — Не бойся, — прошептал он мне, снова беря за руку и закручивая в безумном вальсе прямо посреди тротуара. — Они все просто завидуют. Завидуют, что у нас с тобой есть это. — Что «это»? — засмеялась я, пытаясь устоять на ногах. — Всё! — он крикнул это так громко, что эхо отозвалось от стен спящих домов. — Ночь! Луна! И ты! Он запел. Какой-то старый романс, незнакомый мне. Голос у него был неидеальный, чуть хриплый, но до мурашек искренний. Он пел только для меня, не сводя с меня глаз. И в этот момент я поняла, что готова простить ему любую его ревность, любую вспышку. Потому что за ними — вот этот человек. Взрослый ребёнок. Гений с разбитым сердцем, которое он вдруг доверил мне. И тут небо затянуло. Дождь хлынул внезапно и яростно, большие тяжёлые капли, смешиваясь с пылью, превращались в грязные брызги. Я вскрикнула от неожиданности и холода. Но Андрей только рассмеялся ещё громче и подставил лицо под капли. — Вот это да! Настоящий антракт! — он схватил меня за руки и закружил под дождём, пока мы оба не промокли насквозь. Вскоре смех сменился дрожью. Зубы у меня выбивали дробь. Андрей тут же скинул с себя промокшее пальто и накинул его мне на плечи, пытаясь укрыть нас обоих. От него пахло дождём, мокрой шерстью и им — таким родным и таким безумным. — Всё, артистка, на сегодня хватит, — он говорил уже серьёзнее, видя, как я дрожу. — Простудишься — Екатерина Яковлевна меня живьём закопает. Пойдём ко мне. — К Екатерине Яковлевне нельзя? — наивно спросила я. Он фыркнул, поправляя на мне воротник пальто. —Ты хочешь, чтобы она встретила нас на пороге с таким видом? — он обвёл рукой наши мокрые, перепачканные фигуры. — Она меня сковородкой прибьёт, а тебя отправит обратно в Красноярск. Нет уж. Я свой героизм на один подвиг в день ограничиваю. Пойдём. Он повёл меня за руку по темным улицам, и я не сопротивлялась. Было странно, страшно и безумно правильно — идти с ним под дождём в его дом. В его мир. Мы бежали по мокрому асфальту, как два сумасшедших. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но Андрей только крепче сжимал мою руку и тащил за собой, смеясь на всю улицу. Его смех звенел громче колоколов, смешиваясь с шумом ливня. — Бежим, Золушка! — кричал он, перепрыгивая через лужи. — Твои хрустальные туфельки не боятся воды? — Они уже давно промокли! — кричала я в ответ, едва успевая за его длинными шагами. Наконец мы остановились у знакомого подъезда. Андрей, всё ещё смеясь, стал рыться в карманах в поисках ключей. — Чёрт! — выдохнул он, выворачивая промокшие карманы. — Кажется, я оставил их в пальто... которое сейчас на тебе. Мы переглянулись и снова расхохотались. Этот вечер был сплошной цепью абсурдных и прекрасных случайностей. — Ничего, — он понизил голос до конспираторского шёпота и подмигнул. — У меня есть запасной план. Он отошёл к заветной трещине в фундаменте и через секунду вернулся с ключом, торжественно протянув его мне. — Миссия выполнена, капитан! — я сделала под козырёк, и мы, наконец, ввалились в тёплый, тёмный подъезд.

***

Я втолкнул её в лифт, и мы поехали наверх, оставляя за собой мокрый след.В тесной кабине пахло старым железом и её мокрыми волосами — горьковато-сладким ароматом осеннего дождя, что смывает последние следы лета. В квартире я щёлкнул выключателем, и свет мягко залил прихожую. — Ну вот мы и дома, — провозгласил я, снимая с неё промокшее пальто. — Проходи, располагайся. Сейчас найдём тебе что-нибудь сухое. Я порылся в шкафу и вытащил свою старую театральную толстовку и мягкие тренировочные штаны. — Вот, носи на здоровье. Может, великоваты, зато сухие. Она вышла, закутанная в мою одежду, как в театральный костюм. Рукава свитера были слишком длинными, и она забавно подворачивала их. Выглядела она одновременно нелепо и очаровательно. — Ну что, как сидит? — я не удержался и ухмыльнулся. — Как на чужом плече, — она покрутилась перед зеркалом в прихожей. — Зато пахнет тобой. И джазом. — Это лучший комплимент, который я слышал, — я протянул ей руки. — Иди сюда,моя замерзшая красавица . Надо согреть тебя. Я обнял её, чувствуя, как она вся дрожит от холода. Прижал к себе, пытаясь согреть своим теплом. — Сейчас включу чайник, — прошептал я ей в волосы. — И расскажу тебе одну занимательную историю про то, как однажды в Риге мы с Шуркой... Но она внезапно подняла на меня глаза — тёмные, серьёзные. — Андрей... — она положила ладонь мне на грудь. — Спасибо. За сегодня. За всё. И я понял, что чай может и подождать. — М-м? — я отстранился, чтобы посмотреть на нее, и в ее глазах плавали те же смешанные чувства, что и у меня — восторг от этой безумной ночи и лёгкая тревога. — Ты сердишься из-за той сцены в книжном магазине? Прости меня. Это выглядело некрасиво с моей стороны. — Перестань, — я провела рукой по его мокрым волосам. — Я не злюсь, я все прекрасно понимаю. Он поймал мою ладонь и прижал к губам, и слегка оставил тёплый поцелуй. — Знаешь, — начал он, не отпуская моей руки, — обычно после спектакля я чувствую страшную пустоту. Как будто выдохся, отдал всё зрителю, а самому себе ничего не осталось. А сегодня... — он покачал головой, и по его лицу пробежала та самая мальчишеская улыбка, которая заставляла моё сердце биться чаще. — Сегодня я чувствую, будто могу сыграть ещё десять действий подряд. Будто весь мир — одна большая сцена, и на ней только мы двое. Он говорил это с такой искренностью, что у меня внутри всё сжалось от нежности. Этот блистательный, уверенный в себе актёр был таким же ранимым, как и я. И он доверял мне это. — Андрей... — я произнесла его имя, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он притих, и в его взгляде мелькнула знакомая тень неуверенности. —Ты... ты передумала? Если хочешь, я отвезу тебя к Екатерине Яковлевне. Придумаем какую-нибудь историю про... — Нет, — перебила я его, прижимаясь к его груди. — Я не передумала. Я хочу остаться с тобой сегодня на ночь. Его лицо озарила такая яркая, такая счастливая улыбка, что стало светло, как днём. Он наклонился и прижался лбом к моему. — Тогда оставайся, — прошептал он. — Оставайся всегда. Его губы нашли мои — сначала несмело, почти робко, словно в первый раз. А потом — увереннее, горячее, с той самой страстью, которую он обычно прятал за маской шутника и балагура. В этом поцелуе была вся наша история — ночь на крыше, запертый книжный, его ревность, его стихи под дождём... И я ответила ему. Ответила всем своим страхом, всей своей надеждой, всем тем чувством, которое росло во мне все эти недели. Когда мы наконец оторвались от друг друга, чтобы перевести дух, он прошептал: —Чайник, наверное, уже остыл. — Пусть, — выдохнула я, прижимаясь к нему. — Мне и так тепло. Он рассмеялся — тихо, счастливо — и провёл рукой по моим слегка влажным волосам. —Тогда прямиком согреваться, моя замерзшая муза. Он взял меня на руки — легко, как перышко, — и я обвила его шею, полностью ему доверяя. Он понёс меня в спальню, напевая под нос тот самый романс, что пел под дождём. В эту ночь не было ни прошлого, ни будущего. Была только знакомая комната, залитая лунным светом, скрип старого паркета под ногами и его руки, которые согревали меня куда лучше любого чая. И тихий шёпот в темноте, когда он уже засыпал, прижавшись губами к моему виску: — Ты у меня теперь навсегда, Соколова. Я тебя никому не отдам. Он бережно опустил меня на край кровати, и его пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, теперь двигались медленно, почти робко. Они дрожали, расстегивая пуговицы на рубашке которую он дал. Воздух в комнате гудел от напряжения, прерываемый лишь шумом дождя за окном и нашим сбитым дыханием. — Ты вся дрожишь, — прошептал он, сбрасывая свою рубашку на пол. Его обнаженная грудь была бледной в лунном свете, и я видела, как быстро бьется его сердце. — Это не от холода, — призналась я, запуская пальцы в его влажные волосы. Его губы снова нашли мои, но теперь поцелуй был другим — нежным, но полным нетерпения. Он откинул одеяло, и мы оказались в коконе из прохладного белья и тепла наших тел. Его ладони скользнули по моей спине, снимая лифчик, и я закинула голову назад, когда его губы коснулись моей шеи, затем ключицы, затем груди. — Ты такая красивая, — он говорил это между поцелуями, и каждое слово обжигало сильнее, чем прикосновения. — Я столько раз представлял себе этот момент... Я не отвечала, только тянула его ближе, чувствуя, как мое тело отзывается на каждое его движение. Когда он вошел в меня, я вскрикнула — не от боли, а от всепоглощающего чувства завершенности. Как будто все пазлы наконец сложились. Он замер на мгновение, прижавшись лбом к моему плечу. —Все хорошо? — его голос был хриплым от напряжения. — Да, — прошептала я, обнимая его крепче. — Больше чем хорошо. Он начал двигаться — сначала медленно, осторожно, как будбо боялся сделать что-то не так. Но скоро ритм ускорился, подхваченный волной нахлынувших чувств. Я цеплялась за его спину, впиваясь пальцами в напряженные мышцы, и мы потеряли счет времени, пространству, всему на свете. Мы лежали, сплетенные, не в силах пошевелиться. Дождь за окном стих, и в комнате стояла тишина, нарушаемая только нашим выравнивающимся дыханием. Он первым нарушил молчание, мягко целуя мое плечо: —Никуда не уходи. Останься до утра. Останься навсегда. Я не ответила, только прижалась к нему крепче. И в этом молчании было больше обещаний, чем в любых словах.