Часть 5:Обыкновенный день?

Москва просыпалась медленно, лениво потягиваясь в лучах июльского солнца. Воздух над асфальтом дрожал, как живой, а тени от старых лип падали на тротуар резкими, четкими силуэтами. Я шла на работу, переступая через солнечные зайчики, что прыгали по тротуару. В руке — сумка с тетрадками и ручками, и всякими дамскими штучками. В голове — обрывки вчерашнего. Он понял? Или обиделся? Пальцы сами потянулись к цепочке на шее, но наткнулись на кожу куртки. Его куртки. Я так и не вернула ее. — Опять задумалась, наша сибирячка? Голос Петра Сергеевича выдернул меня из размышлений. Хозяин книжного стоял на стремянке, протирая витрину снаружи улицы. Его седые брови хмурились, но в глазах светилась привычная доброта. — Да нет, просто... жарко. — Ага, вижу, — старик фыркнул, указывая тряпкой на куртку. — В тридцать градусов тепла в кожанке ходит — конечно, жарко. Только тут осознала — я действительно до сих пор не сняла Андрееву куртку. *** Солнце палило нещадно. Теннисный мяч со свистом рассекал раскалённый воздух, оставляя за собой едва заметный след. Я вытирал лоб полотенцем, чувствуя, как пот стекает по спине. Напротив, за сеткой, Ширвиндт готовился к подаче — лицо сосредоточенное, глаза прищурены от солнца. — Ну что, Дрюсик, готов проиграть? — Мечтай — я сжал ракетку. Удар. Мяч пролетел, как пуля. Едва успел отбить. — Слабо! — Ширвиндт засмеялся. — Видно, ночные прогулки силы отнимают. Я промолчал, но уголки губ дрогнули. — О, значит, правда что-то было! — Шура не унимался. Он самого утра донимал меня, как только его уши услышали что-то о моей спасительнице.Так он так скептически хмыкнул зная меня как вечного Дон Жуана, хотя это определённо не так, роль в спектакле не меняет твой привычный уклад в жизни.Я абсолютно другой человек.Но все же ему было интересно узнать о Алине.— Кто она, твоя ночная пташка? — Забей. — Не скажешь — всем в театре расскажу, что Андрей Миронов влюбился. Мяч прилетел прямо в живот Ширвиндту. — Вот чёрт! — тот скривился, но смеялся. — Значит, серьёзно. Я только покачал головой, но внутри что-то ёкнуло. Серьёзно? — Ну все, ясно, — ехидно улыбнулся Ширвиндт. — Пойдем лучше выпьем. После спектакля. *** Зал Театра Сатиры гудел, как растревоженный улей. Я сидела рядом с Екатериной Яковлевной, сжимая в руках программку. — Ну что, моя птаха, посмотрим, на что способен твой кавалер, — прошептала старуха, когда зажегся свет. Я только смущённо поникла, начала теребить край бумажки Спектакль несся, как локомотив. Андрей на сцене был другим — ярким, громким, абсолютно уверенным. Смех зрителей катился волнами, но я ловила моменты, когда его взгляд скользил по залу — будто искал кого-то. Когда занавес упал, Екатерина Яковлевна схватила резко меня за руку — Пошли за кулисы. Надо же поздравить артиста. За кулисами царил привычный хаос. Андрей стоял, вытирая грим, когда мы вошли. — Алина! — его лицо вдруг ожило. — Вы пришли... — Ну конечно пришли, — перебила Екатерина Яковлевна. — Целый день в твоей куртке ходила, как в бронежилете. Я почувствовала, как горит моё лицо. Андрей засмеялся — Здравствуйте, Екатерина Яковлевна — приобнял он ее слегка за плечи, и она довольно улыбнулась кивнула ему за спину. — Значит, понравилась куртка? — отстранился он от хозяйки квартиры, и обратился ко мне — Я... я просто забыла... — Оставь, — он махнул рукой. — Тебе идет. В этот момент из-за угла появился Ширвиндт — Андрюша, мы все ждем... О! — его взгляд скользнул по мне. — А это кто у нас такая прелестная? Они решили все меня смутить сегодня?— задала я себе вопрос мысленно. — А-а, та самая... — Алина — опередила я Андрея,представилась Александру Ширвиндту, видя его тоже пару раз по телику, и вот сейчас в роли графа Альмавива — Ширвиндт многозначительно посмотрел на Андрея. Тот нахмурился. — Ладно, не буду мешать, — Ширвиндт отступил, но не без ухмылки. — Только, Андрей, не забывай — мы сегодня с Державиным... — Помню. И тут Екатерина Яковлевна встала,подошла ко мне с Андреем — Ну ладно, голубки. Я пойду домой, отдыхать. Алину оставляю тебе, береги ее! — я еще хуже смутилась, а Андрей только засиял понимая что нас оставляют вместе специально. Екатерина Яковлевна продолжила говорить — Спектакль был как всегда отличный, а твой Фигаро безупречен, Андрюша! Еще увидимся. — она похлопала меня по плечу, и вышла из его гримёрки. Мы остались одни в одном тихом помещении, в его гримёрке не был включён свет, за окном уже потихоньку темнело. Его лицо в мраке выглядело ещё красивее, он улыбнулся краем губ, и подошёл ко мне и крепко обнял.— я скучал. — сказал он, отстранившись от меня. — сегодня что день смущения? — он засмеялся, я улыбнулась и села в его кресло, выглядело это очень по хозяйски, на что он развернулся в полу обороте в удивлении. — как прошёл твой день? — спросил он меня, присаживаясь рядом со мной на корточки. Я рассказала ему о своём дне, и он все это время смотрел на меня внимательно, в глаза. А я невольно убирала свой взгляд от его пронзительных голубых глаз, он улыбался как умеет улыбаться Андрей Миронов, и продолжал прожигать меня взглядом. В итоге он рассказал мне о встрече в кафе, и предложил пойти вместе с ним, что бы поближе познакомиться с его друзьями. Я решила что можно и сходить, развеяться, выпить бокал вина.Но перед этим он сказал что ему нужно домой. Переодеться и тогда уже ехать. Я согласилась, так как мне захотелось посмотреть на то как живёт самый знаменитый актёр советского союза. *** Я замерла на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Квартира встретила меня тихим гулом старого патефона — где-то играл джаз, томный и меланхоличный, будто дым сигары. Воздух пахнет кожей переплетов, воском и едва уловимой горьковатой ноткой духов — его духов. — Проходи, не стесняйся — бросил он, уже исчезая в глубине коридора, я осталась одна в его комнате,завороженная этой идеальной, почти стерильной чистотой. Казалось, каждая вещь здесь знала свое место с педантичной точностью: книги стояли ровными шеренгами, без единого выступающего корешка, пластинки в стопках напоминали аккуратные черные квадраты, даже карандаши на пианино лежали параллельно друг другу. Я боялась пошевелиться, сделать неверный шаг, оставить отпечаток на глянцевой поверхности комода — так не хотелось нарушать эту хрупкую, выверенную идиллию. Из глубины квартиры донесся шум воды, потом — тишина. И вот он вышел. Влажные темные волосы были взъерошены, на нем была просторная темно-синяя водолазка и свободные штаны прямого кроя из мягкой ткани. Он выглядел таким… другим. Не сценичным, не публичным, а настоящим. Таким, которого, казалось, никто не должен видеть, кроме самых близких. И от этого щемящее чувство в груди стало только острее. Я не отвела взгляд, залюбовавшись им, и он это поймал. Легкая, едва заметная усмешка тронула уголки его губ — не самодовольная, а скорее понимающая, мягкая. Нравится, значит…— будто пронеслось в пространстве между нами. Он молча прошел к проигрывателю, сменил пластинку. Зазвучал томный, легкий джаз — что-то вроде Чета Бейкера, пронизанное тихой меланхолией и негромкой радостью одновременно. — Пока эти два скомороха не явились… потанцуем? — он обернулся и протянул мне руку. Вопрос прозвучал скорее как утверждение, но в его глазах читалась неуверенность, будто он и сам боялся отказа. Я кивнула, не в силах вымолвить слова, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Рука была теплой, твердой, уверенной. Он притянул меня к себе, и я почувствовала запах его геля для душа и того самого, только его, терпкого одеколона. Я старалась попасть в такт, путалась, наступала ему на ноги. — Прости — смущенно прошептала я. —Ничего — он только улыбнулся. — Главное — не музыка, а с кем ты ее слушаешь. Мы кружились посреди комнаты, и я невольно подумала, как же я нелепо выгляжу в своем скромном платьице с затертыми манжетами рядом с ним, таким отточенным, таким… мироновским. Рядом с его миром книг, картин и джаза. — О чем задумалась? — тихо спросил он, и я, сама не ожидая от себя такой искренности, выпалила: —Что я совсем не подхожу для вечера в ресторане. Не в том я образе. Он вдруг резко, почти импульсивно крутанул меня, заставив взвихриться подол платья, и отступил на шаг, чтобы окинуть меня с ног до головы оценивающим, театральным взглядом. В его глазах играли искорки. —Ничего подобного, — произнес он наконец, и в голосе его зазвучали теплые, бархатные ноты. — Это платье… оно идеально. В нем есть ты. А это — главное. Так что никаких возражений. И прежде чем я успела что-то ответить, его пальцы коснулись моего подбородка, слегка приподняв его. Взгляд утонул в моих глазах. Промелькнула мысль _ Сейчас он поцелует меня.И он поцеловал. Нежно, несмело, будто проверяя — а можно ли? Это был всего лишь мимолетный, почти случайный поцелуй, больше похожий на легкое, трепетное прикосновение. Я замерла, и он, словно ободренный моей нерешительностью, повторил его — уже увереннее, настойчивее, насыщеннее. Его рука скользнула по моей спине, прижимая меня ближе, а пальцы другой запутались в моих волосах. Мир сузился до гула винила, до его дыхания, до вкуса прохладной воды и чего-то бесконечно родного… И в тот самый момент, когда его губы уже готовы были вновь найти мои, в прихожей резко, оглушительно зазвенел дверной звонок. Потом еще раз, уже настойчивее, и следом — приглушенный, но хорошо узнаваемый голос Ширвиндта — Андрюша, открывай! Мы обмерзли, как лайнеры в Арктике! Или у тебя там уже идет репетиция без нас? Мы отпрянули друг от друга, словно двое школьников, застигнутых на перемене. Он выдохнул, провел рукой по лицу, поправил водолазку и бросил на меня взгляд, полный досады, смущения и какой-то безумной, неподдельной нежности. —Похоже, сказка закончилась, принцесса — произнес он с кривой улыбкой. — Явление народу неизбежно. Готовься. *** Ресторан гудел голосами. Тосты сменялись анекдотами, бокалы наполнялись снова и снова. Воздух был густым от смеси дорогого табака, жареного мяса и духов. Я откинулся на спинку стула, пропуская мимо уха очередную остроту Шуры, и прикрыл глаза. Перед мной все еще стояло ее лицо — растерянное, смущенное, с чуть распухшими от поцелуя губами в тот момент, когда я открывал дверь друзьям. — Так кто она? — не унимался Ширвиндт, наливая мне коньяк в пустой бокал. Его взгляд был хитрющим, изучающим. — Ну? Не томи. Все равно ведь расколется партизан. — Просто студентка, — буркнул я, делая глоток. Напиток обжег горло, вернув на мгновение ясность мыслей. — Ага, вижу, как ты на нее смотрел, — фыркнул Шура, разминая плечи. — Просто студентка. У тебя на простых студентках лицо так не светится, Дрюсик. Это что-то новенькое. Серьезное. Я не ответил. Вместо этого посмотрел за спину Шуры, вглубь зала, туда, где узкая лестница вела вниз, к туалетам и гардеробу. Не идет ли Алина? Я поймал себя на том, что считаю секунды ее отсутствия. Мне вдруг до смерти захотелось, чтобы она уже вернулась, села рядом, чтобы я мог ненароком коснуться ее руки, почувствовать тепло ее кожи под подушечками пальцев. Чтобы Шура со своими подначками заткнулся наконец. — Брось, Шура, — вмешался Державин, кладя руку мне на плечо . — Видишь, человек места себе не находит. Не до тебя ему. Дай паузу перевести. — Именно что не находит! — Ширвиндт не унимался, но уже скорее из спортивного интереса. — Он обычно хоть кого припечатает едким словцом, а тут молчит, как партизан на допросе. Это диагностично, друзья мои. Очень диагностично. Снова промолчал. Я видел, как в конце зала колыхнулась портьера, и сердце глухо и тяжело стукнуло о ребра. Но это оказалась всего лишь официантка с подносом. — Она застряла там, что ли? — пробормотал я себе под нос, уже начинал волноваться по-настоящему. Москва-то большая, ресторан чужой, а она такая… хрупкая. Могла и заплутать. Или, не дай бог, столкнуться с кем-то неприятным. Я уже было собрался извиниться и пойти ее искать, как вдруг увидел ее. Она шла по краю зала, немного сгорбившись, будто стараясь стать незаметнее. В своем простом платье она выглядела чуждой этой богемной, шумной обстановке — чистой каплей дождя в маслянистой луже. И от этого захотелось немедленно встать, прикрыть ее собой от любопытных взглядов, увести отсюда, спрятать в самом безопасном месте на свете — у себя в квартире, среди книг и джаза. Наши взгляды встретились. Она чуть смутилась, опустила глаза, но уголки ее губ дрогнули в застенчивой, едва уловимой улыбке — специально для меня. Только для меня. Я обернулся к Ширвиндту, и на моем лице наконец появилась уверенная, чуть надменная улыбка. — Заткнись, Шура, — сказал мягко, но так, что тот действительно на секунду замолчал. — И налей ей коньяку. Двойную порцию. Девушке нужно согреться. *** Я сижу в углу Волги, а Андрей буквально растекается по мне. Его голова тяжёлая и тёплая на моём плече. Пахнет коньяком и чем-то ещё — его кожей, его шампунем. Шурка орёт какие-то похабные частушки, а Габрик молча рулит — наш трезвый водитель. — Ты знаешь... — вдруг бормочет Андрей, его губы касаются моей шеи. — Я ведь с первого дня... с той самой улицы... Он замолкает, и я чувствую, как дрожит его рука, лежащая на моей талии. — Андрюша, ты совсем опьянел — тихо говорю я, проводя пальцами по его виску. — Нет... я трезвый. Трезвее всех в мире... Потому что наконец-то всё понял. Он поднимает на меня глаза — такие ясные, такие беззащитные, что у меня перехватывает дыхание. — Я тебя... я тебя так... — он ищет слова, сжимая мою руку. — Как стихи твои... которые ты прячешь... Так же беречь хочу... Шура смотрит на них в зеркало заднего вида и ухмыльнулся. Наконец-то наш Дрюсик нашёл свою музу. Не какую-нибудь высокомерную актрису, а эту милую девочку с умными глазами. И ведь как смотрит на него — будто он весь мир для неё. Ладно, сегодня разрешу ему быть счастливым. Завтра буду травить, конечно же.Державин вел машину и молча радовался за друга. Давно не видел его таким... настоящим. Не актёром, не звездой, а просто человеком. Девчонка, видно, хорошая — не боится его пьяной нежности, не отталкивает. Держит его голову на своём хрупком плече как самую ценную драгоценность. Мы заходим в его квартиру, и он сразу тянет меня к дивану. — Послушай... я должен тебе сказать... — его слова слегка заплетаются, но глаза горят серьёзно. — Говори — шепчу я, усаживая его. — Ты... ты как тот самый джаз... который я люблю... Непредсказуемая... гармоничная... — он касается моего лица. — И я хочу слушать тебя всю жизнь... Он говорит ещё много — о своих страхах, о том, как боялся никогда не встретить такую... И я понимаю — это не пьяный бред. Это его душа, которую он мне доверяет. Наклоняюсь и целую его. Легко, нежно. Он замирает на секунду, глаза расширяются от удивления. Потом вдруг оживает — хватает меня за талию, переворачивает на диван, накрывает собой. Его поцелуй уже совсем другой — жадный, страстный, полный желания. — Андрей... стой... — смеюсь я, вырываясь. — Это был всего лишь... одноразовый поцелуй! Чтобы ты протрезвел! Шлёпаю его по заднице — совсем легонько, шутя. Он замирает, смотрит на меня с наигранным возмущением, а потом расплывается в самой детской, самой счастливой улыбке. — Ладно... — вздыхает он театрально. — Тогда хотя бы обнимемся? И прежде чем я успеваю ответить, он уже прижимается ко мне, прячет лицо в моих волосах и почти сразу засыпает — счастливый, умиротворённый. А я лежу и слушаю его ровное дыхание, понимая — что-то важное только что произошло. Что-то изменилось навсегда.