6. All the Damage that Might Make Me Dangerous

Хлопнувшая за Селин дверь словно вывела Руми из оцепенения, и она тут же бросилась к нему. — Ты… Демон вздрогнул. Резкий, почти яростный рывок. А потом он застыл. — Простите! — тяжело выдохнул он. — Простите… я не хотел. Простите! Ни тени защиты. Ни намека на манипуляцию. Только неприкрытая паника. Руми замерла, подняв руки. — Нет, все в порядке, — поспешно заверила она. — Просто… остановись. Демон замолчал с такой внезапностью, что у Руми мелькнула безумная мысль: не откусил ли он себе язык, лишь бы прервать этот поток раскаяния? Она окинула его взглядом, и холодок страха и жалости сковал ее внутренности. Изopванная, прожженная одежда. На коже алели расползающиеся синяки, соседствуя с полупрозрачными ожогами, сквозь которые просвечивали жилы. Тонкие порезы, исчертившие его, были покрыты запекшейся кровью. Губы побледнели до синевы. Белки глаз расширились, отражая неподдельный ужас – взгляд затравленного зверя, ожидающего неминуемой расправы. С трудом сглотнув ком в горле, Руми выдавила из себя: — Давай зайдем внутрь и… Эй, погоди! Демон выпрямился, но тут же споткнулся, чуть не упав. Руми потянулась к нему, чтобы поддержать, но во второй раз отдернула руку, увидев, как он отшатывается от нее с гримасой боли. Она медленно опустила руку. — Подожди. Просто… Позволь мне помочь, хорошо? Не торопись. Демон замер, неподвижный и безмолвный. Не возражал. Не сопротивлялся. Руми осторожно подошла ближе и несмело положила руку ему на плечо, чувствуя, как под ее ладонью мгновенно напряглись его мышцы, когда она помогла ему удержаться на ногах. — Ну вот, — пробормотала она, стараясь придать голосу уверенность. — Я тебя держу. Демон прислонился к ней скорее из-за изнеможения и физической слабости, чем из доверия. — Давай вернёмся в квартиру, — сказала она мягко. — Шаг за шагом. Руми крепко держал его за руку, пока они спускались по лестнице. Демон ничего не сказал. И не споткнулся, хотя она чувствовала, как он близок к этому: дрожь в коленях плохо скрывалась за каждым вынужденным шагом. Когда они вошли в квартиру, там было тихо, а через широкие окна проникал солнечный свет. Селин нигде не было видно, а девочки ещё не вернулись. Хорошо. Руми провела его на кухню и усадила на один из барных стульев, а сама пошла набрать ванну и порыться в шкафу в прихожей. Через несколько минут она вернулась с парой старых спортивных шорт и помогла ему подняться. Она провела его мимо кухни в свою ванную. Трём девчонкам повезло: у каждой была своя ванная. Руми отворила дверь из матового стекла и отступила в сторону, стараясь не задеть косяк плечом. Тёплый воздух обволок, словно вздох облегчения. — Осторожно. Пол скользкий, — прошептала Руми. В ванной царили безмолвие и кристальная чистота. Каменные плиты под ногами излучали ласковое тепло, а пар смягчал строгие линии сланцевых стен. В углу притаилась глубокая ванна, полная воды и пара, но не к ней она его повела. Вместо этого она указала на низкий хромированный торшер с ручным душем, уже настроенным на приятную температуру. Всё – от изогнутого сиденья до блестящего металла – дышало современностью, хотя сама процедура была стара, как мир. Очищение. Всегда в первую очередь. — Садись здесь, — сказала Руми, указав на приземистый деревянный табурет у стены. Тень ироничной усмешки скользнула по губам демона, когда он присел на корточки, опираясь руками о прохладную плитку. Руми отвернулась, чтобы поколдовать над цифровыми регуляторами, пока из верхнего и ручного кранов не потекла ровная, теплая струя. Руми повернулась и, протянув руку, принялась освобождать его запястья от остатков цепи. Отбросив железо в угол, она вздрогнула от резкого лязга и вновь взглянула на него. — Нужно снять эту одежду. Она будет натирать раны и ожоги. И потом, в таком виде в ванну не полезешь. Демон замялся, переминаясь с ноги на ногу, словно не понимая, помощь это или новая западня. Из рассеченной брови по-прежнему сочился кровавый ручеек, уже загустевший по краям. Руми протянула ему сложенные спортивные шорты – простые, чистые, позаимствованные из дальнего угла шкафа Миры. — Вот… Чтобы тебе было в чем помыться. Ты можешь… Для начала нужно будет снять все остальное. — Ее голос дрогнул, но тут же выровнялся. — Я отвернусь, а ты наденешь шорты. Но эта часть только для мытья, — тихо произнесла она, наклонившись, чтобы проверить температуру воды, не поднимая глаз. — Тебе не обязательно… — она вздохнула. — Просто посиди спокойно. И все. Руми повернулась к нему спиной, но не отошла далеко. Ее взгляд был прикован к отражению в запотевшем зеркале – не чтобы подглядывать, а чтобы контролировать ситуацию. Она убедилась, что в зеркале видна лишь его фигура до пояса. Не слишком близко. Не слишком далеко. На всякий случай, ради него и ради себя. — Если тебе станет плохо, скажи что-нибудь. Я не буду смотреть. — Пауза. — Если только ты не собираешься разбить себе голову. Демон не ответил. Но она услышала за спиной шорох ткани, с шипением отрывающейся от израненной кожи. Приглушенный стон боли. Затем – тишина. Руми следила за его отражением в зеркале. Он двигался неторопливо, каждое движение было сковано синяками и недоверием, наполовину ожиданием удара, наполовину – отзывающейся болью. Когда он затих, она обернулась. Демон сидел неподвижно и молча, сжимая в руках скомканную, грязную одежду. Руми окинула его взглядом с головы до ног, заметив, что некоторые раны вновь кровоточат, а ткань прилипла к засохшей крови и обожженной коже. Его руки дрогнули, точно он хотел заслониться от ее взгляда, но не осмелился. Руми заставила себя снова дышать. Спортивные шорты мало что скрывали, но, к ее удивлению, они сидели на его бедрах не так плотно, как она могла предположить. Руми привыкла к тому, что айдолы держат фигуру в тонусе...Порой даже с маниакальным усердием. Но, несмотря на то, что тело демона было сложено как мечта любого художника, он был… Худее, чем ей казалось. Под идеальной мускулатурой слишком легко проступали ребра. Ее словно ударило током. Его нужно покормить… нужно было сделать это давным-давно. Что вообще едят демоны, кроме душ, конечно? Душами она его кормить не станет. Это было бы совершенно неприемлемо. Но… Руми могла его накормить. То, что она нечасто готовила, не означало, что не умеет. Хотя Руми первая признала бы, что до Миры ей далеко. Она заставила бы шеф-повара мишленовского ресторана рыдать от восторга, если бы только захотела. Лёгкая дрожь – или всё же содрогание? – пробежала по телу демона, и Руми, стараясь не зацикливаться на этом, отвлеклась от своих размышлений, возвращаясь к насущному. Потянувшись за ручным распылителем, она ещё раз проверила температуру воды, стараясь успокоить себя и его: — Я быстро, хорошо? Воспоминания о кратком курсе оказания первой помощи в чрезвычайных ситуациях пронзили сознание. Сосредоточившись, Руми приняла нейтральную позу, стараясь, чтобы её движения были плавными и неопасными. «Никаких резких движений, никаких прикосновений без предупреждения», – упрямо твердила она себе. Демон сел в ванне, один раз вздрогнув от прикосновения воды. Свободно обхватил себя руками, пока она осторожно омывала его. Медленно и нежно. Руми вошла во вкус, на мгновение превратившись в Селин, которая, когда Руми была маленькой, заботливо прикрывала ей глаза от брызг во время купания. Однако она не прикасалась к нему. Вместо этого протянула чистую тряпку, давая ему возможность самому решить, вытираться или нет. Демон замялся, но, увидев её ободряющий кивок, всё же предпринял попытку стереть с кожи смесь сажи, крови и грязи. — Я принесу аптечку, — сказала Руми, выпрямляясь и выключая портативную лампу. — Будет гораздо эффективнее обработать… Всё это, — она указала на него, — когда ты высохнешь, и всё это не растворится в воде. Демон, казалось, не имел своего мнения на этот счет. Руми пожала плечами. — Может, просто залезешь в ванну и немного расслабишься? — предложила она, кивнув на воду. — Я поищу тебе что-нибудь из одежды, а мне нужно приготовить обед. Я вернусь за тобой, когда закончу. Она нахмурилась и оценивающе посмотрела на него. — Так ты?.. — Она запнулась и покачала головой, будто упрекала себя, хотя Джину не казалось, что он сделал что-то, заслуживающее подобной реакции. Впрочем, разве ему когда-нибудь требовался повод, чтобы вызвать гнев? Поводы всегда находились. Он молча ждал, пока она закончит мысль, но Руми, казалось, передумала и направилась в другой конец комнаты, к цепочке, которую ранее бросила в угол. Кодовый замок всё ещё болтался на одном конце. Демон непроизвольно выгнул спину, когда она приблизилась. Но покорно протянул ей запястья, когда она подошла. В этот раз Руми справилась быстро, просто связав его руки за спиной. Больше никаких цепей, обвивающих грудь и плечи, только бесполезно свисающие звенья, едва касающиеся пола. — Оставляю так, чтобы тебе было легче помыться, — предупредила Руми. — Не заставляй меня пожалеть об этом, иначе в следующий раз будет хуже, договорились? — Да, Руми-ним. Руми решила, что новая форма обращения вполне приемлема, особенно по сравнению с «госпожой Руми» (очевидно, из Преисподней) или «госпожой», которые – просто нет! Решила не комментировать это. — Боюсь, от твоей одежды мало что осталось, — сказала она, протягивая руку за свёртком. Он прищурился, взглянув на жалкий комок обгоревшей ткани. — Я… простите, — пробормотал он. — За… — она удивлённо посмотрела на него. — В порче одежды точно нет твоей вины. И вздохнула, пробормотав: — Селин могла бы хотя бы предупредить меня… Она подхватила потрёпанный свёрток и жестом указала на ванну. — Помочь тебе залезть? — Нет, Руми-ним. — Тогда иди. — Она направилась к двери, остановившись на пороге. — Оставайся здесь, пока я не вернусь, — предупредила она. Меньше всего ей хотелось, чтобы Мира и Зои вернулись домой раньше, или Бобби заглянул в гости и увидел её с полуголым красавцем-демоном, только что выбравшимся из ванны! — Да, Руми-ним, — ответил он, погружаясь в воду. Выражение его лица оставалось спокойным, но Руми сочувственно поморщилась, когда на свежие порезы, раны и ожоги попала горячая вода. Возможно, это не лучшая идея. — Это… — она нахмурилась. — Не слишком горячо для твоих ожогов, я имею в виду? Спокойное выражение слегка дрогнуло, глаза расширились, взгляд метнулся от её ключицы к поверхности воды и обратно, пока он колебался. Руми снова нахмурилась и подошла к ванне, опустив руку, чтобы проверить температуру. Для обычного человека – идеально. То, что нужно, чтобы расслабить напряженные мышцы. Но для того, кто только что получил ожоги? Она поморщилась. — Температура усугубляет ожоги? — спросила она прямо. — Скажи честно. Губы демона приоткрылись в тихом выдохе. Напряженные черты лица смягчились, и он признался: — Больно, Руми-ним. Руми повернула кран, включая холодную воду, пока в голове её бушевала буря мыслей, вызванная его ответом. Он выполнил её просьбу, и интуиция подсказывала, что в его словах не было лжи. Но в самой манере его речи сквозило что-то тревожное. Словно… словно он полагал — или, быть может, надеялся? — что признание собственной боли станет достаточной платой. Неужели она в его глазах была похожа на чудовище, упивающееся страданиями других? Неужели он и вправду так низко её ставил? В памяти всплыла картина крыши, и Руми невольно поморщилась. С его перспективы её действия могли выглядеть именно так, как он, вероятно, и воспринял. Она не могла винить его за подобное предположение, но от осознания этого в животе возник болезненный спазм. С гневным отблеском в глазах Руми уставилась на кран, позволяя ледяной воде течь до тех пор, пока её температура не стала лишь на пару градусов выше влажного марева, клубившегося в ванной комнате. — Тебе всё ещё… — она запнулась, не находя слов. Глупый вопрос. Конечно, ему всё ещё было больно. — Температура… Она всё ещё причиняет тебе страдания? В ответ последовало лишь безмолвное покачивание головы. — Хорошо… — она кивнула, выпустив задержанный воздух. — Оставайся здесь. Я скоро вернусь. Вслед ей донеслось тихое: — Да, Руми-ним.

[ДЖИНУ]

Краем глаза Джину проводил Руми-ним, покидающую комнату. Её губы – тонкая, напряженная линия. Брови – сведены в хмурой складке. С тех пор как они спустились вниз, она почти не говорила, лишь бросала короткие, отрывистые указания. Всё началось с его невольного вздрагивания, когда она потянулась к нему. И потом – поток сбивчивых, заикающихся извинений, нескончаемых, пока она не оборвала его молчаливым, но властным жестом. Она не повышала голоса. Не хватала его с жестокостью. Но могла бы. В любой миг. Теперь Джину это знал. И это знание давило. Не мигая, он смотрел на воду. Лёгкий звон цепи на запястьях выдавал дрожь, которую он яростно пытался укротить. Когда Селин столкнула его с выступа, он решил, что это конец. Что он провалился, как и предсказывал Гви-Ма – как предрекала его матушка. Это вызвало бы гнев Гви-Ма. Джину передёрнуло от одной этой мысли. Он обещал, что если он потерпит неудачу… Резким движением Джину отбросил воспоминание, плеснув водой, словно пытался смыть с себя застывающий страх. Он всё ещё был здесь. Это главное. Он ещё не проиграл. Угрозы Гви-Ма – пока лишь угрозы. Тяжело вздохнув, Джину поднял закованные запястья, прикрывая ими ноющие глаза. Боль от раны под левым глазом прострелила висок. Вода уже не обжигала так сильно. Поначалу казалось, будто тысячи жалящих насекомых впиваются в обожжённую кожу. Он думал, ей это нравится. Что ей нужна его боль, его корчи, тошнотворное зрелище его страданий. Гви-Ма поднял бы температуру. С нетерпением предвкушал бы его судороги. Но Джину подыграл ей, показал слабость, и Руми-ним смягчилась, опустив температуру до терпимой… Даже относительно комфортной. И теперь он мог лишь сидеть, погружённый в эту вязкую, влажную тишину, там, где она оставила его. Джину лениво размышлял, сколько ещё она собирается его держать. Это место не было худшим из тех, где он побывал. Но обнажённость, уязвимость в этом незнакомом пространстве угнетала. И почти не оставалось ничего, кроме назойливых воспоминаний о смерти, от которых он отчаянно пытался отмахнуться. Падение было самым страшным. После него – сжимающие тиски петель Хонмуна, обжигающий жар и, наконец, расчленение – болезненное, ужасающее. Но в этих мучениях было что-то знакомое. Сжатие, разрывы, огонь… Обычная практика в адском дворе Гви-Ма. Честно говоря, падение не было путём к спасению. Разница – в результате. В Преисподней ты страдал вечно, пока Гви-Ма не решал поглотить твою душу или опустошить её, обрекая на вечный голод. Падение (например, с погребального костра, устроенного Гви-Ма) принесло бы боль, наверняка сломало бы кости. Но не убило бы. Иначе демоны толпами бросались бы вниз с этих зловещих ступеней. Джину разучился думать о том, что всё может закончиться. Несмотря на четыре столетия, проведённые в Аду, он никогда не умирал по-настоящему. Он даже не задумывался об этом с тех пор, как продал душу, чтобы избежать медленной, мучительной смерти от голода. С тех пор у него появились проблемы посерьёзнее смерти. Даже сейчас смерть не пугала сама по себе. Он был бы рад окончить свои дни, если бы над ним не висел топор, готовый обрушиться, вне зависимости от его желаний или осознания, если он не выполнит задание, которое поручил ему Гви-Ма. Джину выдохнул, еле слышно всхлипнув, и заворочался в остывшей воде. Легкий озноб пробежал по коже, а старые ожоги противно ныли, соприкасаясь с холодным воздухом. Плечи горели от напряжения, застывшего между лопаток с той самой секунды, как Руми-ним ушла. Но он не смел пошевелиться. Пока нет. Он не шевелился с той самой секунды, как она ушла, скованный цепями невидимого запрета. Не знал, дозволено ли ему вообще двигаться. Его неподвижность – акт ли преданности, или просто еще одна грань изощренного разочарования, которое он ей причинял? Она ничего не сказала. Вообще ничего. Лишь обронила небрежно, что идет пообедать. Джину обхватил себя руками, стараясь не потревожить ноющие плечи. Даже в удушающем одиночестве старые привычки цепко держали его. Не привлекай внимания. Не ерзай. Не напоминай о своем существовании, пока к тебе не обратятся. А Руми-ним, казалось, в нем совершенно не нуждалась. В этом-то и заключалась вся адская ирония. Она не брала власть. Не доминировала, не терзала (во всяком случае, напрямую). Но и не отвергала. Просто… ушла. Словно он – обременительный балласт, с которым она еще не решила, что делать. Словно его можно было отложить в долгий ящик, не понимая, что сама эта нерешительность – извращенный нож. Джину прижался лбом к коленям, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия. Времени почти не осталось. Гви-Ма предупредил предельно ясно. Если она не сдастся, не заявит на него права, последствия коснутся не только Джину. Он не имел права на провал. Ему необходимо понять, чего она хочет. Как заставить ее смотреть на него не как на ненужную вещь, а как на собственность, которую стоит оберегать, а не выбрасывать. Но как развратить того, кто не удостаивает тебя даже прикосновением, кто покидает комнату с таким видом, словно кровь, текущая в твоих жилах, не стоит и взгляда? Он уже потерпел поражение. Джину наклонился вперед в ванне, прижав колени к груди, невзирая на вспыхнувшую боль. Острая, обжигающая пульсация пронзила заживающую рану на боку, но он обрадовался. Это было честно. В отличие от всей остальной фальши. Отсутствие боли – не облегчение. Это хуже. Боль обладает целью. Боль можно использовать, формировать, превращать в оружие. Джину научился кричать правильно, истекать кровью так, чтобы это доставляло извращенное удовольствие. Научился умолять не как жалкий трус, а как искусный лицедей. Этому его научил Гви-Ма. Каждый урок был испытанием, каждым шрамом – свидетельством. Но это? Это – ничто. Это – тишина, мучительное ожидание и отчаянная попытка разгадать замыслы госпожи, которая еще не решила, хочет ли быть ею. Джину не боялся, что Руми-ним его убьет. Смерть – освобождение, которого он лишен вот уже четыре столетия. Он боялся ее разочаровать. Боялся, что она отторгнет его, не дав ни единого шанса доказать свою полезность. Боялся, что не сможет дать ей желаемое достаточно быстро, достаточно ясно, достаточно послушно. Джину даже не знал, чего Руми-ним хочет. Не послушания – хотя это было само собой разумеющимся. Не служения – казалось, что отдавать ему приказы доставляет ей больше раздражения, чем удовольствия. Не страданий – она не наблюдала с холодным любопытством за тем, как он истекает кровью. Не как Селин. И не молчания – хотя она, безусловно, не наказывала его. Что же тогда? Кем он должен стать? В каком обличье она ждала его появления? Он сжал руки под водой. Джину не дрожал, но чувствовал, как трещина бежит по самой сути, готовая разломить его на части. Кожа пылала. Сорваться было нельзя. Не сейчас. Не тогда, когда ему было приказано ждать. Ему нужно было понять её. Если ей нужен слуга, он станет тенью, безмолвно скользящей за её спиной. Если ей нужен питомец, он готов ползать у её ног, ловя каждое движение. Если ей нужна боль… Он готов истечь кровью снова и снова, не проронив ни звука. Но что, если она не хочет ничего? Что, если он – лишь пустое место в её тщательно выстроенном мире? Тогда что от него останется? Лишь оболочка, лишенная смысла и цели? Зачем тогда все это? Зачем ему позволили существовать? Джину фыркнул, проклиная свою слабость, за то, что снова и снова возвращается к этому вопросу. Он огляделся в поисках хоть какой-то зацепки, на которой можно было бы сосредоточиться, пока госпожа Руми не вернется. Вернется ли она, едва утолив голод? Или только тогда, когда он снова понадобится ей?

[РУМИ — КУХНЯ]

Бульон едва горел на медленном огне. Настоящего кипения Руми не допускала – следила пристально. Перегретый, он станет горчить. Она все равно склонилась над кастрюлей, и влажный пар обволакивал щеки, оседал на ресницах. Пальцы вцепились в край разделочной доски, словно ища опору, пусть и в шершавом дереве, в скользком луке-порее, ждущем своей очереди под ножом. Суджеби. Ничего сложного. Просто рваные, небрежно брошенные в анчоусный бульон кусочки теста, приправленные чесноком, картофелем и щедрой порцией овощей. Капля соевого соуса, шепот кунжутного масла. Что-то теплое, обволакивающее, дарящее чувство сытости. Утешительная еда. Или бледное ее подобие. Руми не могла решить, кого именно пытается ею утешить – себя или демона, запертого в кафельном плену ее ванной комнаты. Зеленые перья лука упали в бульон, размешиваясь осторожным движением ложки. Нож звякнул, вернувшись на свое место, но плечи ее оставались напряженными. Он не просил еды. Он вообще ничего не просил. И вчера она его не покормила. Даже не подумала об этом. Просто наблюдала, как он страдает… как Селин издевается над ним. И не обронила ни слова в его защиту. Руми сжала зубы, отрывая очередной кусок теста. Швырнула его в бурлящую глубину бульона и замерла, наблюдая, как он опускается на дно. Он – демон. Она напоминала себе об этом с каждым глотком воздуха. С каждым движением руки. Демон, посланный Гви-Ма. Ее предполагаемым дедом. Одного этого должно быть достаточно. Нужно было захлопнуть дверь перед каждой жалящей искрой сочувствия. Расправить плечи и напомнить себе, кто она есть. Кем он был. Он – не мальчик. Он не невинен. Ему не больно так, как это представляется тебе. Селин всегда твердила, что для демонов боль – всего лишь игра. Они питаются жалостью. Искажают ее. Превращают в рычаг, которым можно манипулировать. Руми размешала бульон с такой силой, что он чуть не выплеснулся за край. Но это… это не было похоже на представление. Именно эта мысль не давала ей покоя. Преследовала неотступно, как заноза под кожей. Если он и притворялся, то играл свою роль гениально… с катастрофически низким инстинктом самосохранения. Он даже не шелохнулся, когда смерть дышала ему в затылок. По большей части он просто… стоял. Молчал. Не двигался. Как тень, отчаянно пытающаяся раствориться в полумраке. Он даже не смотрел на нее так, как смотрят демоны. Ни проблеска голода. Ни грамма злобного торжества. Только осторожность… и, возможно, толика просчета, запертая в… в чем? Просто… Она не знала. И ненавидела себя за это незнание. Руми бросила в бульон еще один кусок теста. Он упал в кипящую пучину и съежился, словно маленькое, дрожащее тельце. Она вцепилась в край столешницы, вжимая пальцы в дерево до скрипа. Так всегда и начинается, разве нет? Сочувствие. Сомнение. Неспешное, неумолимое размывание границ между тем, кто ты есть, и тем, кем тебя учили быть. Селин говорила ей об этом почти открытым текстом: Демон в ее ванной – ее подарок, если это вообще можно так назвать, – был не просто проблемой. Он был испытанием. И она его проваливала.

[ДЖИНУ]

Джину посмотрел на туалет конце комнаты. Хмурясь, он задался вопросом, сочтет ли хозяйка за дерзость, если он воспользуется им. Вероятно, ему следовало сначала спросить разрешения. В конце концов, он чуть не погиб, доказывая свою правоту. Момент для извинений вместо дозволений определенно был упущен. Он снова скользнул взглядом по стерильному помещению. Ничего примечательного. На безупречных полках красовались ряды средств для волос и тела. Рядом с раковиной небрежно громоздилась горстка резинок для волос и косметики. А рядом с ней покоилось странное устройство, похожее на пистолет: глянцево-красное, с тупыми закругленными краями и шнуром, змеящимся к розетке. В целом, ванная комната излучала элегантность. Деревянные рейки и каменная плитка призваны умиротворять взгляд, но Джину темный сланец почему-то живо напомнил ступени, ведущие к погребальному костру Гви-Ма. Он украдкой посмотрел на закрытую дверь. Интересно, сколько времени этим смертным требуется на трапезу? При упоминании еды желудок его предал – заурчал громко и требовательно. Джину окинул его неодобрительным взглядом. Эта человеческая оболочка оказалась капризной и требующей постоянной заботы. В Подземном царстве его вечной спутницей была лишь болезненная жажда душ, но мучительные приступы голода в этой смертной форме ощущались совершенно иначе. Они были назойливыми, словно он и вправду мог повлиять на удовлетворение этих дерзких желаний. Строго говоря, Джину знал, что не нуждается в еде. Он был демоном. Его душа уже давно принадлежала Преисподней. И хотя без подпитки тело его истощалось, это не могло убить его. Только лишь причиняло мучительную боль – боль, знакомую ему задолго до Гви-Ма. Джину подумал, что не важно, сколько веков минуло. Голод навсегда оставляет свой отпечаток. Он чувствовал, как далекое эхо тех дней начинает звучать все громче, пока его человеческое тело изнывало в жажде о еде. Все начинается одинаково, как и тогда. С тупой боли, едва заметной, как забытый синяк. А потом она становится острее – боль обретает зубы. Начинает расползаться. Джину помнил это. Предательство собственного тела. Как голод переставал быть связанным с едой и становился частью его самого. Проникал в каждую мысль, каждый вздох, каждый шаг. Как казалось, будто ребра пытаются сложиться внутрь, а позвоночник горит огнем под тяжестью всего неба. Как момент, когда жевать стало нечего – язык, рукав, собственные потрескавшиеся губы – казался ему милостью. Тогда Джину мечтал о джуке. Не о пирах, а о жидком, разбавленном бульоне с разваренными зернами проса или ячменя в те дни, когда голод терзал его особенно нещадно. О тяжести миски в руке. О мягкости зерен на языке. О тепле, сначала во рту, потом в животе. Но эти мгновения заканчивались слишком быстро. И ему приходилось заменять зерно шелухой, а позже, когда от голода не оставалось ничего святого – искать другое пропитание. Он вспомнил похлебку из коры. Не вкус – у нее не было вкуса. Только горечь, оскомина и ощущение, будто в желудке застряла мокрая веревка. Джину сам ободрал деревья дочиста, до крови сдирая кору, которая сохла на ветру, как дубленая кожа. Сдирал слой за слоем, вываривал мякоть до серого и волокнистого состояния. Не еда. Просто… То, что можно проглотить. Его сестра плакала, когда впервые попробовала эту похлебку. Не от боли – хотя глотать было мучительно – а от того, насколько это было противоестественно. Это был не рис. Не ячмень, не просо, не каша. Это было не то, что ребенок должен учиться жевать. Но Джину был не единственным, кто отчаянно пытался прокормить голодающую семью. Все деревни и села были охвачены бедствием. И вскоре деревья стояли обглоданные, а в котелке снова было пусто. Тогда его настигло отчаяние. Он вываривал мякину, мечтая лишь о том, чтобы вода стала серой. Это была не столько похлебка, сколько воспоминание, притворяющееся едой. Разжевывал вареную солому, словно водоросли, до крови разбивая губы и раня горло. Просто чтобы чем-то заполнить пустоту в желудке. Он помнил, как однажды рассмеялся, осознав всю абсурдность ситуации: они умирали от голода, но желудки их были полны. Срезал кожу со своих сандалий и варил ее. Бульон вонял плесенью и потом, но он был теплым, и они пили его, радуясь обманчивому ощущению сытости. Он помнил, как маленькая Сохи смешивала глину с мякиной и лепила из этой смеси подобие рисовых лепешек, а он и мать сидели рядом, в молчаливом ужасе, зная, что это скорее отравит их, чем накормит. К тому времени мать почти перестала говорить. Истощенная и больная, она лежала, свернувшись калачиком, на полу, закутанная в лохмотья. Губы у нее побелели, а голос стал безжизненным. Джину умолял старосту деревни, монахов, странствующих торговцев. Однажды украл – всего один раз – и чуть не лишился за это руки. Но всё, что он мог им предложить – кора, солома и кожа от обуви. Он плакал во сне, грезя о еде, которую не видел уже долгие месяцы, а просыпался с чувством желчи в горле и леденящим запахом смерти, проникающим в его кости. Но смерть так и не пришла. Ни тогда, ни сейчас. Теперь он снова человек, по крайней мере внешне. Но тело помнит, как нужно страдать. Желудок сжимался. Во рту скапливалась слюна. Скоро голова закружится, а руки начнут дрожать под властью тщетного, унизительного желания найти хоть что-нибудь – хоть что-нибудь – съедобное. Но, как и прежде, ему ничего не доступно. И, в отличие от прошлого, он даже не может надеяться на смерть как на избавление. Проклятие держит его на ногах, но не полностью. Никогда не полностью. Мурашки расползались по коже – отголоски давно похороненной паники. Дыхание было рваным. Нарастающее эхо чего-то до боли знакомого давило на виски, вызывая нестерпимое желание закричать, разорвать тишину, чтобы оно отступило. Четыреста лет назад Джину вырвался из этих тисков, заключил сделку с тенью, продал себя за иллюзию свободы. И вот оно снова было здесь. Не ненасытная жажда души, не бесконечная грызущая бездна, которую он носил в себе вечность. Нет, это нечто хуже. Это ощутимая, осязаемая реальность. Эта часть его человечности не погибла в пламени веков. Смертная. Хрупкая. Изголодавшаяся. Четыреста лет минуло, а он снова был зажат в человеческую оболочку, словно и не покидал ее. Живот сводило отчаянной судорогой. Голод вернулся – не тот, что жил в глубине души, когда он барахтался в яме, а старый, забытый голод. Первый голод. Тот, что научил его униженно просить. Торговаться. Продавать то, что однажды отдал, и уже никогда не вернуть.

[РУМИ]

Тесто было готово. Руми выключила плиту, напоследок перемешав остатки. Запотевшее стекло микроволновки расплывалось от пара, вырывающегося из бульона. Вытирать она не стала. Застыла, с ложкой в руке, чувствуя, как бешено колотится сердце – эхо произошедшего, не утихавшее вот уже почти час. В голове копошились сбивчивые мысли, пытаясь выстроиться в логическую цепочку. Что произошло? И что теперь делать? Сначала покормить. Потом залечить раны. А потом… Она не договорила, но мысленный вопрос продолжал терзать сознание. Вместо ответа Руми старалась просто делать. Две миски. Два набора палочек. Она поставила их друг напротив друга на маленьком столике у окна. Сможет ли он есть? Стоит ли ему вообще есть? Руми не знала, но всё равно приготовила ему порцию, положив еды с особой бережностью. В обе тарелки добавила зеленый лук. Сверху – капля кунжутного масла. В её миске чуть больше. В его – чуть меньше. Руми двигалась, потому что только в движении её руки могли работать. Потому что, пока она готовила, подавала и аккуратно расставляла блюда, ей не нужно было отвечать на вопросы, которые она боялась задать. О чувстве вины, гложущем изнутри. Об инстинктах, что молнией пронзали сознание. О том, кормит ли она его из сочувствия или просто пытаясь доказать – прежде всего себе, – что она не такая, как Гви-Ма. Очистив место на столе, Руми достала аптечку. Она лежала во втором ящике, под резиновыми перчатками и просроченными лекарствами от простуды, но была укомплектована на все сто. После переезда, когда Селин помогала Руми и девочкам обживаться на новом месте, она передала им свою старую аптечку, которую Руми потом чуть ли не с религиозной фанатичностью пополняла. От этой мысли Руми невольно вздрогнула. Поставив аптечку рядом с супом, она открыла её. Бинты. Мазь. Солевой раствор. Ножницы. Салфетки. Всё на месте. Всё знакомо до боли. Она не была наивной дурой, чтобы верить, что аптечка исправит то, что уже было сделано. Но лечение могло залечить раны, где это было возможно. Некоторые ожоги, казалось, затронули несколько слоев кожи. Другие были ещё свежими. Порезы – необработаны. Синяки – глубокими и болезненными на вид. Ничто из этого не представляло прямой угрозы для жизни, и за это она была уже благодарна. Руми позаботится об этом после того, как они поедят. Расставив последние блюда на столе, Руми направилась в свою спальню, прямиком к шкафу. Распахнув дверцу, она дольше, чем следовало, изучала развешанную одежду. У нее было немного вещей не по размеру – маленьких, узких, обтягивающих. Даже самая мешковатая толстовка на нем смотрелась бы нелепо. В конце концов она выбрала выцветшую черную футболку – одну из немногих, которые были ей велики, – и широкие (для нее) пижамные штаны с блеклым принтом в виде плюшевых мишек и игрушечных паровозиков. Штаны были не первой свежести – она обычно надевала их по дому, когда стирала остальные вещи, – но они были мягкими. Они всё равно будут ему коротки, пояс, скорее всего, сядет не так, как надо. Штанины, возможно, достанут только до середины икры. Но это было лучше, чем ничего. И это, несомненно, лучше, чем если бы демон явился к столу в одних мокрых шортах. Собравшись с духом, Руми направилась обратно в гостиную. Ей не следовало ничего ему давать. Селин отговорила бы ее. Сказала бы, что он этого не заслуживает. Что он опасен. Ловушка с миленьким личиком. Но он был ранен и, скорее всего, унижен, а еще, как ей казалось, до смерти напуган. Раб Гви-Ма он или нет – он оставался человеком, сидящим полуголым в ее ванной и ждущим своей участи с терпением того, кто уже отчаялся надеяться. Казалось, он ждал от нее только худшего, и, возможно, у него были на то основания, учитывая то, что он только что пережил на её крыше. Но это было необходимо для защиты мира. Селин сказала, что это необходимо. Но… оставлять его беззащитным, страдающим и, скорее всего, голодным – в этом не было необходимости. Это никого не защищало. Лишь наказание ради наказания. Руми потерла большим пальцем запястье, чтобы успокоиться, и направилась обратно к двери ванной. Она постучала один раз. Ответа не последовало. Впрочем, Руми и не ожидала ничего другого. Открыв дверь, она увидела демона, сидящего точно там же, где она его оставила. Под защитной пеленой ее собственной одежды узоры на его коже будто зашевелились. — Вот,— сказала она ровным, контролируемым голосом. — Надень это. Она положила пижамные штаны, носки и футболку на раковину. — Шорты можешь оставить. Руми снова закрыла дверь. Подождала. Демон зашевелился. Медленно. Нерешительное. Шуршание ткани. Звук затягивающегося шнурка. Руми подождала еще немного, а затем открыла дверь. Он стоял к ней спиной, сжимая футболку обеими скованными цепями руками. Брюки сидели на нем нелепо – где-то тесно облегали, где-то висели мешком, а детский принт смотрелся почти комично, – но они были чистыми. Без крови. Сухими. Она посмотрела на него: — Повернись ко мне. Он сделал это. Осторожно. Не поднимая глаз. Она потянулась к замку, которым были скованы его запястья. В тот самый момент, когда она приблизилась на достаточное расстояние, чтобы освободить его, его плечи напряглись. Демон застыл, словно окаменев. Она старалась дышать ровно, пока открывала замок, и цепи с глухим звоном упали на плитку. Демон не стал переминаться с ноги на ногу, заламывая пальцы. Просто стоял, сжимая в руках рубашку, словно она была хрупкой вазой, боясь разбить. Руми отвела взгляд. Почему на него так нестерпимо больно смотреть? — Надень. Он повиновался безмолвно. В повисшей тишине прозвучал лишь один, тяжёлы вздох. Затем Руми развернулась и, не говоря ни слова, двинулась прочь, молча приглашая следовать за собой. И демон пошёл. Тенью за её спиной. Шаги его звучали приглушённо, почти неслышно. Но стоило им достичь кухни, где на столе дымились миски, он замер, окаменев. Руми мгновенно почувствовала это. Тишина за спиной вдруг стала густой, давящей. Неожиданное напряжение опалило воздух. Она обернулась через плечо и увидела, что он застыл на пороге, уставившись на стол, как на нечто совершенно непристойное. Или чудовищное. Взгляд его был прикован к лапше. К лёгкому пару, поднимающемуся над бульоном. К маслянистым отблескам кунжутного масла на поверхности. Его губы едва заметно приоткрылись в беззвучном стоне. По телу пробежала судорога – сначала в плечах, затем скользнула вниз, к челюсти. Казалось, невидимые тиски сжали его изнутри. Когда он поднял на неё глаза, Руми поклялась, что увидела там настоящее предательство. Не громогласное. Не яростное. Тихое. Искалеченное. Словно старая рана вдруг разверзлась, и это – это было лезвие, вонзившееся глубоко в его душу. Руми сглотнула образовавшийся в горле ком. Пальцы её стиснули спинку стула. — Я приготовила на двоих, — спокойно произнесла она, отставляя для него стул. Демон не ответил. И не двинулся с места. Если она не ошибалась, он даже не дышал. Руми внимательно следила за каждым его движением. — Я подумала, ты голоден. Он моргнул. С трудом сглотнул. И робко кивнул один раз. И всё. Но она видела, чего ему стоил этот жест. — Тогда проходи. Он подошёл к столу, как к алтарю. Или к тщательно замаскированной ловушке. И не садился, пока она не пригласила его. И даже тогда опускался на стул медленно, осторожно, словно тот мог в любой момент укусить. Руми вздохнула про себя. Простая трапеза не должна превращаться в минное поле. Она села на своё место и нарочито отвернулась. Взяла палочки для еды, надеясь, что отсутствие внимания с её стороны поможет ему немного расслабиться.

[ДЖИНУ]

Джину не шелохнулся, когда Руми-ним придвинула к нему стул. Застыл на месте, будто врос корнями в пол, и смотрел на стол, как на поле брани. И оно им и было. От врага исходили волны тепла, дразнящий пар и такой густой, опьяняющий аромат бульона, что в животе у него скрутило тугой узел. Она едва заметно кивнула на стул. — Садись. Ноги подчинились раньше, чем он успел удержать их. Джину опустился на край стула, готовый сорваться с места при малейшем намеке, что неверно истолковал ситуацию. Не отрывая взгляда от стола, Джину плотно сжал губы, ловя воздух короткими вдохами через рот, пытаясь заглушить этот настойчивый, проникающий повсюду запах. Бесполезно. Воздух был соткан из жара, специй, чего-то пряного и маняще-сладкого. Жестокая насмешка, издевательское обещание комфорта. Аромат ударил в лицо. Тарелка перед ним была до краев полна. Переполнена. Утопия, заключенная в фарфоровую оболочку. В животе жалобно заурчало. Во рту пересохло. И вдруг – ненависть. Злая, острая, почти звериная ненависть. Она вспыхнула в груди обжигающим пламенем, выжигая все на своем пути. Он ненавидел её. В этот миг, всем своим существом, он её возненавидел. Ненавидел эту тщательность, с которой был приготовлен обед, продуманность подачи, эту фальшивую иллюзию обыденности. Ненавидел, как эта чаша стоит перед ним, словно предназначенная для него, словно такому, как он, позволено прикоснуться к чему-то столь… божественному. Ненавидел за то, что госпожа вот так бесстыдно размахивает этим у него перед носом. Потому что это не для него. Джину знал. Он всегда знал. Новый вид жестокости… Или отполированная версия старой. Искусная игра. Маска на знакомом лице. Джину чувствовал только ноющую, всепоглощающую боль в животе. Голод, терзавший его годами, оставил на нем не просто физический отпечаток. Он выжег клеймо на самой его душе. Последние месяцы он питался лишь украденной энергией, жалкими крохами, едва достаточными, чтобы поддерживать в нем жизнь искру. И вот теперь ему предлагают тепло и пищу, дерзко выставляя это на всеобщее обозрение. Всё это было здесь, прямо перед глазами, сводит с ума, причиняет физическую боль, мучительно близко, но совершенно недосягаемо. Джину сглотнул, ощущая на языке горький привкус обиды. Конечно, Руми-ним не смотрела на него. Ей это не нужно. Он уже сломлен, сокрушен одним лишь запахом. Она ела, не говоря ни слова, небрежно поднося палочками лапшу ко рту, словно это – самое обычное блюдо. Словно он не сидит здесь, на грани, теряя последние крохи самообладания. Джину не двигался. Не дышал. Не смел. Миска стояла перед ним, нетронутая. И вот, наконец, Руми-ним заметила. Она подняла глаза, и палочки для еды застыли в воздухе. — Что-то не так? Слова были как удар хлыста – резкий, неожиданный, обжигающе-холодный. Ледяной водой окатили с головы до ног. Джину замер. Неподвижный, как изваяние. Мгновенно его захлестнула паника. Он что-то сделал не так. Точно-точно. Нарушил сценарий, не предусмотрел подобного развития событий, этой конкретной проверки. И теперь она недовольна. Джину опустил взгляд и выпрямился, готовясь к неминуемому наказанию. Он не мог говорить. Он не знал, какого ответа она ждет. — Ответь мне. Слова звучали громче, чем следовало бы, и старые ожоги на спине и руках вспыхивают предупреждающим сигналом – пробуждаются забытые инстинкты выживания. Джину опустил голову, и «нет» сорвалось с его губ – быстрый, приглушенный шепот, словно обломок стекла застрял в горле. — Нет, Руми-ним. Голод терзал его. Руки сами собой тянулись вперед. Вкусить. Попробовать. Джину не отрываясь смотрел на тарелку. Лапша мерцала в отблесках света. Бульон, золотистый и ароматный, манил теплом и специями. Мясо и овощи… яркая зелень, вкус которой он забыл за столетия заточения. Мир мечты – уместился в этой тарелке. Но ему было запрещено мечтать. Лишь кошмары – вот удел тех, кто принадлежал Гви-Ма. Джину сидел, руки плотно сжаты на коленях; воспаленная боль от цепей и падения все еще пульсировала в запястьях. Он боялся поднять взгляд. Боялся спугнуть это мимолетное видение. — Я не хотел вас обидеть, — пробормотал он, искренне, хотя знал, что эти слова уже ничего не значат.

[РУМИ]

Руми вновь откусила, и лишь потом до нее дошло – демон не притронулся к еде. Тишина наполнилась странным, тягучим напряжением. Она подняла взгляд, готовясь увидеть неловкость, медлительность, возможно, неумелое владение палочками. Но вместо этого он застыл. Кожа его, казалось, потеряла последние краски, став мертвенно-бледной. Его взгляд был прикован к миске, словно в ней таилась опасность. Её собственные палочки замерли на полпути ко рту. Она моргнула, недоуменно глядя на него. — Что-то не так? Реакция последовала мгновенно. Не испуг. Не растерянность. Страх. Чистый, неприкрытый страх. Словно она нанесла ему удар. Он задержал дыхание, губы слегка приоткрылись, но ни звука не сорвалось с них. Ни единого слога. Нахмурившись, она легонько толкнула его локтем. — Ответь, — произнесла она ровно, стараясь не спугнуть его еще больше. — Нет, — прозвучал его голос, тише, чем она ожидала. Осторожный. — Нет, Руми-ним. Пауза, полная нерешительности: — Я не хотел вас обидеть. Руми нахмурилась еще больше. В его голове творилось что-то неладное. Он был слишком напряжен для обычной тарелки суджеби. Белки его глаз неестественно расширились. Что, черт возьми, он себе надумал? — Все в порядке, — сказала она спустя мгновение, намеренно смягчив тон. Слова казались чужими в ее устах. Она не привыкла к такой мягкости. — Объясни, почему ты не ешь то, что я приготовила? Что-то промелькнуло в его взгляде. Нечто нечитаемое, скрытое. — …Простите меня, — прошептал он в ответ. Откинувшись на спинку стула, она скрестила руки на груди, в замешательстве уставившись на него. И вдруг ее осенило. — У тебя… аллергия? — спросила она. — У демонов бывает аллергия? Пауза. — Нет, Руми-ним. — Тогда я не понимаю, — призналась Руми, вновь нахмурив брови. — Ты сказал, что голоден, — напомнила она. — Разве демоны не могут есть такую еду? Он моргнул, казалось, немного сбитый с толку. — Да. И мы можем… Если позволите. Она уловила эту формулировку. В этом что-то было. Неужели дело только в разрешении? Она думала, это подразумевается само собой. Но кто знает, какие правила у демонов. Хотя мысль о том, что они достаточно вежливы, чтобы дождаться явного разрешения, а не просто взять то, что хотят, немного сбивала с толку. Решив проверить эту новую теорию, она заговорила медленно, наблюдая за его лицом. — Еда – для тебя. Но ничего не произошло, лишь его бледные губы едва заметно сжались. Раздражение вновь вспыхнуло в ней – не из-за того, что он не ел, а из-за ее собственного непонимания. Не могла понять, что с ним происходит. Не могла решить, действительно ли он так напуган, как кажется, или же просто притворяется. Потому что он мог притворяться. Демоны – лжецы. Искусные лжецы. Селин сказала бы, что это игра. Притворство. Но ощущения были иными. Так почему же, черт возьми, она чувствовала себя виноватой? И что такого страшного в этой тарелке лапши? — Я готовила это для нас обоих, — снова попыталась заверить она. — Ты можешь есть. И потом добавила: — Если только… Если это тебе не навредит, я хочу, чтобы ты поел.

[ДЖИНУ]

— Если это не навредит тебе, я хочу, чтобы ты поел, — прозвучал её голос. Джину вздрогнул. Дыхание, и без того неровное, стало совсем поверхностным. Он пытался подавить голод, этот липкий, мерзкий голод, поселившийся где-то глубоко внутри. Но отчаянные попытки лишь разжигали аппетит, как искры сухой хворост! И этот её вопрос… Он вспыхнул внезапной, обжигающей мыслью, опаляя мозг. Если ему действительно нужно это съесть… что тогда? Какая западня скрыта в этой еде? Он резко поднял голову – дернулся. Глаза широко распахнулись, в горле пересохло. Ему просто необходимо было убедиться… Она смотрела в ответ. В её взгляде не было и тени сомнения или колебания. Лишь непроницаемая стена, о которую разбивались все его надежды. — Да, Руми-ним, — прохрипел он, голос осип от долгого молчания. Он склонил голову в знак формального повиновения. — Простите меня. Палочки для еды лежали нетронутыми. Когда он протянул к ним руку, тревожный звон пронзил его сознание, вопя о надвигающейся катастрофе. Это ловушка! Искусно расставленная сеть, из которой нет выхода. Но у него не было выбора. Уже чудилось, как Гви-Ма, его покровитель, шипит ему в спину: «Неблагодарный щенок! Непокорный! Слишком откровенно жаждешь милости!» Гви-Ма любил издеваться, играючи мучить его. И, похоже, его наследница тоже не прочь развлечься. Вот в чём проблема. Вот где скрывался истинный кошмар. Столетия, проведённые рядом с Гви-Ма, научили его предугадывать его капризы, читать между строк жестоких приказов. Здесь же он был слеп и глух. Совершенно не понимал, по каким правилам играет эта девушка. А незнание правил превращало провал в смертельную угрозу. Руми-ним вздохнула. Разочарованно? Озадаченно? Джину не мог понять… и это было хуже всего. Любой её вздох, любой жест превращался в предзнаменование. Палочки в его руке дрожали. Словно живые, они отказывались повиноваться. Нерешительно он поднёс к губам единственную, небрежно оторванную лапшинку. Взгляд его метался между её лицом и едой. Снова её лицо. — Ешь, — тихо, едва слышно прошептала она, устав от его колебаний. Приказ, завуалированный под просьбу. Джину сглотнул. Всё ещё не веря ни единому её слову. Но это был приказ… И противиться ему означало верную гибель. Джину открыл рот. В тот самый момент, когда лапша коснулась его языка, он забыл, как дышать. Горячее, солёное, насыщенное, настоящее. Настоящее так, как ничто в этом прогнившем Подземном мире не могло быть настоящим. Даже те объедки, что ему удавалось украсть или выпросить. К глазам невольно подступили слёзы. Горячие, унизительные, предательские. Но он продолжал есть. Быстро, но без спешки. Тихо. Методично. Словно выполняя сложный, жизненно важный ритуал. Возможно, с блюдом было что-то не так. Возможно, в нём содержался яд или приворотное зелье. Но он не мог понять. И в этот момент осознал, что ему плевать. Если его накормят до отвала, а потом казнят – пусть будет так. Джину потянулся за ложкой, жадно глотая бульон. И не останавливался, пока миска не опустела до дна. Лишь тогда он откинулся на спинку стула. Сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло, каждый нерв натянулся до предела, готовясь к неминуемому наказанию. Но ничего не произошло. Лишь тишина давила на перепонки. Лишь пар. Лишь непривычная, странная тяжесть в животе, наполненном настоящей едой.