Часть 1

Университет как-то особенно умеет воспитывать стрессоустойчивость и полное отсутствие страха перед завтрашним днём. Особенно это заметно, когда под одной крышей собираются дети трех разных альма-матер. Это невозможно игнорировать, когда один из этих самых "детей" учится на режиссерском и снимает короткометражку. Учился в институте культуры только Стас, но страдали почему-то мы все, стойко перенося все превратности судьбы и всю гениальность Стаса. Проблема была не в том, чтобы украсть скелет из кабинета анатомии. С этим, как ни странно, справились играючи — спасибо раздолбайству лаборанта и окну, которое не закрывалось со времен Очаковских и покоренья Крыма. Нет, настоящая, экзистенциальная проблема возникла позже, когда выяснилось, что скелет по имени Валера (имя ему выдала Кира, заявив, что у него "типично валерина" структура тазовых костей) категорически не влезал в смокинг. — Он сутулится! — в отчаянии воскликнул Стас, пытаясь застегнуть на костяной груди Валеры атласную бабочку. Я уже третий раз порывалась намекнуть, что бабочка должна быть несколько выше. — Дана, ну скажи ему, пусть расправит плечи! Я оторвала взгляд от конспекта по сопромату, который тщетно пыталась читать последние сорок минут, и окинула сцену усталым взглядом. Посреди съёмной квартиры, залитой медовым светом предзакатного солнца, мой сосед Стас, будущий гений режиссуры и нынешний король идиотских идей, вел неравный бой с манекеном (надеюсь, не из чистого кальция, а из чистого пластика). Третья наша соседка, Кира, сидела на полу в позе лотоса и с энтузиазмом алхимика смешивала в тазике кетчуп с вишневым соком и свекольным отваром. — Это для аутентичности, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Кровь должна быть правильного оттенка. Чтобы Тарантино обзавидовался. — Тарантино обзавидуется запаху, который тут будет стоять завтра, — пробормотала я. — Стас, может, бросим эту затею? Скажем, что твоя короткометражка — это глубокая метафора бренности бытия, и главный герой — он как бы есть, но его как бы нет. Съемка в темноте, невидимый протагонист. Авангард. И, желательно, немое кино. Потому выше моих сил терпеть то, что третью неделю по выходным наша маленькая обитель превращается в филиал студии звукозаписи, где, гнусаво подвывая, Гошка — Стасов друг и будущий коллега — записывает дорожки для многообещающей ленты "Смерть в большом городе". Меня всё время тянуло изменить название на созвучное. Меня называли бесчувственной, хотя по моему мнению, мои нервные клетки всё же сначала жестоко насиловали, перед тем как убить, поэтому просто "смерть" была недостаточно громким названием. — Никакого авангарда! — возмутился Стас, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Бабочка съехала Валере на ребра, придавая ему вид скелета, который только что очень неудачно поужинал. — Мой фильм должен потрясти жюри студенческого фестиваля! А для этого нужна визуальная мощь! Валера в смокинге, играющий на саксофоне на фоне ночного мегаполиса, — это мощь! — У нас нет саксофона, — резонно заметила я, уже предчувствуя, что шедевр Стаса потрясёт жюри до глубины души. Пока, правда, не знаю, в каком смысле. — И ночного мегаполиса тоже, — добавила Кира, макая палец в свою кровавую смесь и задумчиво его облизывая. — Свекла горчит. Надо больше сахара. — Детали! — отмахнулся Стас. — Это всё решаемые детали! Саксофон одолжим у трубача из общаги консерватории. Вид на мегаполис снимем с крыши. Главное — образ! А он не держит спину! Я вздохнула. Иногда мне казалось, что я живу в эпицентре торнадо, состоящего из чужих гениальных планов. Я была тем самым скучным человеком, который в самый разгар веселья спрашивал: "А мы потом за это не сядем?". Обычно меня не слушали. Справедливости ради — посадить нас пока что не пытались! Но ещё не вечер... Я встала, подошла к Валере и профессиональным, отработанным на младшем брате движением вправила ему плечевую кость, которая выскочила из сустава. Затем ловко натянула рукав пиджака на костлявую руку. — Так? — Гениально! — просиял Стас. — У тебя талант! Тебе надо было на хирурга идти, а не на инженера. — Чтобы потом вот таких, как вы, по частям собирать? Увольте. Нам и штатного педиатра хватит. Педиатром должна была стать Кира, поэтому болеть мы со Стасом не любили — она сразу начинала воспринимать нас как учебные пособия и проводила осмотр исключительно "по правилам", придуманным, видимо, на ходу. Так что были у нас и ложечки-вертолётики с сиропом от кашля, и поедание таблеток "за папу, за маму, за Бобика, за Жучку, за декана"... Вот за последнее было особенно обидно — пусть наш дорогой декан сам свои добавки полезные дожирает! Без моего непосредственного участия. Внезапно в дверь настойчиво позвонили. Три раза. Коротко и властно. Мы все замерли. В нашей квартире существовал негласный кодекс: друзья стучали условным ритмом из "Имперского марша", родители предупреждали за неделю, а доставка пиццы всегда опаздывала на час и звонила на мобильный. Тройной звонок в дверь означал только одно. — Зинаида Борисовна, — прошептала Кира, и её лицо, перепачканное "кровью", приобрело трагическое выражение. Зинаида Борисовна была нашей хозяйкой. Женщиной суровой, как челябинский метеорит, и обладающей сверхъестественной способностью появляться в самые неподходящие моменты. Например, когда мы пытались спрятать в квартире скелет в смокинге. — Прячь его! — зашипел Стас, впадая в панику. — Куда?! — взвизгнула Кира. Я же молниеносно оценила обстановку. Шкаф был забит вещами Стаса, состоящими в основном из черных водолазок и джинсов. Под кроватью валялись гири и недописанный Кирин натюрморт. Выход был один. — Ставь его в угол! — скомандовала я. — Быстро! Дай сюда конспект! Кира, накрой таз пледом! Через пятнадцать секунд лихорадочной деятельности сцена преобразилась. Валера, облаченный в смокинг, стоял в углу, неестественно прямо. В одну костлявую руку я всунула свой раскрытый конспект по сопромату, а другую согнула в задумчивом жесте, подперев челюсть. — Что это? — прошептал Стас, когда звонок прозвенел снова, на этот раз раздраженно и долго. — Это не скелет, — уверенно заявила Кира, направляясь к двери. — Это арт-инсталляция. Называется "Студент над вечной проблемой". Очень концептуально. Зинаида Борисовна — женщина культурная, она оценит. Она распахнула дверь с самой своей обезоруживающей улыбкой. На пороге стояла хозяйка, и её взгляд был остер, как скальпель хирурга, на которого никто из нас так и не пошёл учиться. — Добрый вечер, Кирочка, — проскрипела Зинаида Борисовна, проницательно глядя ей за спину и подслеповато щурясь. — А я смотрю, у вас гости. Какой худенький молодой человек. Совсем себя учебой извел. Кира открыла было рот, чтобы пояснить, что за молодой человек у нас завёлся. Потом закрыла его, справедливо решив, что объяснять слишком долго, и раз зрение играет с Зинаидой Борисовной злую шутку — эту шутку грех не поддержать. Я же грудью встала на защиту Валеры, прикрыв его собой. — Да-да, Зинаида Борисовна, он у нас такой. Он... эээ... философ! Да, философ. А у них знаете, какая жизнь голодная? Вот в бочке живёт, к нам помыться забежал. Стас оценил ошарашенное лицо хозяйки после моих слов и поспешил исправить ситуацию: — Он уже скоро уйдёт! Правда-правда. А так он вообще замечательный молодой человек, еще и немой! Челюсть у хозяйки совсем отвисла и грозилась стукнуться о пол. Уперев руки в бока, Зинаида Борисовна, со звуком пикирующего бомбардировщика, пошла на сближение с нашими несчастными ушами, мозгами и нервами. — Вы кого притащили сюда, окаянные? Вы что, всех бомжей сюда решили вести? А ну, разойдись, ванну проверю! Засрали небось всю, а... Вот говорили мне бабы, не пускай ты студентов к себе, они ж хуже алкашей, а... И хозяйка двинулась сквозь наши нестройные ряды на прорыв к ванной. Ну, ничего, подумала я. Сейчас она пойдёт в ванную, увидит там девственно чистый кафель, успокоится и свалит, так ведь? Ага, отличный план. Надёжный, как швейцарские часы. Вот только в швейцарских часах, в отличие от нашей квартиры, нет одного слабого звена. И имя этому звену — Кира. А точнее, её тазик с кровью. Тьфу ты, то есть не с кровью, а с бутафорией, которая очень, очень, просто ну очень сильно похожа на... Да, кровь. Мой мозг, весь день занятый расчетом сопротивления материалов, вдруг выдал критическую ошибку. Яркой красной лампочкой в сознании вспыхнул образ. Тазик. С "аутентичной кровью". Который мы, в спешке маскируя Валеру под страдающего философа, забыли убрать с пути следования пикирующего бомбардировщика. Он стоял прямо на траектории полета Зинаиды Борисовны. Вселенная, очевидно, обладала извращенным чувством юмора, потому что именно в этот момент она включила для меня режим замедленной съемки. Я видела, как нога хозяйки в стоптанном домашнем тапке с трогательным серым помпоном отрывается от пола. Я видела, как она летит навстречу своей судьбе. Я видела тазик. Мой рот открылся, чтобы издать какой-то звук — то ли крик "Стой!", то ли просто предсмертный хрип обреченного, — но связки объявили забастовку. Раздалось сочное, громкое, омерзительно-мокрое "ХЛЮП!". Словно мамонт наступил на ведро с борщом. Серый помпон на тапке мгновенно стал кроваво-красным. Физика — безжалостная стерва. Потеряв точку опоры и приобретя неожиданное ускорение благодаря скользкой жиже, тело Зинаиды Борисовны проделало элегантную дугу и с глухим "ШМЯК!" приземлилось на наш многострадальный линолеум. Центром композиции "Тарантино, утрись!" теперь была она с тазиком на ноге. Наступила тишина. Густая, вязкая, почти такая же, как Кирино варево, которое живописно расползалось по полу, создавая вокруг тела хозяйки зловещий ореол. Стас замер с выражением лица человека, который только что поставил все деньги на хромую лошадь и увидел, как она на финише развалилась на части. Кира прижала ладони ко рту, по её выпученным глазам я не могла понять, сдерживает она крик ужаса или приступ неконтролируемого хохота. Я же просто стояла и думала, что в аду для студентов определенно есть отдельный котел для тех, кто не убирает за собой реквизит. И, наверное, есть отдельный круг для студентов института культуры в целом, и режиссерского факультета в частности. Зинаида Борисовна, издавая звуки, похожие на работу старого компрессора, села. Её ладонь, которой она инстинктивно попыталась смягчить падение, была полностью вымазана в красном. Она медленно поднесла руку к лицу. Её глаза, до этого мечущие громы и молнии, теперь напоминали два больших блюдца. — Это... — прошептала она дрожащим голосом, и её палец с застывшей на нём свекольно-кетчупной каплей ткнул в воздух. — Это что... кровь? Прежде чем кто-либо из нас успел бы соврать про внезапно взорвавшуюся банку с лечо, её взгляд сместился. Он скользнул вбок, туда, где из-под задравшейся штанины Валериного смокинга выглядывала деталь, не предусмотренная нашим маскарадом. Две аккуратные, правдоподобно-желтоватые кости плюсны и пять идеально выверенных фаланг пальцев. Мы, в творческом угаре облачая Валеру в пиджак и бабочку, так и не успели надеть на него ботинки. В этот момент я поняла две вещи. Во-первых, наш студенческий фестиваль, скорее всего, пройдет без шедевра Стаса. Во-вторых, в графе "причина выселения" Зинаида Борисовна напишет что-то очень, очень оригинальное. И, боюсь, полиция ей поверит. Да, полиция ей поверила. К нам заявился выгоревше-блондинистый младший лейтенант Биденко с мутными серыми глазёнками, которыми он с непередаваемым пофигизомом осматривал нашу инсталляцию. Инсталляцию можно было назвать "Кровавая Мери пришла мстить нерадивым жертвам прекрасного". В главной роли — наша хозяйка. — Нет, вы представляете, я, значит, прихожу, а тут — Содом и Гоморра! Они по кастрюлям кровь разливают, и... — Справедливости ради, всё было не совсем так, там был таз — попытался вякнуть Стас, но был прерван жестким и безапелляционным: — Разберёмся! — от Биденко. А я отвела в сторону свою "подельницу" Киру и пояснила: — Я видела, как она ему в карман сунула деньгу. Кира сделала большие глаза и позвала Стаса. Стас порылся в карманах и нашёл сотку. К сожалению, не долларов, так что "ставку" Зинаиды Борисовны нам было не суждено перебить, и поехали мы дружной студенческой братией в ближайшее отделение. — А я же говорила, что в этот раз нас неминуемо посадят, — философски выдохнула я, присаживаясь на лавочку в КПЗ. Сам виновник нашего задержания с важным видом заполнял какие-то протоколы, периодически бросая на нас взгляд, полный презрения к творческой интеллигенции. В целом, должна сказать, что некоторые негативные чувства к творческой трети нашей компании испытывала и я. Но к Биденко негатив был сильнее. Так что я показала язык его затылку, когда он отвернулся, и завалилась на плечо Кире, которая, в свою очередь, точно так же завалилась на плечо Стасу. Стасу валиться было некуда, так что он был обречён сидеть столбиком и держать наши тушки. Я прикрыла глаза, вслушиваясь в симфонию полицейского участка: скрип стула Биденко, монотонное жужжание лампы дневного света и далекий, полный тоски мат. "Надо будет предложить Стасу как саундтрек для его следующего фильма, — подумала я. — Название уже есть: "Три товарища и статья". — Мой фильм… Моя карьера… Всё разрушено! — простонал Стас, нарушая медитативную тишину. — Жюри никогда не увидит страданий Валеры! — Не переживай, — невозмутимо отозвалась Кира, разглядывая трещины на потолке. — Зато теперь у нас есть реальный экспириенс. Настоящая тюремная драма. Мы можем написать об этом пьесу. Назовем "Не влезай — убьет!". Про женщину, которая поскользнулась на искусстве. — Ага, и измазалась в прекрасном, а после ещё и вступила в культуру, — добавила я. Стас толкнул плечом Киру, по инерции волна дошла до меня. Ещё пару минут мы изображали весёлый паровозик: "чучух-чучух!" Биденко, развернувшись, смерил нас взглядом полным осуждения. — Вы что, ещё и солевые? — А вам что, для веселья нужен допинг? — огрызнулась Кира, и в этот момент я поняла, что у нее напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Мы со Стасом синхронно зашипели на нее, как два прохудившихся чайника, пытаясь жестами объяснить, что нарываться на дополнительные статьи не стоит. Итак, что у нас есть? Дано: три студента, подкупленный хозяйкой квартиры Биденко, целый таз псевдо-крови и Валера. Главный герой, муза, причина торжества и немой свидетель, облаченный в смокинг, но лишенный обуви и гражданских прав. Найти: способ доказать, что мы просто трое идиотов, а не картель сатанистов, и выйти отсюда на своих двоих, а не по этапу. Решение: не известно. Привычно разложив всё по полочкам и не найдя выхода из сложившейся ситуации, я вздохнула и обняла Киру за руку. Мы просидели так минут сорок, пока в коридоре не появился он. Высокий, уставший мужчина в форме, званием чуть повыше нашего Биденко. Целый старший лейтенант! Но всё ещё молодой, хотя, наверное, уже не относящийся к категории "мальчиков". Впрочем, "мальчика" нам хватало и в лице Биденко. Но сейчас —- сейчас в нас шевельнулась надежда и проснулся оптимизм. Старлей окинул нас троих ленивым взглядом, задержался на Биденко, который с видом Наполеона перекладывал бумажки, и подошел к столу. — Биденко, что это за цирк? Мне патрульные сказали, ты тут расчлененку оформляешь. Я даже оскорбилась. Нас посчитали недостаточно серьёзной бандой? Да я, между прочим, каждый выходные — вот уже третью неделю — угрожаю Стаса убить с особой жестокостью. А заодно и Гошу, и всю их съемочную команду. Стас уже меня боится, вообще-то, после того как на протяжении часа я расписывала ему в подробностях, куда конкретно запихну ему микрофон, в который они орали в шесть утра, и как с садистским наслаждением буду его вертеть. После этого, кстати, половина их группы больше не показывается. Вот что значит авторитет! — А то! — гордо выпятил грудь Биденко. — Инсценировка убийства, нападение на хозяйку, целая банда! Вот, вещдок! — он с пафосом пододвинул новоприбывшему пакетик с образцом Кириного варева. Старлей взял пакетик. Посмотрел на свет. Понюхал. Затем, к моему полному, абсолютному, запредельному ужасу, он вскрыл улику, невозмутимо макнул туда мизинец и сунул в рот. Мой желудок совершил тройной тулуп. В голове рисовались невероятные сцены того, что этот новый мент на самом деле вампир. Или оборотень в погонах? Или кто ещё может с таким постным лицом пробовать, предположительно, кровь? Ну, я-то знаю, что это не кровь, но он-то нет! На его лице не отразилось ничего, кроме легкой задумчивости. Он прожевал, причмокнул, как сомелье, дегустирующий винтажное шато, и вынес вердикт: — Биденко, ты идиот. Биденко побагровел. — Это свёкла и кетчуп, — продолжил дегустатор. — Возможно, с добавлением вишневого сока и мёда. Гадость редкостная, кстати. — Чего это гадость, — не выдержал в этот раз Стас, обидевшись на такую низкую оценку кулинарных талантов подруги, — это, вообще-то, реквизит! Одарив Биденко взглядом "ты кого сюда притащил", безымянное действующее лицо прошлось к Валере, который был прислонен к стене, как главный вещдок. Скелет с укоризной смотрел на всех своими пустыми глазницами. Полицейский без всякого пиетета постучал костяшкой пальца по его черепу. Раздался характерный звук дешевого пластика. — А это, — он обернулся к Биденко, — учебный манекен. Пластик. Ты решил завести дело на пластиковый скелет и салат из свеклы? Тебе премию за это выписать или сразу в отпуск отправить? На принудительное лечение? Выпускай этих горе-террористов. — А что в отчёте-то писать? — Подал голос несчастный Биденко, не блещущий ни умом, ни сообразительностью. — Пиши, что доказательство проведено методом органолептического анализа и стука по черепу. А я возликовала! Всё сошлось — и дано, и найти, и... Решение! Задача решается через неожиданное введение в уравнение переменной "старлей", которая обнуляет все старания коррумпированной переменной "Биденко" методом здравого смысла и дегустации. Я хихикнула, а потом и расхохоталась, представляя лица тех, кто будет сей опус читать. Вот уж точно у Биденко — всё вверх тормашками! А вот старлей — сразу видно, хороший человек. Свечку за него буду ставить, за здравие и здравомвслие. И думать о нём трижды в день исключительно в положительном ключе! Наш "спаситель и от хладной камеры избавитель" уже развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — И вы, — его палец неопределенно указал на наше трио, — в следующий раз, когда решите снимать кино, используйте сок, что ли. Он отстирывается лучше, чем кетчуп. Он бросил на нас последний, устало-назидательный взгляд. И вот тут-то всё и пошло наперекосяк. Точнее, встало на свои места. Его взгляд зацепился за мое лицо, и я увидела, как в его ярких синих глазах что-то щелкнуло. Брови сошлись на переносице. "Знакомые, кстати, глазки", — успела подумать я. Мой собственный мозг в этот момент работал быстрее любого суперкомпьютера, перебирая гигабайты бесполезной информации, накопленной за двадцать лет жизни. Что-то в этом лице... что-то до боли, до зубного скрежета знакомое. Этот изгиб губ с чуть приподнятыми уголками, будто их обладатель вечно хитро улыбается. Этот шрам, рассекающий левую бровь... Шрам! Точно! Я видела этот шрам, точнее, момент его приобретения, когда его обладатель, будучи пятнадцатилетним оболтусом, пытался на убитом мотоцикле "Иж" перепрыгнуть через три мусорных бака и в итоге поцеловал четвертый. Картинки в голове замелькали с бешеной скоростью: вот он орет своей младшей сестре Ленке, моей однокласснице, что если она еще раз возьмет его кассету с "Арией", он скормит её хомяка дворовым котам. Вот он пытается починить тот самый мотоцикл с помощью молотка и нецензурной лексики. Вот он, главный претендент на премию Дарвина в нашем районе, гордость и боль своей матери и просто... Санька Воробьев. Который сейчас выглядел непривычно-уставшим и немного осунувшимся, так что я его сразу не признала. — Ковальчук? — недоверчиво произнес он, и мир вокруг меня сузился до этого вопроса. — Дана? Вселенная схлопнулась с громким хохотом и, возможно, неприличными выражениями. — Санька? — пискнула я в ответ, и голос мой прозвучал так, будто я надышалась гелием. Кира и Стас одновременно повернули ко мне головы, их лица были бесценны. На них читалась вся гамма эмоций от "Кто этот человек?" до "Это твой криминальный покровитель?". Биденко, всё еще стоящий у стола, выглядел так, будто наблюдал за встречей двух инопланетных цивилизаций. — Это твой парень? — благоговейным шепотом спросил Стас, глядя на внушительную фигуру старлея. — Он... мент? — Хуже, — прошипела я, не сводя глаз с Воробьева и понимая, что поторопилась, ой как поторопилась говорить про свечки и про положительные ключи. Разве что, может быть, гаечные? — Он старший брат моей одноклассницы. Санька потер переносицу, издавая невнятный звук, похожий то ли на стон боли, то ли на возглас экстаза. Я думаю, это экстаз — не меньше! И явно от встречи с нами. Его профессиональная маска треснула и осыпалась, явив миру того самого пацана с мотоциклом. — Господи, Ковальчук. Ну конечно, — выдохнул он. — Где еще я мог тебя встретить. Разумеется, в КПЗ. Рядом с трупом. — Он не труп, он Валера! — тут же встряла Кира, решив защитить честь нашего костлявого друга. Санька перевел на нее взгляд, потом снова на меня. — Это твои… друзья? — Сокамерники, — мрачно уточнила я. — По несчастью. Он тяжело вздохнул, кажется, прощаясь с остатками своей веры в человечество. — Ну что, пошли отсюда, горе-террористы, — он махнул головой в сторону выхода. — Пока Биденко не решил, что Валера — это пропавший без вести инопланетянин, и не вызвал ОМОН. Его пластиковое высочество тоже забирайте. Стас молча подхватил бывший вещдок, а ныне снова реквизит, и потащил его, упорно сопя, на выход. По дороге от Валеры отвалилась рука, которую я подняла и на выходе издевательски помахала ею Биденко, посылая ему ангельскую улыбку. Его передёрнуло. Счастливо вздохнув, вышла на волю. Эх, люблю доставлять людям хорошее настроение! Мы вышли из полицейского участка не просто невиновными, а победителями. И уже направились к ближайшей автобусной остановке, намереваясь доехать до дома — если, конечно, нас Зинаида Борисовна под шумок не выселила — и доделать свои дела. Я — доучить сопромат, Стас — доодеть Валеру, Кира — доварить... Точнее, сделать заново кровь. — Куда это вы намылились с трупом наперевес? — раздался за спиной до боли знакомый голос. Санька Воробьев стоял, прислонившись к старенькой, видавшей виды "девятке", и смотрел на нас как на особо запущенный случай природной аномалии. В его руках были ключи от машины. Видимо, его рабочий день действительно закончился нашим триумфальным освобождением. — Домой, куда еще, — буркнул Стас, перехватывая Валеру поудобнее. — Нам еще съемочную площадку отмывать от… реквизита. — В десять вечера? С пластиковым мужиком под мышкой? — Санька скептически хмыкнул. — Да вас первый же патруль снова свинтит сюда же, Биденко на радость, мне на огорчение. Садитесь, довезу... Цирк, блин, уехал, а клоуны остались. Возражать никто не стал. Мы вчетвером (считая Валеру за полноценного пассажира) кое-как утрамбовались в салон, пахнущий бензином. Валера сел между мной и Стасом, упираясь коленками в переднее сиденье. Не успели мы отъехать, как Кира, сидевшая спереди, развернулась и сделала глаза как у кота из "Шрека". — Александр, — начала она вкрадчиво, игнорируя моё фамильярное "Санька". — Вы же представитель власти! Человек в форме! — Я сейчас человек, который хочет спать, — проворчал он, выруливая на дорогу. — Главное, чтобы не который смеётся, — пробурчала я себе под нос, любовно наглаживая Валерину ручку. Хотелось высунуть её из окна и помахать проезжающим мимо машинам. Только подумав про это, поймала Санькин взгляд в зеркале заднего вида, и он, судя по всему, прочитал мои мысли, потому что состряпал суровое лицо и покачал головой. Только что пальцем не погрозил — блюститель порядка! — Но у вас же есть удостоверение! — не унималась Кира. — Может быть, вы поговорите с нашей хозяйкой? Объясните ей, что мы не преступники, а творческие личности? Что это было недоразумение? Она вас послушает, вы же закон! Судя по лицу Саньки, он был уверен, что порой между словами "преступник" и "творческая личность" можно ставить знак равно. В нашем случае так уж точно. Я нутром чуяла, что в его голове сейчас проносятся все стадии принятия неизбежного, начиная с отрицания и заканчивая торгом с самим дьяволом. Но тут в разговор вступил Стас. Он всё это время молчал, задумчиво разглядывая профиль Саньки в свете уличных фонарей. И тут его осенило. — Послушайте, а у вас такой типаж! — внезапно воодушевился он. — Фактурный! Настоящий! Усталый взгляд, шрам, цинизм в каждом жесте! Санька напрягся. Я тоже. Я знала этот блеск в глазах Стаса. Он означал, что сейчас кому-то предложат поучаствовать в чем-то очень сомнительном. — Я сейчас снимаю фильм, нуар, драма! — продолжил вещать Стас. — Мне как раз нужен герой! Полицейский на грани, который потерял всё, но не честь! Вы бы идеально подошли! Я не выдержала и злорадно хрюкнула в кулак. — О, да, Сань, ты только представь! — поддакнула я с самым сладким выражением лица. — Это же твой шанс прославиться! Незабываемые ощущения гарантированы. Подъем в шесть утра, потому что Стасу нужен "правильный предрассветный свет". Тридцать дублей одной сцены, где ты просто смотришь в окно. Холодный кофе. И бесконечные монологи режиссера о том, как гениально он всё придумал. Ты просто обязан согласиться. В финале будет сцена поцелуя! Страстная! Санька чуть воспрял духом и снова глянул на меня в зеркало. Но я томно погладила по плечу Валеру, и Воробьев скис и затравленно посмотрел на скелет, понимая, что творить страсть придётся с нашим реквизитом. Если до этого у Саньки были сомнения в степени абсурдности происходящего на "съемочной площадке", то теперь они окончательно развеялись. — Ребята, стоп. Просто стоп, — сказал он на удивление спокойно. Без восторга! — У меня за смену лимит на экшн, драму и артхаус исчерпан. Вы его прикончили за первые пять минут нашего знакомства. Спасибо, конечно, за предложение, Стас, но мой актерский талант ограничивается изображением строгой официальности при виде начальства. И то не всегда получается. Так что увольте. Стас разочарованно сдулся, как проколотый шарик. В машине на пару секунд повисла тишина. Санька снова вздохнул, но на этот раз как-то обреченно. — Ладно. Черт с вами, — он повернул руль, направляясь в сторону нашего дома. Снова посмотрел на меня в зеркало. — Я поговорю с вашей Зинаидой Борисовной. Но только ради тебя, Ковальчук. В память о нашем светлом, беззаботном детстве. Он сделал паузу, и в его голосе появились откровенно ехидные нотки. — Помню, как мы весело играли во дворе... а, нет, это ты визжала от смеха, когда мой мотоцикл летел в мусорный бак. А я потом очень весело искал, чем бы в тебя запустить. Я решила не напоминать, что в тот раз он всё же нашёл дохлую крысу и отправил её в последний полёт чётко до меня. Ладно, хочет человек переживать — пусть переживает. Детские травмы они такие, прорабатывать и прорабатывать надо. Кира и Стас во все глаза смотрели то на него, то на меня, пытаясь понять, шутит он или нет. А я почему-то не могла сдержать улыбку. — Показывайте, где живет ваш личный цербер, — миролюбиво заключил Санька. — Проведем профилактическую беседу. Пока я не передумал. Около нашего дома он остановился и припарковался, но направились мы не к нам, а в соседний подъезд, где и жила Зинаида Борисовна. Дверь её квартиры была обита видавшим виды кожзаменителем цвета свернувшейся крови. "Очень символично", — подумала я. Мы втроем сгрудились позади Саньки, как три перепуганных цыпленка за курицей-наседкой. — Так, — скомандовал Санька, не оборачиваясь. — Стойте здесь. Молча. Желательно, вообще не дышите в мою сторону, а то еще решит, что вы воздух портите. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, как гладиатор перед выходом на арену, и нажал на звонок. Мне очень хотелось начать напевать марш, но я пока не могла решить какой — боевой или похоронный. Всё зависело от настроения хозяйки. Дверь распахнулась почти мгновенно, будто Зинаида Борисовна все это время стояла за ней и ждала — не буду обольщаться, что нас. На ней был махровый халат в ядовито-желтый цветочек, а на голове — целый арсенал из бигуди, делавший ее похожей на ежа. — Вот! — взвизгнула она, увидев нас за спиной Саньки и ткнув в нашу сторону пальцем. Я подавила в себе желание клацнуть зубами. — Вот они, товарищ начальник! Я же говорила! Бандиты! Убийцы! "Начальник" вздрогнул, чуть не снесённый звуковой волной, и выставил вперёд руку в примирительном жесте. — Спокойно, гражданка. По данному инциденту проведена проверка... Зинаида Петровна приосанилась, гордо поглядывая на нас из-под ресниц. Весь её вид так и кричал: "Вот, сейчас вас...!" — ...и нарушений выявлено не было! — уже более бодро завершил Воробьев. — Какая проверка? — не сдавалась хозяйка. — Там кровь была! По всей кухне! И труп! — По результатам экспертизы, — монотонно пробубнил он, — жидкость, обнаруженная на месте происшествия, идентифицирована как продукт пищевой промышленности свекольно-томатной группы. Класс опасности — нулевой. Безопасен при наружном применении, не рекомендуется для употребления внутрь во избежание изжоги. Зинаида Борисовна открыла и закрыла рот, как выброшенная на берег рыба. Терминология явно была ей незнакома и оттого внушала трепет. — А скелет?! — нашлась она. — Объект, — Санька кивнул в сторону Валеры, которого Стас испуганно прижал еще сильнее, — классифицирован как учебное пособие, материал — пластик, производство — Китайская Народная Республика. Уголовному преследованию не подлежит. Хозяйка окинула нас взглядом налогового инспектора, изучающего декларацию, в которой явно не сходятся цифры. — Но они же… они же ненормальные! Они его в смокинг нарядили! И тут Санька провернул свой главный трюк. Он чуть наклонился к Зинаиде Борисовне и понизил голос до заговорщицкого шепота: — Зинаида Борисовна, я вам по секрету скажу, между нами. Эти студенты... — он сделал многозначительную паузу, — они не простые. У них от института культуры специальное задание. Стресс-тест. Имитация криминальной ситуации для развития актерских навыков. Глаза хозяйки округлились. — А вот она, — Санька небрежно мотнул головой в мою сторону, — Ковальчук, Дана. Она у нас вообще прикрепленный наблюдатель. Контролирует чистоту эксперимента. Я чуть не поперхнулась воздухом. Стас и Кира уставились на меня с таким благоговением, будто я только что достала из кармана удостоверение агента 007. — Наблюдатель? — эхом повторила Зинаида Борисовна, глядя на меня совершенно другими глазами. Уже не как на малолетнюю преступницу, а как на шпионку под прикрытием. — Именно, — веско подтвердил Санька. — Мне начальство велело лично проследить, чтобы им не мешали. Государственной важности дело. Так что вы, это… не обращайте внимания. Ну, снимают кино. Ну, пачкают. Это все для искусства. И для страны. Он выпрямился, вернув лицу официальное выражение. Зинаида Борисовна молчала, переваривая информацию. Концепция "государственной важности" победила концепцию "засранной кухни". — Так что вы не волнуйтесь, — заключил Санька. — Всё под контролем. Лично моим. А я, знаете ли, Дану с детства знаю. Она девочка ответственная. За проваленный госзаказ с нее строго спросят. Тут я всё же поперхнулась и закашлялась, вытаращенными глазами глядя на этого "спрашивателя". Ишь, ты, фантазёр! Подмигивает мне ещё! Мы вымуштрованным строем покинули подъезд. Закрывая дверь, я услышала, как Зинаида Борисовна бормочет себе под нос: "Наблюдатель... Шпионы, что ли? Ишь ты... А я-то испугалась, наркоманы... Хотя шпионы хуже...". Ну, всё, выдохнула я. Теперь выселение нам не грозит. Сейчас она переспит с мыслью о том, что я почти что Джеймс Бонд, а потом успокоится и придет спрашивать подробности службы. Надо будет пару романов прочитать к тому моменту, что ли. Чтобы врать убедительно. Всё, финиш! Теперь только дом, только теплая постелька! О, как же я ошибалась. Из тени подъезда, словно банда гопников, вышедшая на промысел, на нас двинулась толпа. Во главе делегации стоял Гоша — лучший друг Стаса, его идейный соратник и по совместительству оператор. В руках он держал камеру так, будто это было штурмовое оружие. Рядом с ним топталась хрупкая девушка, обвешанная какими-то проводами, а еще один тип пытался удержать длинный микрофон на палке, постоянно рискуя ткнуть им в глаз прохожему. — Стас! Мы тебя обыскались! — трагическим шепотом возвестил Гоша, подбегая к нам. — Случилось страшное! — Что, Зинаида Борисовна сожгла квартиру, чтобы изгнать из нее скверну? — без особого интереса предположила я. — Хуже! — Гоша посмотрел на Стаса взглядом, каким, наверное, смотрели на Цезаря, сообщая о переходе Рубикона. — Нам перенесли дедлайн! Жюри собирается в послезавтра утром! У нас есть... — он посмотрел на часы, — двенадцать часов, чтобы снять шедевр! И потом двенадцать — чтобы смонтировать! Стас побелел. Затем побагровел. Затем в его глазах зажегся огонь безумной решимости. Это был взгляд капитана, решившего идти на абордаж. — Значит, снимаем здесь и сейчас! — скомандовал он. — В квартиру, срочно! Гоша, свет! Маша, звук! Валера, в кадр! И тут начался исход. Кира, которая до этого молча наблюдала за сценой, вдруг сделала скорбное лицо и прижала руки к груди. — Ребята, вы же знаете, я с вами до конца! — с пафосом произнесла она, доставая телефон. — Но я вас в беде не брошу! Я просто самоустранюсь, чтобы не мешать! — она быстро набрала номер. — Алло, зай? Да, это я. Ты дома? Отлично, я сейчас приеду. Да, с ночевкой. У нас тут... творческий процесс. Так что я, пожалуй, пережду апокалипсис в безопасном месте. Дань, ты со мной? — это Кира спросила уже у меня. Но перспектива провести ночь, слушая бубнеж ее Колясика, который в развитии застрял где-то на стадии питекантропа, меня не прельщала. Я отрицательно замотала головой. Кира, удовлетворившись ответом и кивнув, пробормотала что-то вроде "девочка взрослая, двадцатка есть" и испарилась во мраке двора. Стас, потеряв одного бойца, развернулся ко мне. В его глазах плескалась отчаянная надежда. — Дана! Ты нам нужна! У нас не хватает актрисы на роль случайной прохожей, которая видит смерть и проникается тленом бытия! — Стас, нет, — отрезала я. — Там всего одна реплика! "О, Боже!". — Нет. Я атеистка! — Мы заплатим! Пиццей! — Ни за что, — я скрестила руки на груди. — Чтобы потом мои научные руководители наткнулись на YouTube на шедевр под названием "Смерть в большом городе", где я на заднем плане изображаю... что? Мадам на грани срыва? Или труп? И поставят на моей карьере крест? Спасибо, обойдусь. Стас гневно раздул ноздри, но я его уже не слушала. Обгоняя их, понеслась к двери подъезда, чтобы успеть спасти своё имущества от набега хазар. Весь этот табор, гремя реквизитом и костями Валеры, ввалился следом. Но я успела занять лифт! О, это стратегическое преимущество позволило мне выиграть целых пять минут, чтобы собрать рюкзак, выхватить ноут — плавали, знаем, или сожгут или зальют — и утащить сопромат. Последним я гордилась больше всего, и обратно укатила на не успевшем уехать лифте. Выйдя на улицу, я увидела, что Санька никуда не уехал. Он стоял, прислонившись к капоту своей машины, и с легкой усмешкой наблюдал за моими маневрами. Я неопределенно махнула ему рукой и, решив, что он вот-вот уедет, отошла в сторону. Итак, что мы имеем? Дано: Необходимость готовиться к экзамену. Локация А, "Ду́рдом Пикчерз": Моя собственная квартира, ныне оккупированная съемочной группой. Риск для конспекта по сопромату: критический. Риск для моего рассудка: терминальный. Вероятность подготовиться к экзамену отрицательная. Локация Б, "Пещера Неандертальца": Альтернативное убежище, населенное бойфрендом Киры Колясиком — существом, чей интеллектуальный уровень находится где-то между амёбой и пультом от телевизора. Обстановка способствует деградации, но никак не изучению билетов. Найти: Убежище. Демилитаризованную зону. Место, где можно открыть конспект, не рискуя получить по голове реквизитом или экзистенциальную травму от общения с Колясиком. Решение (по методу Бритвы Оккама): Формулируем главный философский принцип на понятном языке: "Не плоди идиотизм сверх необходимого минимума". Проанализировав все переменные, я пришла к выводу, что все предложенные сложные системы (друзья, питекантропы) несут в себе слишком высокий риск системного сбоя. Самое простое решение зачастую является самым верным. В данной системе координат самым простым решением является лавочка. * Освещение: имеется (фонарь, 1 шт.). * Посторонний шум: минимальный, в пределах статистической погрешности. * Социальные контакты: отсутствуют. * Совместимость с изучением сопромата: 100%. Поэтому я сделала то, что делает любой приличный будущий инженер в патовой ситуации: нашла самую освещенную лавочку, села под фонарь и открыла сопромат. Не прошло и минуты, как рядом со мной скрипнули доски. Кажется, я погорячилась с отсутствием социальных контактов — даже на лавочке социализация меня настигла. — Хорошо сидим, — раздался знакомый голос. — А чего сидим? Я подняла глаза. Санька. Он с неподдельным интересом заглянул в мой конспект, испещренный формулами и графиками. — Сопромат, — пояснила я. — Сопромат, — он произнес это слово с тоской, словно название неизлечимой болезни. — Какая ты деловая стала, Ковальчук. Взрослая совсем. — Я всегда такая была, — фыркнула я, захлопывая конспект. — Просто ты забыл. Человеческая память имеет свойство забывать всё плохое, в том числе и скверные черты моего характера. — Неправда, — он усмехнулся. — Твои скверные черты я помню отлично. Например, что ты любишь спорить до хрипоты. Или как насупилась, когда я после выпускного предлагал на мотоцикле поехать рассвет встречать. Отказалась. Сказала, что тебе завтра к репетитору по физике. Он удручённо вздохнул, глядя куда-то вверх. Я тоже подняла глаза, пытаясь выискать на небе звёзды, но их все перебивал яркий свет города. Я промолчала. Я отлично помнила тот момент. И что никакого репетитора на следующий день не было, просто Санька был такой… Взрослый, загорелый, — совсем непохожий на того пацана, которого я знала, — что я просто-напросто струсила. Он выдержал паузу, глядя на тусклый свет фонаря, а потом повернулся ко мне. В его глазах плясали знакомые чертики. — Ну что, — сказал он. — Всё равно ведь жизнь привела, хоть и таким странным маршрутом. Поехали ко мне? Рассвет встречать. На физику тебе завтра не бежать уже. Давай лирику. Я растерянно хлопала глазами, пытаясь сообразить, где подвох. Но Санька уже поднялся с лавочки, и тянул за локоть меня. Он, видимо, всё же разгадал главную схему в общении со мной — действовать, пока я соображаю. — Увы, в этот раз на казенной "девятке", а не на верном "Иже", — сказал он, кивнув на машину. — Стареем. И тут во мне что-то щелкнуло. Сопромат, дедлайны, съемочная группа — все это отошло на второй, а то и на третий план. Передо мной стоял не старший лейтенант Воробьев. И даже не просто брат моей одноклассницы. Передо мной стоял Санька. Тот самый Санька, которого я знала, кажется, всю свою сознательную жизнь. Который учил меня кататься на велосипеде, а потом сам же в меня на этом велосипеде и врезался. Которого я знала, наверное, даже дольше, чем его сестру Ленку, а с Ленкой мы сидели на соседних горшках в детском саду. Я посмотрела на него, на его усталую усмешку, и внезапно поняла, что его предложение — это самая логичная и правильная вещь, которая произошла за весь этот безумный день. А почему, собственно, и нет? Это же Санька. Я встала с лавочки. Расправила плечи. Вскинула подбородок. Медленно, с видом английской королевы, направляющейся на собственную коронацию, я прошествовала к пассажирской двери его "девятки" и распахнула ее. Грациозно опустившись на сиденье, я повернулась к нему и изрекла: — Ну, чего стоим? Запрягай, говорю. Поехали! Санька на секунду замер, а потом рассмеялся — громко, от души. — Куда поехали-то, Ваше Величество? — спросил он, садясь за руль. — Куда надо, туда и рули! — хихикнув, я махнула рукой в неопределенном направлении. Он снова рассмеялся и завел мотор. Мы покатили по ночным улицам, мимо спящих домов и редких фонарей. Ехать пришлось недолго. Вскоре мы затормозили у панельной девятиэтажки, практически близнеца той, в которой мы втроем снимали квартиру. Правда, у нашего подъезда не было такого консьержа. Перед самой дверью, перегородив проход, как шлагбаум, развалилась огромная, невероятно наглая серая кошка. Увидев нас, она даже не шевельнулась, лишь лениво приоткрыла один желтый глаз. — Здорова, Мышь, — негромко сказал Санька. — Пропускать будешь, или мне через тебя перешагивать? Кошка в ответ медленно, почти презрительно, вильнула кончиком хвоста, давая понять, что второй вариант ее вполне устроит. Аккуратно перешагнув через пушистое препятствие, Санька щелкнул ключами и открыл дверь. Лифт, площадка, квартира. — Прошу в обитель зла и беззакония. — Это у стража правопорядка-то? — уточнила ехидно. — А это днём я страж правопорядка, а по ночам я гангстер! — Санька рассмеялся самым что ни на есть злодейским смехом, и захлопнул за нами дверь, снимая ботинки без рук. — А ты попала в моё логово, наивная овечка! Я подняла бровь, скептически смерив его взглядом. Поманила его пальчиком, заставляя наклониться. Ну, что и требовалось доказать — тут же последовал указанию. И кто тут еще наивный?Щелкнув зубами у его самого носа, заставила Саньку отшатнуться. Глаза Воробьева забавно округлились, и я довольно подпрыгнула, радуясь тому, что как в старые добрые времена снова смогла застать его врасплох. Обычно младшие сестры жалуются на приколы старших, но у нас с Ленкой получалось как-то наоборот, и Саньке не удавалось опробовать на ней новую придумку мира страших братьев — мы успевали подсуетиться первыми. Так что это он плевался одуванчиками после нашего "закрой глаза, открой рот" и дергался от жвачек с тараканами. Правда, потом изощрённо мстил, обстреливая косточками вишни, а если повезёт — так вообще из водяного пистолета. В последний раз он это провернул, когда мы с Ленкой намылились на дискотеку в девятом классе... Ух, помню, визгов было — а сами бы вы молчали, если бы на ваши с трудом подобранные наряды последнего писка моды от дизайнера "я тебя слепила из того, что было" вылили полбутылки воды? Я прошла дальше по коридору, замирая. Первое, что я почувствовала — это запах. Не застарелого пива и вчерашней пиццы, как это (спасибо, Стас, мало мы тебя побили тогда) бывало у нас, а чего-то… нормального. Запах кофе, чистоты и чего-то неуловимо-мужского, вроде геля для душа. Квартира оказалась однушкой, и в ней было пусто. В комнате проглядывался силуэт дивана и стола, какой-то этажерки, что ли — в темноте было трудно разглядеть, даже пользуясь светом от фонаря снаружи. — Проходи на кухню, не стесняйся, — донеслось из-за спины. — Вещи можешь на подоконник кинуть. Кухня была такой же лаконичной. А вот подоконник здесь, кажется, выполнял функции чердака, кладовки и полки "для всякой всячины". На нем лежала стопка каких-то квитанций, одинокий гаечный ключ, книга с загнутым уголком и еще какая-то мелочь. Санька без зазрения совести сгреб всё это рукой в один угол. — Готово. Место для стратегического багажа освобождено. И утопал снимать форму. Я поставила рюкзак и конспект на освободившееся пространство. Первым делом — помыть руки. В ванной, мельком взглянув в зеркало, я констатировала факт: тушь слегка потекла, превращая меня в печальную панду. Было бы неплохо умыться. Слава богу, в рюкзаке всегда болтается пробник мицеллярки — спасение для таких, как я, потеряшек на просторах города. Я вернулась на кухню, открыла молнию на рюкзаке и извлекла косметичку. Но стоило мне достать ватный диск, как из комнаты раздался голос Саньки: — Данька, иди сюда! Есть дело государственной важности! Заинтригованная, я бросила косметичку на подоконник. Мне показалось, что из нее что-то выкатилось, но я решила, что заберу потом. В комнате Санька стоял перед узким стеллажом, плотно забитым DVD-дисками. Напротив возвышался телевизор — настоящий реликт, старый, пузатый, из тех, что весят больше, чем я. Сбоку к нему был присоединен громоздкий DVD-проигрыватель — явно не родной, а приобретенный хозяевами квартиры в попытке осовременить антиквариат. — Выбирай, — торжественно произнес он. — А то смотреть в ночи "Поле чудес" с Якубовичем или очередную, тысяча пятьсот семьдесят восьмую, серию "Следа" — перспектива хуже, чем сдача сопромата. Посмотрим, пока пельмени варятся. С этим я не могла не согласиться. Выбирать фильм было куда приятнее. Мой выбор пал на затертую коробочку с надписью "Трое из Простоквашино". Старая добрая классика, которая вызывала приятное чувство ностальгии по детству. Почему-то я готова была поставить что угодно на то, что цвета в нём раньше были ярче. А может, у родителей был телевизор получше? Не знаю, но факт оставался фактом. — Отличный выбор, — одобрил Санька. — Пошли, пельмени поставим. Будешь? — Буду. Пока он гремел кастрюлей, а я изображала бурную деятельность, выкладывая пельмени из пачки, я успела оценить обстановку еще раз. Телевизора на кухне не было. Это означало, что есть и смотреть нам предстояло в комнате. А в комнате, как я уже успела заметить, из посадочных мест имелись только кровать и одно-единственное кресло, задвинутое в угол, откуда телевизор было видно только если ты обладал шеей жирафа и глазами хамелеона. Наступил тот самый неловкий момент, когда пельмени были заброшены в кипяток, а фильм загружался в проигрыватель. Мы оба зашли в комнату и замерли, как два шахматиста перед сложной партией. Воздух повис, плотный и неловкий. Куда садиться? На кровать вдвоем? Слишком… близко. И быстро. Мой мозг, привыкший решать задачи с моментами сил, лихорадочно пытался рассчитать оптимальную стратегию поведения и траекторию посадки, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. И тут Санька, кажется, понял всё без слов. Он решительно подошел к креслу, схватил его за подлокотники и с оглушительным, безжалостным скрипом проволок через всю комнату, пристраивая его рядом с кроватью — Уступаю тебе лучшее место под солнцем, — скомандовал он, отряхивая руки. — Садись на кровать. А я в кресло. Я села на краешек кровати, чувствуя, как по шее расползается предательский румянец. Но вместе со смущением пришло и огромное, теплое облегчение. Он понял. Он увидел эту неловкость и просто уничтожил её, разрубил, как гордиев узел, этим варварским скрипом ножек. Никаких намеков, никаких ужимок — самое простое решение проблемы. В этот момент оглушительный скрежет старого кресла показался мне самой прекрасной музыкой на свете. Есть и смотреть нам пришлось в комнате, и это было до смешного неловко. Мы сидели, как два нахохлившихся воробья на ветке, с тарелками на коленях, боясь пролить соус или масло. Единственными звуками были деликатное звяканье вилок и диалоги героев с экрана. И в этой неловкости было что-то удивительно уютное, словно мы не впервые оказались в такой ситуации, а проделывали этот ритуал уже сотню раз. Фильм закончился. Короткие, как и было обещано, титры пробежали по экрану, и комната погрузилась в тишину. Санька щелкнул кнопкой на проигрывателе, прерывая гудение, и повернулся ко мне. Полумрак скрадывал черты его лица, делая его каким-то незнакомым и серьезным. — Ну что, спать будешь? Вопрос был простой, но от него зависело, в какое русло повернется остаток этой ночи. — Мне вообще-то учить надо, — честно призналась я, кивая на стопку конспектов, сиротливо лежащую на краю кровати — я с ними не расставалась ни на минуту. — У меня сопромат на носу. Я ожидала чего угодно: что он скажет "ну, как знаешь" и пойдет стелить себе на полу, или предложит не мешать и отправит меня на кухню. Но Санька сделал то, чего я предсказать не могла. Он просто плюхнулся на кровать рядом, прямо в джинсах и футболке, заложил руки за голову и посмотрел в потолок. — Тогда читай, — скомандовал он так, будто это было самое очевидное решение в мире. — Можно вслух. Я замерла. — Тебе же неинтересно будет? Это сопромат. Там про эпюры изгибающих моментов и предел упругости. От этого засыпают даже преподаватели. — И что? — он повернул голову и посмотрел на меня. — Читай. Я послушаю тебя. И в этот момент я поняла одну простую вещь. Никто. Никогда. Ни мой бывший, ни одна из подруг, ни даже Стас с Кирой, с которыми я делила быт, — никто и никогда не просил меня вот так просто что-то делать. Им всегда было интересно лишь то, что входило в общие сферы интересов. А он… он просто был согласен слушать. Меня. Читающую зубодробительный сопромат, запинающуюся на прочтении формул меня. С двумя темными косичками и носом-кнопкой. Это осознание вспорхнуло где-то в солнечном сплетении роем теплых, невесомых бабочек. Вся тяжесть этого безумного дня, вся усталость и раздражение вдруг улетучились, и я почувствовала себя легкой, как воздушный шарик, который вот-вот оторвется от земли. Я взяла конспект, включила настольную лампу, которая залила мою половину кровати мягким желтым светом, и начала читать. — "Эпюра изгибающих моментов — это график, который показывает изменение значений изгибающего момента вдоль оси конструкции…" Сначала голос немного дрожал, но потом выровнялся. Я читала про поперечные силы и упругие деформации, про закон Гука и модуль Юнга. В какой-то момент мне показалось, что он точно заснул от этой пытки для гуманитариев. Я рискнула и покосилась на него. Нет. Он не спал. Санька лежал всё в той же позе, закинув руки за голову, и смотрел на меня. Неотрывно. В полумраке комнаты, освещенной лишь моей лампой, его глаза блестели, и в этом взгляде не было ни скуки, ни сонливости. Там было что-то другое. Спокойное, глубокое и очень внимательное. И от этого взгляда читать про сопромат было почему-то совсем не сложно. Наоборот. Мне хотелось читать еще и еще. Время близилось к полуночи. За стенкой начали ругаться соседи. Я уже не понимала, где сопромат, а где "И сколько можно было шляться где ни попадя?" За стенкой у Саньки, оказывается, целый зоопарк. И курица, и овца, и козёл, и баран, и даже опоссум! Почему-то последнее прозвучало из уст соседки особенно ругательно, и я предположила, что это самое страшное оскорбление, которое можно нанести человеку. Время неумолимо ползло к часу. Я читала уже почти на автомате, убаюканная собственным голосом и спокойным присутствием Саньки рядом. Вдруг, прерывая поток ругани, за стенкой раздался грохот, будто кто-то уронил шкаф. Славянский. Санька тяжело вздохнул и пояснил: — Трусы упали. Я поражённо хлопнула ресницами раз, второй. И потом осторожно задала интересующий меня вопрос:— А чего так громко-то? И Санька, с выражением искренней скорби на лице, грустно пояснил мне всю глубинную безысходность ситуации: — А он из них выпрыгнуть не успел. Я замерла, прислушиваясь — ждала, когда полетят остальные части гардероба. Но всё стихло. Я набрала в грудь воздуха и продолжила: — "…таким образом, напряжение в поперечном сечении распределяется неравномерно…" Не успела я закончить фразу, как за стеной раздался странный ноющий звук. Нахмурившись, прислушалась. Ритмичный скрип кровати. Щеки вспыхнули так, будто их ошпарили кипятком. Я замолчала на полуслове, уставившись в конспект и делая вид, что это самая интересная страница сопромата в моей жизни. Санька, который до этого лежал неподвижно, сел на кровати и громко выругался: — Вот кролики, а! Ну можно было хоть не сегодня! Ответом ему был томный вздох с той стороны. Я мысленно проклинала картонные стены в наших панельках и соседей Саньки до кучи. Вдруг подумалось — может, там всё же кого-то убивают, иначе чего орёт-то только она? Представила себе лица соседей, если сейчас побегу всё же спрашивать, не нужна ли моя помощь — а что, и полиция уже вот, на месте, сидит, гневно сверкая глазами. И тут за стенкой на мгновение завозились громче обычного и затихли. Я бросила взгляд на электронные часы на тумбочке — прошло чуть больше шести минут. Рекордсмены, однако. В моей голове родилась идея. Абсурдная. Детская. И абсолютно шедевральная. Я оторвала взгляд от конспекта и посмотрела на нашу — точнее, Санькину, Санькину! — кровать. Старая, с продавленным матрасом, под которым наверняка скрывалась панцирная сетка. Оружие возмездия. Подавшись вперед, прошептала Саньке свой невероятный план мести. Санька вначале нахмурился, пытаясь разобрать моё "пыш-пыш-пыш" ему в ухо. Потом захихикал — щекотно ему, видите ли! И только после того, как я стукнула его по плечу, вник в план. — Они бросили нам вызов. Санька непонимающе посмотрел на меня. — Мы не можем оставить этот вопиющий акт насилия наших ушей без ответа, — продолжила я, и в моих глазах, должно быть, зажегся нездоровый огонёк. — Мы отвечаем симметрично, товарищ лейтенант. Только громче. И дольше. Намного дольше. Я указала на нашу кровать. — У нас есть инструмент. Санька смотрел на меня секунду, две, а потом его лицо расплылось в такой широкой и восхищенной ухмылке, что я поняла — план принят единогласно. — Вот теперь я тебя, Ковальчук, узнаю, — сказал он, и в его голосе звучало искреннее облегчение. — А то раньше как будто не ты была — серьезная вся такая, фифа. Думал, инопланетяне подменили, что ли. Нет, всё та же моя Данька! Я благоразумно умолчала, что совершенно не помню того момента, когда успела стать "его Данькой", но сердце от этих слов сделало кульбит. И ещё раз сделало кульбит, но уже в обратную сторону — от "фифы". Но тут я тоже благоразумно решила, что припомню ему это потом, когда он меньше всего будет ожидать. А пока у нас миссия! Мы переглянулись, как два заговорщика перед диверсией. Не сговариваясь, встали ногами прямо на пружинный матрас. Санька подпрыгнул первым. Панцирная сетка отозвалась оглушительным, протяжным "СКР-И-И-ИП!". Это было оно! Это была первая нота в симфонии страсти... Тьфу, мести! Мести соседям. — На счет три, — скомандовала я шепотом, улыбаясь так широко, что, кажется, можно было пришивать завязочки за ушами. Щёки уже болели, и я старательно пыталась не хихикать, чтобы не порушить всю идею. Потому что хихикающая в процессе дама — это уже не страсть, это анекдот! Раз… два… три... Мы начали подпрыгивать в такт. Кровать протестовала, скрипела, стонала. — Ух! — в такт очередному скрипу выдал Санька, входя в роль. — И-ах! — не осталась в долгу я, проникновенно завывая на высокой ноте. Санька чуть не свалился с кровати — не ожидал, видимо, что я так громко умею. Я в процессе поиграла броваями и снова вздохнула с подвизгиванием. Наш перформанс развивался по всем законам драматургии. Мы начали медленно, вкрадчиво, давая соседям понять, что на арену вышли новые игроки. Затем мы постепенно наращивали темп, доводя скрип кровати до истерического визга. В ход пошли спецэффекты: мы добавили тяжелое дыхание, пару раз я трагически простонала "О, Санька, ты лучший!" голосом героини из фильма для взрослых, на что он басом прорычал "Держись, детка!". В какой-то момент мы даже сымитировали короткую передышку, чтобы через минуту с новой силой обрушить на невидимых слушателей всю мощь нашего акустического террора. Наконец, выдохшись и давясь от беззвучного смеха, мы рухнули на кровать. Лежали и пытались отдышаться. За стеной царила гробовая тишина. Мы победили, противник был повержен, разгромлен с позорный счётом 20:6! И тут, в этой благословенной тишине, раздался протяжный, полный неприкрытой зависти и вселенской обиды женский голос: — Серёж, а почему у нас так быстро?.. — Действительно, Серёж, недорабатываешь, — поддержал соседку зловредный Санька, и я всё же сложилась пополам, стараясь не хрюкать вслух. Санька лежал рядом, раскинув руки, и смотрел в потолок, и я видела, как вздымается его грудь от сдерживаемого смеха. Наш акт мести был свершён. Мы были героями этого маленького, локального сражения. Когда первые волны веселья схлынули, оставив после себя приятную пустоту и ноющие от прыжков мышцы, я снова покосилась на свой несчастный конспект. Он лежал на подоконнике, освещенный лампой, и смотрел на меня с немым укором. Эпюры, моменты сил, пределы упругости… Я честно попыталась. Мысленно вернулась к последней прочитанной фразе. Но мой мозг, только что генерировавший сценарий и звуковое сопровождение для фильма для взрослых, наотрез отказывался воспринимать информацию о законе Гука. Формулы расплывались, превращаясь в бессмысленные закорючки. — Всё, — выдохнула я, переворачиваясь на живот. — Капитуляция. Сопромат меня сегодня победил. — Неудивительно, — хмыкнул Санька. — После таких-то физических нагрузок. Он сел, потом встал и, потянувшись до хруста в костях, направился к шкафу. Порывшись в его недрах, он извлек оттуда старое, но чистое верблюжье одеяло. — Держи, Ковальчук, — он бросил одеяло на меня. Я закуталась в колючее, но теплое одеяло. Санька выключил настольную лампу, и комната погрузилась в уютный полумрак, разгоняемый лишь светом уличного фонаря из окна. Он не стал никуда уходить, а просто снова лег на кровать рядом, вытащив из-под меня плед, укрывавший кровать. — Подушка одна, — констатировал он очевидный факт. — Так что она твоя. Я подвинула подушку на середину и накрылась с головой, провозглашая: — Я — спать! Санька притворно вздохнул, и елейным голоском пропел: — А как же встречать рассвет? Я на секунду выглянула, с осуждением посмотрев на него, и поняла, что он издевается. — Я — спать! — Заявила еще громче, а потом, изобразив рукой в воздухе непонятную фигуру, добавила, — А ты можешь встречать рассвет. За стенкой раздалось издевательское: — А поговорить? На что Санька стукнул кулаком в стенку, и коротко потребовал: — Завались! За стенкой понятливо хмыкнули.  Весь дом, казалось, затих. Глаза начали слипаться сами собой. Я чувствовала, как уходит напряжение, как расслабляется каждая мышца. Я слышала его ровное, спокойное дыхание рядом. И это было единственное, что имело значение. — Спи, Данька, — тихо сказал он в темноту. И, к моему собственному удивлению, я поняла, что о сопромате я подумаю завтра.