Часть 2 (фант)

Мой личный будильник сработал ровно в восемь утра, и звали его Александр Воробьев. Пробуждение было не из приятных. Оно сопровождалось грохотом выдвигаемых ящиков, руганью и топотом берсерка, внезапно осознавшего, что он проспал Рагнарёк. — Да где же этот рапорт, чтоб его! — доносилось из коридора. — Я же его сюда клал! Или не сюда? Черт! Я разлепила глаза. Комнату заливало яркое утреннее солнце. От вчерашнего уюта не осталось и следа. Я осторожно выбралась из колючего, но такого спасительного кокона верблюжьего одеяла и села на кровати, пытаясь понять, в какой части вселенной нахожусь. Ах да. В эпицентре утренних сборов старшего лейтенанта. Какой же вы безответственный, товарищ Воробьев! Рапорт посеяли.. Всё, всё вашему начальству расскажу! Хихикая от таких мыслей, сложила плед и поправила помятую кровать. Пока Санька продолжал свой крестовый поход против мебели в поисках какого-то жизненно важного документа, я на цыпочках прошмыгнула на кухню. Моя косметичка сиротливо лежала на подоконнике. Как я и думала, вчерашнее падение не прошло бесследно. Помада, карандаш для бровей, подводка и пара ватных дисков совершили побег и теперь живописно расположились среди каких-то огрызков бумаги и гаечного ключа. Я сгребла дезертиров обратно в кучку и задумалась. Сегодняшний день требовал решительных мер. После такой ночи просто туши для ресниц было недостаточно. Нужна была тяжёлая артиллерия. Нужна была подводка. Четкая, черная стрелка — символ того, что я, Дана Ковальчук, несмотря на скелетов, соседей-кроликов и сопромат, все еще держу ситуацию под контролем. Ну, или очень убедительно делаю вид. Лучшего места для такой операции, чем широкий, залитый солнцем подоконник, было не найти. Я уселась поудобнее, открыла лайнер и приготовилась творить. И тут же столкнулась с главной проблемой всех утренних макияжей — солнцем. Оно било прямо в глаза. Яркое, наглое, безжалостное. Пришлось щуриться, как кроту, которого вытащили на свет божий. Обычно в такой ситуации я начинаю тихо звереть. Рисовать идеальную стрелку, когда один глаз ты вынужден держать в состоянии узкой щелочки, — это пытка, сравнимая с решением интегралов в уме. Ты пытаешься провести ровную линию, а мелкие солнечные ниндзя колют тебе сетчатку своими лучами, и рука предательски дрожит. Но сегодня… сегодня все было иначе. Я щурилась, солнце заливало лицо теплом, и вместо привычного раздражения я не чувствовала ничего. Абсолютно. Словно весь мой запас злости и негодования был истрачен вчера на Зинаиду Борисовну и ритмичных соседей. После ночи, полной абсурда, утреннее солнце, мешающее краситься, казалось такой незначительной, почти милой мелочью. Я хихикнула, представив себе эту картину со стороны: сидит девушка на подоконнике в чужой квартире, в вчерашней одежде, и с упорством маньяка пытается нарисовать себе на глазу ровную черную линию, отбиваясь от солнечных атак. — Нашел! — раздался победный вопль из комнаты. О, отлично, сбежавший от грозного стража порядка рапорт найден. Через секунду в кухню влетел Санька с тем самым рапортом в руке. Он замер на пороге, глядя на меня. — Ковальчук, ты медитируешь на солнце? — Я навожу боевую раскраску, — не отрываясь от процесса, сообщила я. — Понял, не мешаю, — и он снова куда-то умчался. А у меня произошло чудо — первая стрелка получилась идеальной. Ровной, четкой и дерзкой. С чувством глубокого удовлетворения я приступила ко второму глазу, затем взяла тушь. Миссия "Выглядеть как человек" была почти-почти завершена! В этот самый момент на пороге кухни возник запыхавшийся Санька. — Дань, ты мой черный маркер не видела? Перманентный. Он тут на подоконнике должен быть. — Не-а, не видела, — промурлыкала я, любуясь своим отражением в зеркале. — А это что? — он схватил с подоконника предмет, которым я только что творила красоту. — Вот же он! Я опустила щеточку с тушью и посмотрела на "маркер" в его руке. — Сань, ты чего? Это моя подводка. — Какая подводка? — он потряс ею в воздухе.. — Это маркер. Черный. Перманентный. Я им папки и коробки подписываю. — Я тебе говорю, это косметическая подводка для глаз! — начала закипать я. — Ты что, маркеров от лайнеров не отличаешь? Отдай! И я попробовала вытянуть лайнер у него из руки, но Санька, доказывая, что этим краситься категорически нельзя, поднял руку выше. Мы препирались еще с минуту, как два барана на мосту. Он доказывал, что это его рабочий инструмент, я — что это мой инструмент красоты. И в самый разгар нашей дуэли мой взгляд упал на подоконник. Туда, где рядом с гаечным ключом лежал… второй черный, тонкий предмет, практически брат-близнец того, что Санька держал в руке. Перед глазами появилась надпись "Error". В голове было пусто, только сидела обезьянка с тарелками, безжалостно звеня на каждом ударе: "Маркер-Лайнер-Маркер-Лайнер". Я медленно перевела взгляд с предмета на подоконнике на предмет в руке Саньки, а затем — на свое отражение в зеркальце. На подоконнике лежал черный лайнер с надписью "Double Ended Gel & Liquid Liner". У Саньки в руке был "Permanent Marker. Waterproof". На моих глазах красовались две безукоризненно-черные, глянцевые, несмываемые линии. Которые, судя по всему, теперь были частью меня до конца моих дней. Или, как минимум, до покупки промышленного растворителя. Тишина в комнате стала звенящей. А потом я издала боевой клич раненой валькирии. — А-А-А-А-А! Я подскочила так, что чуть не пробила головой потолок. — Я буду тебе мстить! — закричала я, тыча в него пальцем. — Я еще не знаю, за что конкретно, но я придумаю! Я обязательно что-нибудь придумаю! — Ты чего орешь?! — опешил Санька, отступая на шаг. — Сама же свои подводки по всей кухне разбросала! — Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать! — процитировала я баснописца Крылова, потому что никакой другой логики в моей голове в тот момент не было. И я пошла в атаку. С воинственным воплем боевых сурикатов, приняв позу кунг-фу сурка — нечто более угрожающее я не могла изобразить в силу роста и комплекции — я сделала первый выпад и сорвалась с места И мы начали бегать. Он — от меня, я — за ним, с желанием совершить акт возмездия, форма которого мне еще не была ясна. — Стрелки! — вопила я, перепрыгивая через кресло. — Перманентным! Маркером! Да сдохнуть можно! — Да чем я их тебе теперь смою?! — кричал он в ответ, хохоча. — У меня нет растворителя-я-я! — У тебя нет самой важной в хозяйстве вещи! Наконец, набегавшись до полного изнеможения, мы снова, как и прошлой ночью, рухнули на многострадальную кровать. Мы тяжело дышали, отсмеиваясь и отфыркиваясь. И тут за стеной раздался до боли знакомый вопросительный женский голос: — А теперь мириться будете?.. И следом, после короткой паузы, добавился второй, мужской, полный философской тоски: — …и это если они такое не ссорившись выдают… Санька заржал так, что кровать под ним затряслась. Потом он сел и заорал в стену: — Завидуйте молча! Он снова упал на подушку и простонал, глядя в потолок: — Господи, как же я устал от этих соседей. Точно пора съезжать. Он отсмеялся, вытер выступившие от хохота слезы и посмотрел на меня. Взгляд его был серьезным, но в уголках глаз все еще плясали смешинки. — Ну что, поехали? Я опешила. Мозг, все еще работающий в режиме "беги-кричи-мсти", не сразу переключился. — Куда-а-а? Санька снова рассмеялся. — Как куда? План простой. Сначала за растворителем для твоей боевой раскраски. Потом завозим тебя домой, к твоему Валере и остаткам киностудии. А потом я, если повезет, не опоздаю на работу. Перспектива оттирать перманентный маркер с век растворителем не радовала, но это было лучше, чем ходить так всю жизнь — да, я была настроена крайне пессимистично. — Идет, — кивнула я, поднимаясь с кровати. Осторожно, как сапер, работающий с бомбой замедленного действия, я взяла в руки свою косметику. Поднесла к носу лайнер, потом маркер. Покрутила их. Сравнила колпачки. — Ну надо же, додумались! — фыркнула я вслух. — Делать практически одинаковые коробочки для косметики и для несмываемых промышленных маркеров! Это заговор! Заговор против женщин! Санька, наблюдавший за моими манипуляциями из коридора, хмыкнул: — Конечно, Ковальчук. Вселенский заговор производителей маркеров. Именно против тебя. Я показала ему язык, тщательно отсортировала настоящую подводку от ее злого двойника, засунула все в рюкзак, схватила многострадальный конспект и решительно вымелась из квартиры, стараясь не смотреть в сторону стены, за которой, я была уверена, сейчас внимательно прислушивались к каждому нашему шагу, гадая, как меня хватает ещё и на таинственного "Валеру". "Подружка" с Санькином доме, увы, была закрыта, так что нам пришлось мучить навигатор, добывая данные о ближайших аналогах. Ближайшим аналогом оказался хозяйственный. Я сидела на пассажирском сиденье, вцепившись взглядом в зеркальце заднего вида, и с мрачным упорством вглядывалась в свои глаза. Стрелки, казалось, стали еще чернее, еще глянцевее и еще более перманентными. Они насмехались надо мной. — Перестань сверлить зеркало взглядом, ты его расплавишь, — хмыкнул Санька, ловко маневрируя в потоке машин. — Лучше подумай, как будешь объяснять свою проблему. — Мою? — я оторвалась от своего отражения. — Это твоя проблема тоже, между прочим! Ты — владелец орудия преступления! Ты должен был держать свой маркер под замком! — Ага, в сейфе, с кодовым замком и лазерной сигнализацией, — фыркнул он. — Данька, это просто маркер, а не ядерная боеголовка. Кто же знал, что ты решишь использовать его в косметических целях? — Он выглядел как подводка! — взвыла я. — Это мимикрия! Коварный план производителей канцтоваров по захвату женских косметичек! — Вот так и скажем консультанту, — серьезно кивнул Санька. — Здравствуйте, мы жертвы вселенского заговора маркерных магнатов. Дайте нам что-нибудь, чтобы отменить его последствия. Я испепелила его взглядом. — Ты пойдешь и будешь говорить, — решила использовать последнее грозное оружие — Как скажешь, командир, — он даже не испугался, так что угроза не возымела действия. Хозяйственный магазин встретил нас божественным ароматом резиновых сапог, краски и чего-то неопределенно-химического. На полках покоились молотки, рулоны изоленты и канистры с жидкостями, названия которых звучали как имена демонов из преисподней: "Уайт-спирит", "Ацетон", "Растворитель 646". Санька уверенным шагом направился к этому алтарю химической промышленности. Я поплелась за ним, чувствуя себя шпионом во вражеском тылу. У стеллажей с растворителями стоял консультант, и Санька двинулся грудью на амбразуру. Я готова была в любой момент сделать вид, что не с ним. — Добрый день, — бодро начал он. — Нам бы растворитель. Консультант смерил его взглядом с головы до ног. — Растворитель для чего? Краску с забора смывать? Клей с линолеума? Совесть очищать? Конкретнее, молодой человек. — Э-э-э… Ну, нам нужно смыть… краску. Очень стойкую. — Марка краски? По дереву, по металлу? Фасадная? — не унимался усатый страж растворителей. — По коже, — брякнул Санька, а потом, поняв, что сморозил, попытался исправиться: — В смысле, с кожаного изделия! Да! Очень деликатного. Я мысленно дала себе по лбу. Сейчас он договорится до того, что нас примут за парочку таксидермистов-неудачников. Пришлось брать инициативу в свои руки. — Здравствуйте, — я выступила вперед, изобразив на лице самое страдальческое и одновременно интеллигентное выражение. — Понимаете, у нас ситуация… творческая. Художественная, я бы сказала. Консультант перевел свой буравящий взгляд на меня. Усы его дрогнули. — Произошел, так сказать, казус, — продолжала я, входя в роль. — Нужно удалить следы перманентного маркера с очень… очень чувствительной поверхности. — С какой еще поверхности? — Поверхность органическая, нежная. Можно сказать, живая. И главное требование к растворителю — чтобы он не повредил эту поверхность. Чтобы, знаете ли, глаза не вытекли. В прямом смысле. Наступила тишина. Санька за моей спиной тихо давился от смеха. Консультант смотрел на меня так, будто я только что попросила у него плутоний для домашнего реактора. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, где гордо сияли две черные глянцевые стрелы, и в его суровых очах мелькнуло… понимание. — Понятно. Опять художники, — пробасил он с философской тоской в голосе. — На себе рисовали, что ли? Детишкам купили маркер, а они лоб разрисовали? — Почти, — пискнула я. — Только детишке уже двадцать годиков. И не лоб. Мужчина тяжело вздохнул, как человек, на плечи которого легла вся тяжесть мирового идиотизма. — Так бы сразу и сказали. А то развели тут — "деликатная поверхность", "творческий казус"… Вам не растворитель нужен, а очиститель. Вот, держите. Он снял с полки небольшой флакончик с какой-то прозрачной жидкостью. На этикетке было написано: "Очиститель для пластика и сложных поверхностей. Удаляет следы маркера и чернил". — На ватный диск нанесете и аккуратно протрете, — инструктировал он, протягивая мне флакон, как спасательный круг. — Глаза не трите, просто приложите и подержите. И на будущее, девушка, — он снова строго посмотрел на меня, — читайте, что в руки берете. Косметика — в косметическом. — Спасибо вам огромное! Вы спасли жизнь! И карьеру! — выпалила я, прижимая флакон к груди, как величайшую драгоценность. — Ага, — кивнул консультант и, повернувшись к Саньке, добавил с отеческой укоризной: — А ты, орел, за своей художницей следи. А то в следующий раз она губы гуталином намажет. Для стойкости. Санька, который к этому моменту уже сползал по стеллажу от хохота, смог только выдавить: — Обязательно. Спасибо за совет. Мы расплатились и вылетели из магазина, как пробки из-под шампанского. Оказавшись на улице, Санька наконец-то дал волю своему смеху. Он хохотал так, что согнулся пополам, опираясь на капот машины. — "Поверхность… органическая… чтобы глаза не вытекли"! Ковальчук, это было гениально! Тебе надо в театре играть! — Очень смешно, — пробурчала я, но сама не смогла сдержать улыбки. Уже приготовилась занырнуть на привычное пассажирское сиденье, но Санька остановил меня, положив руку на дверь. — Погоди. Давай прямо здесь сотрём. Я непонимающе моргнула. — Что "сотрём"? Ты предлагаешь устроить филиал косметического салона на парковке хозяйственного магазина? — Именно, — он кивнул с серьезностью хирурга перед сложнейшей операцией. — Присаживайся. И он легким движением подхватил меня и усадил на капот. Я оказалась на идеальной высоте — как раз на уровне его глаз. — А смысл? — не унималась я. — Дома же удобнее. — Удобнее? Данька, мы не знаем, какие у тебя дома полевые условия! Там у тебя банда кинематографистов-экстремистов, которая способна на всё. Нет, рисковать нельзя. Боевую раскраску нужно ликвидировать, пока она не въелась в твою ДНК. А то еще передашь потомкам по наследству перманентные стрелки. Я хмыкнула, подозревая, что кто-то просто в куклы не наигрался в детстве, но спорить не стала. В его логике было какое-то рациональное зерно. Плюс, сидеть на капоте чужой машины посреди дня, собираясь проводить сомнительную косметическую процедуру с помощью промышленного очистителя было почему-то крайне занимательно. Санька деловито заглянул в мой рюкзак, выудил оттуда косметичку и извлек парочку ватных дисков. — Так, не дергайся, — скомандовал он, смачивая диск жидкостью с запахом гремучей смеси для ракетного топлива и чьих-то разбитых надежд. — Закрывай глаза. Я подчинилась. Мир исчез, остался только гул проезжающих мимо машин, запах химии и предчувствие чего-то неотвратимого. Я почувствовала, как он осторожно, едва касаясь, приложил холодный влажный диск к моему правому веку. Его пальцы, случайно коснувшиеся моей щеки, были, наоборот, теплыми. Он не тер, не скреб, а просто держал диск, давая очистителю сделать свое черное дело. И в этой тишине, нарушаемой лишь его сбившимся дыханием прямо у моего лица, мой мозг, перегруженный событиями, внезапно выдал совершенно постороннюю мысль. Вот он сейчас все это сотрет. Аккуратно, бережно. А потом скажет что-то вроде: "Ну вот, готово! Поехали дальше". И всё. И я разочаруюсь. Я разочаруюсь во всем мужском роде, в законах жанра и во вселенской справедливости. Потому что, ну серьезно, какой идиот создает такой момент — девушка на капоте, он склонился над ней, смывая несмываемый позор — и не пользуется им? Неужели он не догадается меня поцеловать? Мой внутренний критик тут же включился в диалог. "Ковальчук, очнись! Какие поцелуи? Ты ему нравилась, когда была смешной одиннадцатиклассницей со взглядом какающей мышки. Прошло два года! Он уже взрослый парень, а ты для него — ходячая катастрофа, которую он по доброте душевной подвозит домой. Сейчас он тебя отмоет, как котенка, и с чувством выполненного долга отправит восвояси. Не надейся." — Так, один глаз готов, — шепотом сообщил Санька, отнимая ватный диск. — Открывай. Я медленно открыла глаза. Он стоял совсем близко, всматриваясь в мое лицо. Взгляд у него был серьезный, сосредоточенный. Он рассматривал мое очищенное веко, потом перевел взгляд на второе, все еще "боевое", а затем… затем его глаза встретились с моими. И мир замер. Кажется, даже машины на парковке перестали шуметь. Мой мозг, только что ведший яростные дебаты, внезапно перезагрузился и выдал пустой синий экран. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было смешинок. Там было что-то другое. Что-то теплое, глубокое и немного растерянное, словно он и сам не ожидал этого момента. "Ну давай же, — мысленно взмолилась я. — Ну будь мужиком, Воробьев! Неужели не догадаешься?" Я уже говорила, что подозреваю Саньку в чтении мыслей? Нет? Так вот, подозреваю! Потому что он медленно наклонился. Мое сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Я перестала дышать. Этого не может быть. Мой внутренний критик ошибся. Санька поцеловал меня. Сначала это было легкое, почти невесомое касание, словно он проверял, не растворюсь ли я, как эти дурацкие стрелки. А потом поцелуй стал увереннее, глубже, и я забыла обо всем на свете: о перманентном маркере, о соседях, о том, что где-то дома у меня до сих пор валяется скелет Валера, о сопромате и о том, что мы стоим посреди парковки хозяйственного магазина. Когда он наконец отстранился, я снова сидела с закрытыми глазами, пытаясь осознать произошедшее. — Так, — хрипло сказал Санька, откашлявшись. — Второй глаз. Я открыла глаза. Щеки пылали так, что, казалось, на них можно было жарить яичницу. — Ага, — только и смогла выдохнуть я. — Глаза закрывай, Дань, — хихикнул он, и тут же зажмурилась. — Не так сильно, — на веко легли пальцы, невесомо погладив, и я расслабилась, позволяя приложить ко второму глазу такой же холодный, пахнущий химией ватный диск. "Интересно, а после второго глаза он закрепит снова процедуру," — хихикнул мой вредный внутренний голос, приложив тяжёлой книжкой внутреннего критика, чтобы тот не портил момент. — Готово, — раздалось спустя пару минут. Я открыла глаза. Он все еще стоял так же близко, держа в руке улику — серый от въевшегося в него черного пигмента ватный диск. Он посмотрел на мои теперь уже совершенно чистые веки, и на его губах появилась легкая, едва заметная улыбка. — Совсем другое дело, — сказал Санька, но теперь смотрел не на мои глаза, а на мои губы. И да, внутренний голос, ты был прав. Стирание нарисованных перманентным маркером стрелок требует обязательного закрепления поцелуем. Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Санька уперся лбом в мой лоб и выдохнул. — Знаешь… — начал он. — Я хотел это сделать еще на выпускном. Я замерла, пытаясь переварить информацию. Это когда я была в нелепом платье, которое выбрала мама, и чувствовала себя самым неловким созданием на планете? — Я тогда всю ночь на этом мотике один круги нарезал, как идиот. И сегодня я подумал, что если и сейчас тебя не поцелую, то буду ещё большим идиотом, чем тогда. — Если бы ты сейчас меня не поцеловал, я бы обиделась, — заверила его я. — Ты оказался хитрым фраером, Воробьев, и решил не сдаваться. И знаешь, я уже сто раз пожалела, что тогда не согласилась встречать с тобой рассвет. Он крепче обнял меня за талию. — Так, подожди, давай разберемся с точки зрения системного анализа, — я сделала серьезное лицо. — У нас есть исходные данные. Санька посмотрел на меня, и в глазах его плясали черти. — Данька, ты неисправима. Даже романтический момент можешь превратить в задачу. Ну, давай, выкладывай свои данные, злобный гений. Я с важным видом подняла палец вверх. — **Дано:** несостоявшийся на выпускном поцелуй на рассвете, два дурака, и два года временного парадокса. Он фыркнул, но кивнул, принимая правила игры. — Согласен с условиями задачи. Что **найти** требуется? — **Найти:** решение которое нивелирует временной парадокс, закроет этот двухлетний гештальт и компенсирует моральный ущерб обоим участникам эксперимента. Я выдержала паузу, наслаждаясь моментом. Санька смотрел на меня, и его улыбка стала запредельной. — И какое же **решение** ты предлагаешь, профессор Ковальчук? — **Решение:** Во-первых, — я снова ткнула в него пальцем, — экстренные мероприятия по устранению последствий уже проведены. Поцелуй на капоте засчитан как аванс и убедительное доказательство серьезности намерений. — Во-вторых, — он снял меня с капота, придерживая за талию, — для полного закрытия проекта "Рассвет-на-мотоцикле" требуется повторное проведение эксперимента. Дата и время подлежат согласованию, но я бы рекомендовал не затягивать. — И в-третьих, — я легонько отстранилась, заглядывая ему в глаза, — промежуточный этап: немедленная доставка стратегически важного объекта, то есть тебя, на рабочее место. А то на работу опоздаешь, и Биденко снова тебе опасную банду припрёт. — Ну, самую опасную преступницу я уже поймал и практически обезвредил, — Санька нахально подмигнул. — Это тебе так кажется. Я просто готовлюсь к новым безобразиям и втираюсь в доверие, чтобы произвести диверсию, — сжав губы, чтобы не улыбаться, как можно более строго произнесла я. — У тебя получается, — эту его реплику я почти пропустила, потеряв мысль. — Что? — Втереться в доверие, Ковальчук! Поехали! — Санька чмокнул меня в нос, настороженно посмотрел, будто проверяя — можно ли. Я благосклонно кивнула, и запрыгнула на переднее пассажирское, прихватив баночку с разбавителем. В хозяйстве всё пригодится! У меня дома ещё кинематографисты непуганые.