Сирша

С утра пахло предстоящим дождём. Сирша ухмылялась этому, открывая в спальне окно, хотя мама запрещала так делать. Она много что запрещала — ходить без сандалий (ты не животное какое), смеяться слишком громко (контролируй себя уже), жрать как привыкла (соблюдай манеры). И без того тонкие губы сжимались в почти невидную полоску, серые глаза становились стальными. Сирша ничего в ответ не говорила, только опускала голову, глотая злое рычание. Разглядывала рептильи лапы, — как с такими родилась, так и жила, — и чувствовала, как дрожат пальцы от желания сжать кулаки. Глупо так поступать. Когти все ладони распорют и как тогда меч держать? Когда окно раскрылось, то в лицо ударила предгрозовая духота. Сирша высунулась почти наполовину, глядя на затянутое тёмными тучами небо, и рассмеялась. Дождь ей всегда нравился, под него даже получалось заснуть подольше, чем на пару беспокойных часов. И когда стучал по крышам, так неравномерно и в то же время ритмично, то на душе становилось легче. За стуком не слышишь шёпотов. К голосам в голове Сирша тоже давно привыкла, они были такой же частью её, как шипы на хвосте, чешуя на ногах и костяные наросты на рёбрах. Просто такая она. Странная. В конце концов, для чего ещё могут быть тренировки, как не учиться контролировать себя? Не слышать этого «разрежь, выпотроши, сожри», ревущего в ушах? Без контроля на других кидается лишь бешеное животное. А с такими разговор один. На столе нож лежал, надо будет с собой взять, показать кому из послушников трюки с ним. Только Сирша об этом подумала, в дверь постучали. На оборот потребовалось три секунды, за это время мама уже зашла. К её равнодушно-отстранённому лицу Сирша привыкла с первых же дней жизни тут. Закон бесчувственен, так с чего бы самой ярой его последовательнице быть другой? Сирша не говорила вслух, — очевидные вещи не говорят, — но мать она уважала. Предыдущая была мягкой клушей, способной лишь охать и не понимать, почему подобрыш растёт не в милого ребёнка из сказок, а в маленькое чудовище. Муж её был не лучше, способный лишь хмуриться и качать головой. Даже их кровь показалась водянистой, бледной и… Нет. Не думать об этом. Дыхание предательски участилось, а в висках забили барабаны. Сирша постаралась сконцентрироваться вместо этого на матери. Ей было сорок шесть, Сирше тринадцать, но роста они были одного. Сирша даже чуть выше. Странно это было, но всё в ней было странным. — Я же говорила окна не открывать. — На удивление, мама не звучала раздражённо. Скорее задумчиво. Сирша наклонила голову набок, наблюдая за ней. Многие говорили, что паладин должен понимать людей, но для неё люди оставались рекой. Таким же мутным, слишком быстрым потоком, в котором не получалось ничего рассмотреть. Что-то сложнее простейших эмоций? Скорее мозг пополам треснет. Она пожала плечами. — Там гроза скоро будет. Весело же. Многим нарушившим закон становилось неуютно под этим пустым и немного злым взглядом. Сирша сама это наблюдала, слышала «Я, Дейдре Веллард, паладин Клятвы Короны, приговариваю тебя…» и мечтала, как когда-нибудь в будущем уже она будет выносить другим приговор. Принцип прост. Зло должно быть наказано. Никакой пощады. Никакого милосердия. Именно так работает справедливость. По тонким тёмным губам пробежала скупая усмешка. — А слугам потом убирать. Неудивительно, что на тебя жалуются. Ещё и босой бегаешь, словно дикарка какая. — мама опёрлась плечом на дверной проём. Раньше, чем Сирша успела ответить, мама махнула рукой: — Пойдём. Пока нет грозы, нужно навестить одного человека. — Тонкие пальцы сжали подбородок Сирши, силой поворачивая голову, чтобы мама могла все осмотреть. Та лишь закатила глаза, но терпеливо ждала окончания. Вечное стремление к совершенству. Каждый волос в прическе должен быть уложен, каждый кусочек ткани в одежде расправлен, каждый миллиметр лезвия в оружии наточен. Всё должно быть идеально. Даже казнь преступника. Лишь убедившись, что Сирша этому правилу соответствует, мама отпустила её. Не говоря больше ни слова, она направилась прочь, зная, что скоро позади зацокают по полу когти. Если бы Сирша могла выбирать, какой район ей нравится больше, то без раздумий ткнула бы на Верхний город. Окружающие красивее, пахнет лучше, и меньше надо волноваться, что случайно наступишь на стекло или гвоздь. Глазели на неё везде, некоторые ещё перешептываться осмеливались, мол, где леди Веллард смогла подобрать такое? Сирша на эти разговоры никогда не обращала внимания. Мало ли что говорят. Плохо, не когда голоса снаружи. Плохо, когда внутри. Но, разумеется, мама решила не прогуляться по самому нормальному району города, а сразу пойти в Нижний. Может вообще в Ривингтон, кто знает. Окраины Сирше не нравились. От них кишки сворачивались узлом, а в висках стучали воспоминания. Вот здесь с другими детьми играла. А в том переулке пыталась поймать особенно юркого мальца, чтобы забрать булочку. кровь на руках, разодранная плоть под когтями, голова гудит, и уродец позади всё никак не заткнётся со своим смехом Когти вонзились в кожу ладоней. Это всегда помогало отогнать воспоминания. А что руки вновь в крови… Сирша знала, что когда вырастет, это станет чем-то привычным. На плечо легла тяжёлая рука, и пальцы сжали его. — Контролируй себя. Маме никогда не нравилось, если Сирша позволяла себе слишком многое. Так что и сейчас она смотрела холодно, в ожидании, когда ошибка будет исправлена. Сирша вдохнула, расправляя плечи. Всё уже былое. Значения не имеет. Так что же думать о том, что даже доказать не смогли? Без доказательств нельзя выносить приговор, а значит она перед законом была чиста. Просто же. Толпа продолжала течь вокруг, и краем глаза удалось заметить движение рядом с матерью. Тощая фигурка промелькнула слишком близко, чтобы это было совпадением. Мама и сама всё поняла, и развернулась с такой скоростью, что оставалось лишь восхищенно смотреть, как её пальцы сжимаются вокруг тонкого запястья. Хрустнул сустав и воришка завыл, безуспешно пытаясь вывернуться. Он был даже младше Сирши, лет десять, не больше. Грязное лицо, растрёпанные волосы, обноски вместо нормальной одежды. От его скулежа что-то радостно отзывалось внутри. Мама поджала губы, пока люди вокруг недоуменно оглядывались, но не лезли защищать поганца. — Ты нарушил закон. — Голос был сух. Даже не обвинение, — приговор. Сирша почувствовала как хвост в нетерпении дёргается, и никак не получалось его унять. Мама потащила воришку в переулок, пока тот безуспешно упирался и зарёванным голосом умолял о пощаде. Жалкий. — Сирша. Какое наказание полагается за кражу? Сирша не заметила, как выпрямилась, готовая отвечать. Законы она уже знала хорошо, как и должна была. Так что её голос не дрогнул: — Отрубание руки. — Это было высшей мерой, но других Дейдре Веллард, паладин Клятвы Короны, и не принимала. Еле заметный кивок, и в груди что-то радостно заклокотало. Она всё делает правильно. От её слов мальчишка завопил, точно уже руку отрубили. Он всё пытался вывернуться, извиваясь всем телом, точно змея какая, но Сирша много преступников видела за эти три года. Все они вели себя одинаково, трясясь от страха и умоляя о пощаде. Этот ничем не отличался, разве что голос повыше. — Пожалуйста, леди, я не хотел! Прошу вас, пощадите-е-е… — Мольба окончательно сломалась, превратившись в протяжный рёв. Мама даже не взглянула в его сторону, но её пальцы обхватили чужое запястье сильнее: — Сама исполнишь приговор или это сделать мне? Всё зло должно быть истреблено. Неважен возраст, неважны причины. Порочная суть одинакова у всех, и нужно её вырезать, как опухоль у больного. Тогда в этом мире всё станет правильным. Сирша повторила эти слова одними губами, а затем уверенно кивнула: — Сама. Мама передала ей меч. Что-то на краю сознания шепнуло, что если «случайно» промахнуться, рубануть по пальцам, то крови и воя будет ещё больше, чем если сразу отрезать руку. Сирше эта мысль понравилась, но следовать она ей не собиралась. Вырастет — проверит. Тем более что меч лежал в руках так хорошо и удобно, будто она была рождена держать его, выносить приговор и исполнять наказания. У каждого есть своё предназначение и предназначением Сирши была кара. Мальчишка вновь завыл, когда мама положила его руку на брусок дерева, так удачно лежащий тут. Сквозь слёзы проступали протяжные обещания. «Я больше не буду», «вернусь домой» и прочий вздор. Лжецы! Все они! Сирша ухмыльнулась, перехватывая меч поудобнее и опуская его одним резким движением. Тот со свистом рассёк воздух и опустился точно на сустав. Рёв превратился в вопль. Кровь его пахла точно так же, как и у остальных. Рот наполнился слюной от такого, а в животе какой уже раз за день потянуло. Добить бы сейчас, да сожрать. Мяса немного, но костей хватит, чтобы хоть немного легче стало. Глаза лопнут на языке, а самое нежное мясо… Так, хватит. Не думать об этом. Теперь уже калека прижимал кровоточащий обрубок к груди, пачкая себя и одежду. Его трясло так, что того и гляди - свалиться мёртвый. Мама, с всё тем же непроницаемым лицом, наложила руки на то, что осталось, не слушая воплей ужаса. Из-под пальцев полился голубой свет, и кровь остановилась. Сирша наклонила голову: — Зачем? — Сдох бы и сдох. Таких как крыс бегает, одним больше, одним меньше. Чего жалеть? Мама поднялась, не обращая внимания, как воришка уползает, захлёбываясь слезами: — Приговор был отрубание руки. Не смертная казнь. Понимаешь? Сирша не понимала. Но кивнула. Она последовала за мамой, не вслушиваясь в скулёж за спиной. Вечно хнычут, когда наказание приходит. Раздражает. Сирша скривилась, и взглянула на руки. Крови на них не было.