Глассред

Мастерская ей никогда не нравилась. Тяжелая смесь масла и металла оседала на языке от одного только вдоха тут, а в нос забивался запах зачарованных свечей. Глассред всегда чувствовала себя странно тут. С одной стороны вроде бы просторно, а с другой… повсюду столы, чертежи и незаконченные прототипы. Горташ носился со всем этим так, словно его жизнь зависела от этих изобретений. Вот и сейчас он бормотал что-то себе под нос, всё рассматривая её протез. Вился вокруг него плющом, всё хотелось поддеть на этот счёт. Гласс понимала почему, но все равно так смешно было. Хотя протез действительно того заслуживал. Настоящая механическая рука, из адского железа, ещё и с украшениями на ней. Когда Глассред получила её, то смотрела на неё с удивлением (нет, не восхищением, никогда не восхищением, Отец бы не принял это). Сначала она потеряла настоящую руку из-за ошибки Горташа. Теперь получила новую (даже лучше, Ред, лучше, металл сильнее плоти), из-за его желания эту ошибку исправить. Гласс ухмыльнулась: — Иногда мне кажется, что эта рука тебе интереснее меня. Горташ оторвался от сгибания пальцев протеза, — Гласс не чувствовала ничего, лишь видела это, — и посмотрел на неё. В голове привычно завопили призывы кинуться, вырвать глотку и вылакать всю кровь, но она их не слушала. Отец рычал от ненависти, призывая разодрать лицо презренному бейниту так, чтобы больше ничего не видел. Гласс сидела, не шевелясь. Некрасивое лицо, — точно-точно некрасивое, никак иначе, оно должно быть таким, она не должна думать по-другому, — исказилось в кривой ухмылке. Горташ осторожно приподнял её запястье и оставил на металлических костяшках лёгкий поцелуй: — Не «интереснее тебя», а я восхищаюсь тем, на что способен человеческий разум. Поверь, когда-нибудь даже Гонд будет трепетать перед тем, что я могу создать. Ересь. Ересь. Ересь. Только и разговоров, что про «прогресс». Горташ верил, что вести мир к процветанию может лишь один сильный лидер, для этого и существует тирания. От последователя Тёмного Лорда всегда исходил ослепляющий свет, но лучше так. Эта заразительная самоуверенность успокаивала, и иногда даже заглушала голоса. Руку, впрочем, Гласс убирать не спешила: — Для смертного ты поразительно самоуверенен. Не думаешь, что когда-нибудь можешь оступиться? Она не чувствовала его прикосновений. Металл оставался мёртвым даже, когда был подсоединен к её телу. Из него не будет сочиться кровь, а внутри не нервы и мышцы, а железо, железо и железо. Всё уже мертво, а значит бесполезно. Нужна ли она такая будет Отцу? Горташ долго вглядывался в её лицо, после чего ухмыльнулся: — Тебе хорошо с протезом. Теперь можешь убивать ещё эффективнее. Просто представь… — слишком длинные пальцы, — уродливо, неправильно, должна ненавидеть, — очертили её запястье. Всё это время чёрные глаза продолжали смотреть на неё, почти не моргая. Гласс наблюдала, как на ладонь ей положили яблоко, пока Горташ продолжал говорить: — Я лично просчитал, чтобы сила была… впрочем, лучше продемонстрировать. Сожми кулак. Гласс покосилась на него с подозрением, но кулак сжала. Яблоко лопнуло, запачкав всё вокруг соком, и между пальцев остались лишь ошмётки. Гласс все ещё этого не почувствовала. Что скажет Отец, когда увидит её такой? В храме шептались, что Он отвернулся, ибо его дочь потеряла силу. Стала не более, чем калекой. Орин шипела хуже кошки на них, и продолжала ластиться к Гласс, отгоняя Скелеритаса, но может все те бормотания меж ритуалами — правда? Может она в самом деле лишь увечная? И даже новая рука этого не изменит? На металле пальцев блестел сок. Невольно представилось, что на самом деле это всё кровь, и губы сами растянулись в улыбке. — Как же ты это всё собрал… — Может, не так всё плохо? Мысли путались, переплетались, прямо как кишки. Иногда голоса становились настолько громкими, что их не могли заглушить даже чужие крики. В такие дни Врата Балдура тонули в крови, а потом Горташ ворчал, что она совсем себя не контролирует. А потом ухмылялся и рассказывал, какую удачную сделку удалось заключить, рассказав про «ужасного убийцу», бродящего по ночным улицам. Жить хотелось всем, а преступникам уж особенно, так что контрабандное оружие покупали всегда. И сейчас Горташ выглядел даже более гордым, чем когда смог заключить одну из самых удачных сделок. Он осторожно очистил сгибы от сока, тщательно проверяя, чтобы ничего не осталось. — Силой моего невероятного ума. А ты думала, есть ещё варианты? Поверь, в будущем это будет не сложнее, чем для тебя свернуть кому-нибудь шею. И даже не думай так на меня смотреть! — быстро добавил он, видя усмешку на лице Гласс и голодный блеск в её глазах. Она легко пихнула его колено хвостом. Не зря Горташ так радовался, рука действительно была чудом. Пусть не получалось почувствовать её своей, как Ред чувствовала те же ноги до кончиков когтей, она все равно знала, что эта рука подчиняется ей. А большего и не требовалось. Горташ провёл большим пальцем по её ладони: — Видишь, я оправдал твоё доверие. Совершенно необязательно было обещать меня съесть. Он с улыбкой наблюдал, как Глассред визгливо засмеялась. Если честно, то и сейчас бы его сожрала, да вот что-то не позволяло. Но так в груди тянуло от щемящего почти что нежного желания обглодать каждый палец до кости. Но Горташу, разумеется, знать об этом вовсе не требовалось. Как и никому в этом мире. Ведь ревность Отца ещё страшнее его ненависти. — Это меньшее, что я должна была сделать за твою дурость. «Ах, Ред, подержи-ка эту бомбу, что может пойти не так?» Если бы не протез… это тело стало бы недостойным. — Голос оборвался, стоило Гласс это представить. К горлу подкатила тошнота, и на секунду она ощутила тяжелое дыхание на шее. Отцу ни к чему калека. Она была бы ненужной, отверженной… Нет, нет. Этого уже точно не будет. — Спасибо. За стуком в ушах не услышала даже собственного голоса. Улыбка Горташа померкла, и он вновь взглянул на её протез. Затем осторожно перплёл их пальцы и если бы раньше удалось бы почувствовать какая же у него кожа холодная, а руки цепкие и… Нельзя. Нельзя думать об этом. Ересь, лишь ересь в её мозгу. Сквозь комок мыслей прорвался тихий вопрос Горташа: — Почему ты так переживаешь из-за протеза? Твоя эффективность восстановлена, у Баала больше нет причин гневаться. Хотелось рассмеяться, да только это бы ничего не объяснило. Да и стоило ли? Горташ не поймёт. Он лишь смертный, а бог его хочет миром править, а не залить его кровью. Глассред же… Будущей Матери чудовищ непристало нежничать с чужим избранным. Но все же она ответила, глядя на их сплетённые пальцы: — Это тело не моё. Отец создал его, ему же оно и принадлежит. Его цели оно должно исполнять, а я… нежничаешь с врагом, предательская тварь Глассред сглотнула. Затем резко выдохнула, и мягко убрала руку. Всё это не глядя на Горташа, ведь не было сомнений, что если они посмотрят друг другу в глаза, то что-то внутри сорвётся и тогда не останется ничего, кроме крови. А пока ещё нельзя. Горташ, как и его бейниты, будут полезны в будущем, Отец предписывал использовать любые инструменты в убийствах. Собственный голос показался глухим и тусклым. — Эта штука, — взмахнула металлической рукой, — работает хорошо. Так что пойду, использую для дела. — Губы изогнулись в кривой ухмылке, а в животе потянуло от предстоящего ужина. Горташ хмыкнул, такой собранный всегда, ну настоящий последователь Бейна: — Только мне больше трупы не таскай. И помойся от крови прежде, чем… хотя кому я это объясняю. Глассред засмеялась, и на секунду дышаться легче стало. Голоса ненадолго затихли, и от этого тело предательски расслабилось. Но ничего, с этим разберётся позже. Она перегнулась через стол, за которым сидели, и лизнула щёку Горташа, зная, как его это бесит. Затем шепнула, увернувшись от его попытки отпихнуть подальше: — Специально тебе на порог принесу и в кучу сложу. Ещё и хаотично. — Она попыталась укусить, но Горташ всё-таки смог отпихнуть её, чудом сам не упав со стула. Глассред хихикнула, глядя на это, не шевельнувшись, чтобы ему помочь. Горташ проворчал, глядя на неё исподлобья: — Не понимаю, какой из тебя паладин. Даже самые безумные клятвопреступники и то будут организованнее, чем ты. — Ой, ой, обидел как. Глассред рассмеялась вновь, отступая к выходу. Горташ схватил комок бумаги и кинул ей в голову. Тот стукнулся о рог и отскочил на пол, что рассмешило Гласс ещё сильнее. Горташ закатил глаза, ища, что бы ещё в неё кинуть: — Я начинаю понимать, чего Бейн не любит твоего Отца и всю твою родню заодно. Она же лишь хихикнула, выскакивая за дверь. И оказавшись снаружи, почувствовав как холодный ветер бьёт в лицо, полный Отцовской злобы, Глассред расхохоталась в голос, запрокинув голову, и не слыша ничего, кроме слишком громкого смеха. И тогда, Отец, не останется ни одного живого существа. Все умрут. Все умрут для ТЕБЯ. Ты будешь мной гордиться.