Глава 1. Где родина?

Вокзал. Поезд Москва — Вильнюс. Поезд гудел и покачивался на стыках, словно считал чужое время. За окном тянулись поздние зимние поля — чёрные, белые, бескрайние. Вдалеке редкие сёла с одинаковыми крышами, покрытые белым снегом и ложью людей. Амелия сидела у окна, голова прислонена к стеклу. Лоб от соприкосновения холодил — и это ощущение помогало оставаться в себе. Внутри было тесно от мыслей. Переезд в другую республику не входило ее планы. Но она не могла отказать. Родившись в семье коммунистов, нужно понимать, что высказывать свое мнение и сопротивляться нельзя. Слушаться только взрослых и их личные убеждения. "Мы все равны, а значит мыслить должны все одинаково" "В этом мире нет места для изгоев. Для тех, кто не верит в будущее коммунизма." Эти идеи и слова слышала Амелия каждый день с детства. Она верила и повторяла эти сова себе как молитву перед каждой ночью. Ей не хотелось огорчать своего отца или идти против его воли. Это ни к чему не приведет. Но с возрастом ее взгляды на мир менялись. Она перестала думать как отец и ей стало страшно. Страшно, что кто-то залетит ей в голову и прочитает её мысли. Эта паника и тревога за свои раздумья сводили девушку с ума. Пока в один момент она приняла свое отличие от ее семьи. Может она и показывала, что примерная дочь и верит в нынешнюю идеологию как и ее отец. Но в глубине души она понимала, что это неправильно. Вся эта коммунистическая религия ложь. — Ты должна гордиться. Новый этап. Чистое дело. Папа выполняет важную миссию, — повторял ей Йонас. Она повторяла это про себя, как молитву, которой никогда не верила. — И сколько мы там будем? Mėnuo? Metai? (Месяц? Год?) Отец резко повернулся к ней и мельком посмотрел на дверь купе. Закрыта на замок. — Мы с тобой обсуждали, что свое увлечение ты должна держать дома, — холодно отрезал он. Литовский. Больная тема для Амелии. В детстве ее научила ее бабушка Аушра, пока вся семья жила в Вильнюсе и перед переездом в Москву, когда девочке было шесть лет. Этот переезд заставил ее забыть себя и свое литовское прошлое. Ее корни больше не играли роли в жизни. А в памяти остались пару слов. "Советские люди - единый народ. Мы все одинаковы и наша история и культура начинается в Москве." И она верила. Из ее памяти начали стираться слова на литовском, а также воспоминания о Аушры, которая умерла через два года от сердечного приступа. В Москве нельзя было быть собой. Нужно было быть удобной. Послушной. Советской. Литовское имя ей оставили, но язык отобрали. В купе напротив отец листал красную папку с гербом. Он всегда держал её при себе — словно щит, как доказательство того, что он принадлежит к "тому" миру. Высокий чин в Коммунистической партии, строгий, уверенный, фанат идеи. — Завтра в шесть на построение. — Я не на военной службе, папа. — Это не служба, Амелия, это долг. Мы едем туда только с одной целью. Там националисты, повстанцы, всякая дрянь, что поднимает голову. Литва всегда была проблемной. Она отвернулась к окну. Она знала: говорить бесполезно. Он не слушает. Никогда. Поезд вздрогнул на повороте, и в стаканчике с подстаканником задребезжала остывшая заварка. Амелия будто пытаясь стереть все, что было до Москвы, — глубже натянула на себя тёплый серый свитер, с трудом сдерживая раздражение. Она не знала, что хуже: отец или всё, что ждёт их в Вильнюсе. Когда-то она называла этот город домом. Теперь это было слово, лишенное смысла. — У тебя будет работа в школе, — продолжал отец с привычной механичностью. — Литература. Ты ведь всё ещё… пишешь? Он произнёс это слово с таким презрением, словно оно было синонимом слабости. Амелия кивнула — медленно, неотрывно глядя в ночь за окном. Он знал. Он читал её тетради. Он читал всё. Хотя реальные записи она смогла спрятать. Нельзя было нарушать картинку идеальной дочери советского человека. — Тебе повезло, — добавил он. — Не каждый может начинать всё сначала. Особенно в республике, где людям надо объяснять, что значит быть частью великого союза. Ты станешь примером. Они должны понимать — интеллигенция на нашей стороне. "Примером." "Они должны понимать." Эти слова звучали как приговор. Ночь прошла в полудрёме. В четыре утра поезд остановился на тихой станции где-то под Утена. В купе было холодно, и Амелия проснулась от скрипа тормозов и далёкого лая собак. Отец спал, аккуратно подперев голову кулаком. Он даже во сне выглядел как человек, готовый отдать приказ. Она на цыпочках вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Вагон дрожал от движения, и тусклый свет ночников придавал всему вид затонувшего корабля. Возле окна стоял проводник — молодой, с уставшим лицом и засаленной фуражкой. Он посмотрел на неё, кивнул. — Скоро Вильнюс, — сказал он тихо. — Спасибо. Она прислонилась к стеклу, как тогда, вечером. За окном начали появляться первые силуэты городских окраин — промзона, заснеженные крыши бараков, пустые рекламные щиты с разными лозунгами. "Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!" "Труд — дело чести, доблести и геройства!" "Молодёжь — надёжный резерв коммунизма!" Молодёжь. Та самая, которая сбежать из страны и вздохнуть свежего воздуха без коммунизма. Всем казалось, что лучше застрелиться, чем служить партии, которая ничего не отдает своему народу. А на улице лишь беженство, голод и мрак. Где будущее? — Тебе сколько лет? — неожиданно спросил проводник, будто выдернув её из мыслей. — Двадцать. Он внимательно посмотрел: — Не похоже, что ты рада быть здесь. Амелия чуть улыбнулась уголком губ. — А кто сейчас рад быть где-либо в нашей стране? Она не заметила как высказала мнение. Это был риск. Он кивнул и немного улыбнулся. — Вон там будет станция. Если хочешь выйти первой — скажи. Некоторые предпочитают не ждать, когда их разбудят. Она кивнула. — Спасибо, — тихо ответила она. Амелия обратно посмотрела на проводника. — Вы никому не скажите? Проводник повернулся с маленькой улыбкой. — Зачем мне кому-то докладывать, если наши с тобой мнения совпадают? И ушел обратно в купе. На перроне Вильнюса пахло морозом, сигаретами и началом чего-то тревожно неизбежного. Отец шёл первым, уверенно, с чемоданом в одной руке и той самой папкой под мышкой. Амелия — позади, с рюкзаком, полным книг, старых писем и воспоминаний, которые она собиралась спрятать от него как можно дальше. На вокзале было непривычно пусто. Ещё не наступил час, когда город окончательно просыпается, и всё вокруг казалось заторможенным — как будто само время ещё не решилось идти дальше. Амелия шагала за отцом, чувствуя, как тугие ремни рюкзака врезаются в плечи. С каждой секундой ей становилось всё холоднее — не от мороза, а от ощущения, что здесь есть смерть. Не людей, а их прошлого. У выхода с перрона их уже ждали. Два мужчины — один в кожаной куртке, другой в форменном пальто и с красной повязкой на руке. За ними стояла "Волга", тёмная, слегка покрытая инеем. Один из них держал в руках лист с фотографией — скорее всего, служебный пропуск или документ. — Товарищ Казлаускас? — спросил тот, что постарше, обращаясь к отцу. — Да, — кивнул он, пожимая руку. — Приехали согласно приказу. Дочь со мной. — Отлично. Машина уже готова. Нас предупредили. Квартира рядом, всё обустроено, — мужчина заглянул в бумаги. — Улица Жермуню, дом 13, третий этаж. Ключи у вас будут, как и доступ к кабинету. Отец кивнул. — Давайте быстрее. У меня завтра построение. — Конечно. Амелия ничего не говорила. Она просто села в машину на заднее сиденье, рядом с чемоданом, и смотрела, как промозглый Вильнюс скользит за окнами. Магазины с латинскими вывесками. Старые серые дома. В одном окне кто-то уже зажёг свет. В другом висела выцветшая ткань с национальным узором — и сердце защемило. Из радио звучали новости "Новости ЦК КПСС". "борьбу за мир" "успехи пятилетки" "трудовые подвиги рабочих" "заседания партии" Одно и то же. Все как и в Москве, потому что те же люди вокруг. Амелия не знала как это не быть в окружении участников партии. Представить было сложно. Они ехали недолго. Дом оказался типовой: серый, пятиэтажный, с облупленным подъездом и запахом сырости в прихожей. Мужчина в пальто вручил отцу ключи, объяснил что-то про коммунальные платежи и районный комитет, попрощался, пожелал лёгкой адаптации и ушёл. Второй остался — проводить. Поднялись пешком. На третьем этаже Амелия заметила, как на соседней двери кто-то выцарапал что-то тонкое, почти невидимое: "Laisvė ir Katarsis" (Свобода и Катарсис) Она смотрела пристально, пытаясь вспомнить, что означает это слово на литовском. Отец ничего не сказал. Либо не увидел, либо сделал вид, что не увидел. Квартира была пустой, но чистой. Маленькая кухня, две комнаты, узкий коридор. В большой комнате стояла деревянная мебель с лакированной поверхностью — старая, но добротная. В углу — книжный шкаф, почти пустой. Стол с лампой. Диван, застеленный серым одеялом. Отец огляделся и удовлетворённо кивнул. — Сойдёт. Ты будешь в той комнате, — указал он на меньшую, с окном во двор. Амелия зашла туда. Стены были облуплены, кровать стояла у самой батареи, на подоконнике — забытая кем-то фарфоровая чашка. Она села на край кровати, не раздеваясь. С окна был виден старый клен, под которым валялись серые, неубранные сугробы. — Распакуйся, — сказал отец с порога. — Завтра в шесть на ногах. И, Амелия… Она повернулась. — Не забывай, кто ты. Ты теперь тоже лицо власти. Он закрыл дверь. А она посмотрела в окно и шёпотом ответила: — Я как раз начинаю это вспоминать.