Глава 2. Преступник

Утро началось с колючего ветра и запаха пережаренного масла из соседской квартиры. Амелия проснулась до будильника — будто тело само знало, что спать больше нельзя. На полу стоял чемодан — открытый, вещи наполовину разобраны. Это надо срочно исправить, пока отец не увидел. Всё должно быть чисто, как в армии. На столе — записная книжка с исписанными страницами. В ней она записывала не только стихи, но и фразы, которые казались ей «запрещёнными», опасными. Писала на русском. Сегодня был первый день на новой работе. Отец уже ушёл — с самого утра в исполком, в местное партийное бюро. Он оставил ей записку, аккуратно выведенную красными чернилами: "8:00 — Школа №27, угол улиц Гяурю и Пилимо. Кабинет литературы. Занятия с 3-м, 6-м и 8-м классами. Ведёшь по программе." Подпись, как всегда — "Йонас". Без фамилии, чтобы никто не догадался. Это полная паранойя. Её отцу всегда казалось, что кто-то узнает о его делах — о прошлом, настоящем и будущем. Работа всегда была для него на первом месте. Амелия — точно не на первом. На втором — если повезёт. Работа, документы, слежка — это был его смысл жизни и одновременно его страх. Страх, который ничем нельзя заменить. Но самый большой его страх — предать партию. Йонас понимал: он должен контролировать абсолютно всё — своё окружение, образ жизни и жизнь дочери. Ему было наплевать на остальных, пока всё под контролем. Как в армии. Как в КГБ.

***

Школа располагалась в старом здании, больше похожем на больницу, чем на место для детей. Длинные коридоры, краска на стенах — серая, с голубой полосой посередине. В приёмной сидела женщина лет сорока, с резким лицом и причёской в стиле "советская классика". Она смерила Амелию взглядом с ног до головы. — Вы Казлаускас? — Да. — Комната учителей — направо, кабинет литературы — на втором этаже. Сегодня читаем Горького. Дети — шумные. Амелия кивнула и пошла в сторону кабинета, стараясь не обращать внимания на холод, тянущий из-под пола. Кабинет оказался маленьким, пыльным, с высокой доской и портретами на стенах: Пушкин, Маяковский, Горький, а самое главное — Ленин и Сталин. На учительском столе — методички, список детей, учебники. Но самое странное — окно. Оно выходило во внутренний двор, где кто-то под чью-то диктовку рисовал серп и молот. Амелия задержала взгляд. Маленький мальчик улыбался, рисуя, но в его глазах кричала жажда освобождения. Его голова раз за разом оборачивалась к одной из стен школы, которую мыла уборщица. Надпись почти стерта, но всё ещё читаема: "Laisvė ir Katarsis" То же граффити, что она видела в своём подъезде — тем утром его уже стерли. В голове Амелии метались эти два слова. "Katarsis" Оно вертелось у неё на языке, и это побудило её взять один из учебников русского языка. Термин явно не был литовским. Её пальцы перебирали страницы словаря, пока один не остановился: "Данного термин не существует" Амелия читала это, как нечто запретное. Слово существует, но обозначения нет. Но её не отпускали вопросы: "Почему свобода и катарсис? Почему не свобода и жизнь? Кто автор этих надписей?" Дверь распахнулась, и вбежали подростки — восьмиклассники. Громкие, дерзкие, с разными лицами, но в одинаковых формах. Амелия быстро закрыла словарь и спрятала его под парту. — Здравствуйте, — сказала она, поднимаясь. — Добрый день, — послышалось с задней парты. Амелия улыбнулась и кивнула. Взяла учебник, открыла нужную страницу, начала урок. Прошло полчаса: голоса, тетради, чтение вслух. И всё бы ничего, но вдруг кто-то поднял руку: — А вы правда из Москвы? — Да, правда, — спокойно ответила она. — А литовский понимаете? Она замерла. Момент — и тысячи мыслей в голове. — Немного. Она на секунду запнулась, решая, стоит ли говорить дальше. — Вам читают только русскую и советскую литературу? Дети подняли глаза — с растерянностью, удивлением и чем-то ещё. Это выражение бывает у тех, кто впервые выходит на свободу после долгих лет в тюрьме. — Да, — ответила девочка. Амелия просто кивнула. Все должно идти по школьной программе.

***

Вечером она вернулась домой — в ту же серую квартиру с шершавыми стенами. Амелия села за стол и достала словарь литовского языка, взятый из школьной библиотеки. Тот, с помощью которого можно было учить литовский. Где не было неправильных слов. Возле стола все тот же чемодан, который она не разобрала. Она достала свою тетрадь, пролистала книгу и начала медленно писать: Šiandien buvau svetima tarp vaikų, kurių kalbą beveik pamiršau. Bet jų akyse matėsi viltis… (Сегодня я была чужой среди детей, чей язык я почти забыла. Но в их глазах — надежда...) — Бегство… Где же это слово? — бормотала она себе под нос. Она пролистала весь словарь, пытаясь его найти. Глаза бегали между строк, пока оно не зацепилось между двумя словами: бег и беда. Между ними — прочерк. Они вычеркнули это слово. Бегство невозможно. Нет возможности убежать из страны, которая гниёт изнутри. …pabėgti. (…бег.) Иначе не напишешь. Да и словарь не разрешает. Ir mano klausimas: ar galima jiems suteikti šią galimybę? (И мой вопрос: можно ли им дать эту возможность?) Вдруг она услышала шаги в коридоре. Дверь открылась. Отец. — Как прошло? Она закрыла тетрадь. — Хорошо. По программе. Он кивнул. — Отлично. Держи план. Завтра читаешь "Мать". Внедряй мысль о долге. Им нужно это слышать. Амелия молча взяла листок. — Хорошо, — сказала она, бегло просмотрев страницу. — Как на работе? Йонас улыбнулся, достал папку с документами и положил её на стол. — Отлично. Сегодня сразу же одного поймали, — он указал на первый лист с фотографией. — Первый день, и сразу — Антанас Терлецкас. — И что он сделал? — спросила Амелия с лёгким любопытством. — Долгое время создавал и распространял антисоветские самиздатовские журналы: "Lietuvos šauklys" и "Vytis". Она посмотрела на документ. Ей, конечно, нельзя было видеть такие материалы — но отец знал, что можно показывать, а что лучше скрыть даже от близких. На бумаге была таблица с данными о "преступнике": Имя: Антанас Терлецкас Возраст: 20 лет Статья: 68-1 УК Литовской ССР Суть обвинения: - Распространение ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй; - Пропаганда идей, подрывающих доверие к КПСС, социализму и международной политике СССР; - Изготовление и распространение «клеветнической литературы»; - Контакты с иностранными организациями (особенно правозащитными и религиозными). Наказание: Лишение свободы от 2 до 10 лет с возможной ссылкой на срок до 5 лет. — Пять лет ссылки? Это не слишком? — спросила она, взглянув на отца. — Они должны были понимать, на что идут, — сухо ответил Йонас и кинул взгляд на чемодан, — Уберись. У тебя беспорядок. Он собрал документы, аккуратно сложил их обратно в папку и вышел из комнаты. А в голове у Амелии всё ещё звучали его последние слова и приговор, вынесенный человеку, который просто мечтал о спокойной жизни — без указаний и страха. — Нужно разложить вещи.

***

На улице лежали привычные сугробы после метели. Дороги оставались нечищеными, и передвигаться было трудно. Но Юлиус всё равно бежал. В руках — советская газета со свежими новостями. Пальцы уже онемели от холода, но он не обращал на это внимания. В голове крутилась только одна мысль: он должен срочно рассказать остальным, что случилось. Он свернул за угол и вбежал в книжный магазин. Было раннее утро понедельника, и посетителей ещё не было. — Дядя Повилас! — крикнул Саснаускас. — У нас проблемы! Мужчина обернулся. Ни слова не говоря, подошёл к двери и закрыл магазин, который только что открыл. — Идём, — коротко бросил он и кивнул в сторону лестницы. Они поднялись на второй этаж, где уже сидели четверо. Все сразу обратили внимание на Юлиуса. — Что-то случилось? — спросила Эмилия. На лице Юлиуса — тревога. Щёки покраснели, глаза будто заплаканные, хотя, скорее всего, от пронизывающего ветра. Шарф почти сполз с шеи, а в руках он всё ещё сжимал газету. — Антанаса арестовали. Аланас, державший в руках гитару, медленно отложил её в сторону. Лукас с Йокубасом закрыли книги, а Эмилия, услышав новость, резко встала. Повилас снял очки и устало протёр глаза. — Это уже третий за месяц, — пробормотал он, опускаясь в кресло. — Откуда ты узнал? — спросил Лукас, подходя ближе и забирая у Юлиуса газету. "Пресечена враждебная агитация: разоблачён нарушитель социалистического порядка." Гражданин А.Т., распространявший антисоветские материалы, понёс заслуженное наказание. — Пять лет?.. — с недоверием прошептал Лукас. — Чёрт!.. — уже громче выругался он. — Мы же всё делали осторожно, чтобы никто не узнал. Лукас обычно был спокойным человек и реагировал на большинство ситуаций спокойно. Но только не тогда, когда это касается него и его друзей. — По крайней мере, они не выяснили, кто издатель, — попытался приободрить Йокубас, хотя в такой момент любые слова звучали пусто. — Теперь они выйдут на меня… — прошептал Юлиус, опускаясь на стул и закрывая лицо руками. Юлиус и Антанас вместе работали над этим журналом несколько лет. Им удавалось распространять выпуски через книжный магазин Повиласа. Всё шло хорошо. Издание находило читателя, люди покупали его, как могли. Они не брали ни копейки за свои тексты — это было делом принципа. Им было всего по двадцать, но даже в этом возрасте хватало смелости выпускать журнал, зная, что их могут поймать в любой момент. И вот однажды — их всё-таки раскрыли. — Пока что побудешь у меня, — тихо сказал Повилас. — Спасибо, дядя Повилас, — выдохнул Юлиус, всё ещё закрывая лицо руками. Его плечи подрагивали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от боли за друга. Повилас встал, накинул поверх свитера старую шерстяную кофту, подошёл к парню и положил руку ему на плечо. — Это ещё не конец, — сказал он с тихой, почти отеческой уверенностью. — Сейчас главное — затаиться. Переждать. — Но если они узнают, что я соавтор… — Юлиус поднял глаза, в которых отражалась паника. — Меня точно посадят. И, возможно, не только меня. Йокубас, всё это время молчавший, подошёл к окну и приподнял штору, выглядывая наружу: — Мы больше не можем печатать у Повиласа. Если за нами следят — сдадут и тебя, и магазин. — А если перенести всё в дом у озера? — предложил Лукас. — Помните тот старый сарай? Мы там раньше делали репетиции. Туда никто не заглядывает. — Там холодно, — возразила Эмилия, — и бумага отсыреет. Нам нужно что-то другое. Что-то надёжное. — Печатать по ночам, — вдруг решительно сказал Юлиус. — У меня есть доступ к печатной машинке в доме одного знакомого. Он уезжает на две недели. Я успею сделать минимум три выпуска, если вы поможете с текстами. — Поможем, — сразу же сказал Лукас. Повилас поднял руку, жестом остановив поток идей. — Мы должны быть аккуратны, — его голос был особенно серьёзным, — вы молодцы, вы боретесь. Но если попадётесь — всё рухнет. Не только журнал. Ваши концерты, книги, которые мы передаём… всё. В груди всё сжалось от беспокойства. Эмилия посмотрела на Юлиуса — у него тряслись пальцы, и лицо было белее обычного. — Я подготовлю тебе комнату на чердаке, — сказала она ему, — никто туда не поднимется. Пока посиди там пару дней. Мы что-нибудь придумаем. Юлиус кивнул, не в силах говорить. Впервые он чувствовал себя таким уязвимым. Но и впервые — не один.