Глава 7. Тайны

Вечер был морозный, воздух звенел, как тонкое стекло. Эмилия шла быстрым шагом, кутаясь в пальто, когда за углом старого дома услышала тихий свист — короткий, обрывистый, словно условный сигнал. Она остановилась и оглянулась. Из полутёмного подъезда вышел Аланас — высокий, со темными волосами, в пальто, которое явно видело не одну зиму. Его лицо освещала лишь редкая уличная лампа, от чего черты казались резче. — Никто не видел? — произнёс он тихо, будто проверяя не только её присутствие, но и готовность. — Да, — ответила Эмилия, вглядываясь в его глаза. — У нас есть всего несколько дней, чтобы решить, где всё пройдёт. — Именно поэтому я и позвал тебя, — Аланас махнул рукой, приглашая идти за ним. — Я знаю три места, но каждое со своими рисками. Они свернули на основную улицу и прошлись до середины моста, где толпа людей закрывала их своими телами. Они достали сигареты и закурили, облокачиваясь об перила моста. — Первое место, — начал он, — старый склад возле станции Панеряй. Там редко кто появляется, охраны почти нет, но холодно как в морге. Инструменты можно занести через боковой вход, но акустика так себе. — Холод — полбеды, — заметила Эмилия. — Главное, чтобы нас не нашли. — Второе — подвал бывшей пекарни. Там тепло, и есть генератор, но вход один. Если кто-то узнает — мы в ловушке. — Хм, — она задумалась, будто бы вглядывалась в речку. — А третье? Он чуть улыбнулся и сделал еще одну затяжку, но взгляд остался серьёзным: — Старый кинотеатр на Жирмунай. Там иногда собираются театралы, но владелец он "свой", понимает, зачем всё это. Там большая сцена, звук отличный. Но риск выше — слишком просторное место, слухи разлетаются быстро. Эмилия шла молча, прислушиваясь к своим мыслям. Каждый вариант был словно выбор между разными степенями опасности. — Ты понимаешь, — тихо сказала она, выкидывая сигарету, — место хорошое, но как ты и сказал оно привлечет внимание, которое нам не нужно. Они переглянулись. В её глазах отражался тёплый свет фонаря, в его — решимость. — Мы выберем пекарню, — наконец сказала Эмилия. — Там будет так, как должно быть. Люди почувствуют.

***

Литературный кружок продолжал жить, словно тихий островок свободы посреди однообразного, выхолощенного повседневного моря. Сначала приходили только дети, но с жадными до слов и историй сердцами. Они садились на старые стулья в тесном, но уютном помещении, где воздух был пропитан запахом бумаги, чернил и чуть выветрившегося кофе. Постепенно к ним начали присоединяться родители. Сначала — из любопытства, потом — чтобы "присмотреть за детьми", но в итоге оставались до конца встреч. И, как это часто бывает, взрослые слушали с тем же неподдельным вниманием, что и их сыновья и дочери. Когда они читали вслух — будь то стихи, рассказы или переводы с литовского, — за окнами мог бушевать ветер, идти снег или моросить дождь, но внутри царила своя погода: тёплая, надёжная, почти домашняя. Сегодня Лукас не смог присоединиться к кружку, так как был занят подготовкой к концерту, на который Амелия обещала прийти. Но перед этим они договорились вместе встретится у Лукаса дома, чтобы обсудить следующие уроки кружка. Дети уже ушли, а в книжном остались только она и Повилас, который собирал листки с заметками детей и складывал их на стол, чтобы позже спрятать на втором этаже. — Дядя Повисал, — обратилась Амелия, — я не успею вам помочь все убрать. Меня ждет Лукас. — Я вижу кружок вас сблизил, — ответил он с легкой улыбкой. — Есть такое, — ответила она тихо, когда взяла в руки портфель. — Я рад, что у Лукаса появился ещё один друг за долгое время, — добавил он и поднялся на второй этаж. Амелия закуталась в шарф и вышла из книжного магазина с каким-то странным чувством. Слова Повиласа не выходили у неё из головы. "За долгое время" Ей всегда казалось, что Лукас — человек замкнутый, скорее интроверт, но при этом удивительно дружелюбный. Он был готов помочь не только друзьям, но и ей, даже когда они почти не знали друг друга. И всё же Амелия не могла не заметить, как Повилас относился к нему — с отцовской теплотой, с заботой, которая чувствовалась в каждом взгляде, в каждом слове. Это было больше, чем дружба или партнёрство. Хотя она знала, что они не родственники, всё выглядело так, словно между ними была настоящая родственная связь. Эти мысли не вели ни к какому выводу, только оставляли в ней лёгкое чувство зависти. Может, глубоко внутри она действительно завидовала Лукасу. У него был человек, который стал для него опорой, почти отцом. У неё же отношения с Йонасом казались холодными, формальными, словно рабочими. Разговоры после работы сводились к её учёбе, к его делам или к бесконечным речам о важности советского долга — и ничего больше. Амелия шла по улицам, пробираясь сквозь людской поток, и искала дом по адресу, который дал Лукас. Проходя мимо серых панелек и хрущёвок, она наконец нашла нужный подъезд. Зайдя внутрь и поднимаясь на самый верх, Амелия, сжав кулаки от напряжения, постучала в дверь. — Я тебя ждал, — сказал он, когда открыл дверь, — входи. Она вошла внутрь, и первым делом её обдало запахом сигарет — резким, но не неприятным, будто смешанным с ароматом свежезаваренного кофе. Перед ней тянулся узкий коридор с тремя дверями: в ванную, спальню и ближайшую — на кухню. Квартира была маленькой, компактной, но удивительно уютной. Здесь сразу чувствовалось: живёт один человек. Амелия сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок, рядом положила шарф и медленно направилась на кухню. Первое, что бросилось в глаза, — холодильник, а рядом небольшой стол с пепельницей, полной окурков, и чашкой с недопитым чёрным кофе. Две простые табуретки, белые тонкие шторы на маленьком подоконнике, за которым открывался вид на тихую речку. Возле стены — старая плита с раковиной и духовкой. Больше Лукасу, казалось, и не нужно было. Всё здесь дышало простотой и порядком. Ни лишних вещей, ни хаоса — только аккуратность и странная тишина. — Прости, не успел приготовить тебе кофе, — сказал он, забирая пепельницу со стола. Выкинул окурки в мусор, вернул её на место и добавил: — Будешь? Он достал из шкафчика прозрачную стакан-чашку с подстаканником — те самые, что обычно встречаются в плацкартных вагонах. — Давай, — ответила Амелия, садясь на табуретку. Из портфеля она достала тетрадь, аккуратно положила её на стол. Лукас поставил на плиту турку, насыпал ароматного молотого кофе и залил водой. Газ зашипел под огнём. В эти годы молотый кофе был почти роскошью: по советским магазинам чаще всего продавался только растворимый — "Индийский" или "Куба". У Лукаса дома банки с растворимым стояли на полке, но для гостей он всегда выбирал молотый, настоящий. — Что у тебя там? — спросил он, усаживаясь обратно на табуретку. Его взгляд скользнул к раскрытой тетради Амелии. Амелия чуть колебалась, но всё же придвинула к нему тетрадь. На первых страницах аккуратным, почти каллиграфическим почерком были выписаны названия сборников литовских авторов, также их стихи, а на полях — короткие литовские слова, иногда с переводом. — А не будет ли детям эта литература сложна? — Лукас провёл пальцем по строчкам, не глядя на неё. — Не думаю. Он кивнул, облокачиваясь на стол. — Ну, — сказал он, всё же подняв взгляд. — если ты так говоришь, то хорошо. Амелия чуть улыбнулась, но быстро отвела глаза к окну. За стеклом медленно проплывали серые облака, а тонкие шторы дрожали от лёгкого сквозняка. Лукас налил в прозрачную чашку густой, ароматный кофе и поставил перед ней. Запах был насыщенным, непривычно глубоким для её повседневной жизни, где в школьном учительском чаще всего пахло дешёвыми пакетиками растворимого. Она взяла чашку в руки, чувствуя, как тепло быстро пробирается сквозь кожу ладоней. — Есть вот ещё один автор, но он не сильно известен, — сказала она и перевернула страницу, — кстати, на удивление у него такая же фамилия как и твоя. Лукас с любопытством наклонился к тетради и отклонился немного назад суживая глаза. — Доминикас Радзявичюс, — сказал он холодно, — впервые слышу. Он достал из кармана пачку сигарет и зажег одну. Сквозняк проходил через полуоткрытое окно и дым сигарет летал по всей кухне. Амелия внимательно посмотрела на Лукаса, заметив его реакцию — легкое напряжение в плечах, едва заметный вздох, который он пытался скрыть за дымом сигареты. Она не стала настаивать, хотя любопытство разгорало в ней всё сильнее. Лукас затянулся дымом, не отводя взгляда от тетради. Он будто пытался найти в аккуратных строках что-то большее — не просто слова, а смысл, который пронзил бы стены его маленькой квартиры, возродил бы тени прошлого, которые он так тщательно скрывал. Лукас затянулся сигаретой и, не отрывая взгляда от дымящихся клубов, медленно сказал: — Интересное имя. — Я просто случайно наткнулась на его имя, — ответила она тихо, — может, его книги помогут детям лучше понять свою культуру. Лукас слегка улыбнулся, будто вспоминая что-то далёкое и болезненное. Но его глаза быстро потускнели, и он резко ответил: — Может быть. Амелия посмотрела на него, стараясь скрыть смешанные чувства. Не понимая, она сама решила изменить тему разговора. — Ты дописал песню? Лукас молчал несколько секунд, затем ответил: — Да, сегодня на концерте спою. — Отлично, — ответила она. Он кивнул и потушил сигарету в пепельнице.

***

После того разговора Амелия быстро ушла домой, чтобы переодеться и оставить свой портфель. Адрес она знала заранее. Подвал бывшей пекарни в районе Ужуписа. Этот район давно заслужил репутацию культурного и творческого уголка Вильнюса, местом, где свободные художники, музыканты и писатели собирались, несмотря на суровую реальность и строгие правила внешнего мира. Здесь не было места официозу и пропаганде — только искренность и дух сопротивления. Сквозь узкие улочки Ужуписа Амелия шла быстро, осторожно оглядываясь. Пекарня теперь выглядела как старое, слегка обветшавшее здание с облупившейся штукатуркой, и почти ничем не выдавалась среди прочих домов района. Вход в подвал был замаскирован за старой деревянной дверью, покрытой слоем облупившейся краски и грязью времени. Она постучала в дверь три раза — ровно так, как подсказал ей Лукаc. Через минуту дверь приоткрылась, и перед ней показалась тень мужчины в темной куртке. — Vartai, — сказала она тихое кодовое слово. Мужчина кивнул и впустил ее внутрь, закрывая сзади себя двери. Концерт проходил в небольшом, но уютном зале. Низкие потолки, грубые кирпичные стены, слегка потрескавшаяся штукатурка — все это создавало ощущение, будто время здесь застыло, а музыка и слова становились настоящим бунтом против серости внешнего мира. Перед сценой стояла небольшая, но сплочённая группа слушателей — в основном молодёжь, но были и люди постарше, все сосредоточенно и с трепетом ожидали начала. На сцене были минимальные декорации: несколько лампочек с жёлтым мягким светом, старый деревянный подиум и инструменты — гитары, барабаны, микрофоны. Лукас появился первым, в простой чёрной футболке и джинсах, его глаза сразу заметили Амелию в толпе. Его взгляд был мягким и чуть задумчивым, но когда он поднял руку, чтобы начать игру, вся энергия сосредоточилась в музыке. Звуки гитар и барабанов заполнили пространство, мелодии были проникновенными и полными силы, а слова песен — острыми, иногда дерзкими, но всегда честными. Каждая песня будто рассказывала свою историю, отражая борьбу, надежду и мечты тех, кто не желал смириться с обстоятельствами. В зале чувствовалось единство — люди слушали, подпевая тихо или просто растворяясь в ритме. Света то приглушались, то загорались ярче, подчёркивая важные моменты в музыке и словах. Потом же пришло время новой песни, про которую ей рассказывал Лукас. "Vėjas stiprus. Be jo kvėpuot negaliu. Užteks skęsti viduj. Užsems, paliksiu namus." (Ветер сильный Без него я не могу дышать Этого достаточно, чтобы утонуть внутри Все затопит, я покину дом)   Песня о воспоминаниях и ностальгии. О сожаление того, чего не успел сделать раньше. Свет в зале начал постепенно тускнеть, оставляя лишь слабое мерцание лампочек, словно проблески воспоминаний. Лукас, склонившись над гитарой, тихо начал играть первые аккорды, которые, казалось, проникали прямо в сердце каждого слушателя. Его голос, сначала нежный и спокойный, словно шелест ветра в листве, постепенно нарастал и становился всё более эмоциональным. В каждой длинной ноте звучала безысходная боль и тоска — это был голос человека, который потерял что-то важное, но не смог отпустить. "Pamiršau žiūrėt į paukščius…" (Я забыл смотреть на птиц…) Лукас закрыл глаза и его голос сорвался на долгой, трогательной ноте, которая отозвалась эхом в каждом сердце. В этот момент зал будто слился в одно целое — музыка стала языком, на котором говорили без слов, говоря о потерях, о надежде и о том, что всё еще можно изменить. Амелия открыла глаза, и в темноте зала, освещённой лишь бледным светом, она заметила, как Лукас посмотрел прямо на неё. В этом взгляде было столько же боли, сколько и силы. И именно в этот момент между ними возникла невидимая нить понимания — связь, которая обещала изменить их жизни навсегда. На этом концерт закончился, но никто не спешил уходить. Все оставались и общались между собой. Амелия же быстро подошла к подиуму, с которого спускался Лукас с группой. — Хорошая песня, — сказала она с улыбкой. — Спасибо, — ответил он. Было видно, что он немного устал, но все равно оставался на ногах. — Отличный концерт. Сзади Амелии подошел парень и похлопал по плечу Лукаса и улыбнулся. — Я Юлиус. Юлиус Саснаускас, — сказал он, протягивая руку. На мгновение Амелия застыла. Её пальцы сжали край свитера, словно это могло удержать её мысли от распада. Имя, прозвучавшее в памяти, ударило сильнее, чем ожидала. Юлиус. О нём говорил её отец. Именно его сейчас ищут, именно его хотят сломать и посадить, объявив угрозой советскому порядку. А теперь он сидел напротив неё. Живой. Спокойный. И ничего не подозревающий. — Амелия Казлаукас, — сказал она, пытаясь не нервничать и пожала ему руку. — Я тебе про него говорил, — начал Лукас, — я ему помогаю с выпуском его журнала. Она резко посмотрела на него. У неё было понимание того, что Лукас в любом случае получит большой срок, даже если он поёт подобные песни. Но помощь диссиденту — это было хуже, опаснее. Это прибавляло ему больше лет и сулило более серьёзное наказание. Амелия не понимала, как ей сейчас себя чувствовать. С одной стороны, она поддерживала его и его идеи, как и его друзей. Но с другой стороны, внутри неё появлялась тревога за него. Ей хотелось бы сейчас сказать, что будет с ним, что если Юлиуса поймают, то Лукас и его группа будут следующими. Но она молчала, ведь если скажет, то это крах всему, что она строила за последнее время. — Это та самая, про которую ты говорил? — спросил он Лукаса, но взгляд при этом не отрывал от Амелии. — Та самая, — кивнул Лукас, будто не заметив тон, и сел рядом. — Мы на концерте познакомились, я рассказывал. — Ага, — протянул Юлиус. — И чем занимаешься? — В школе учителем работаю, — ответила она спокойно. Он чуть прищурился, будто проверял её слова на прочность. — Учителем? Значит ты все время вокруг коммунистов находишься? В его голосе не было открытой грубости, но холод и скепсис чувствовались отчётливо. Лукас фыркнул: — Юлиус, хватит. — Просто спрашиваю, — невинно пожал плечами он, но взгляд всё ещё оставался оценивающим. Амелия сделала вид, что не придаёт значения этому тону, но внутри почувствовала, что этот человек не из тех, кто легко меняет мнение. Амелия чуть наклонила голову, отвечая спокойно: — Если бы я хотела просто тусоваться рядом с коммунистами, я бы не пришла на ваш концерт одна. — Одна? — Юлиус приподнял бровь. — Хм. Редко встречается. Обычно сюда заходят с кем-то, кто их проведёт. — Меня провёл Лукас, — напомнила она, скрестив руки на груди. — Верно, — он кивнул, но в его глазах что-то промелькнуло, как будто он хотел добавить: и зря он это сделал. Лукас усмехнулся и подтолкнул Юлиуса локтем: — Ты сегодня подозрительный как никогда. — Просто привык проверять людей, — ответил тот, не сводя глаз с Амелии. — Иногда полезно. Она выдержала паузу, чуть сузив глаза. — А иногда — мешает нормально общаться. Юлиус будто не обратил внимания на укол, но уголок его губ дрогнул в еле заметной полуулыбке. — Посмотрим. В этот момент кто-то позвал Лукаса на обсуждение следующего выступления, и он, бросив короткое "Сейчас вернусь", ушёл. Амелия и Юлиус остались наедине. — Так… — начал он, слегка наклонившись вперёд. — Как давно ты в Вильнюсе? — Недавно, — коротко ответила она. — И уже успела попасть в круг таких людей как мы? Она улыбнулась, но в её взгляде мелькнул вызов. — Не всё в жизни совпадение. Иногда — просто удача. — Или план, — тихо произнёс он, откинувшись назад и вновь берясь за телефон. Лукас вернулся через пару минут, разговор будто оборвался. Но в глазах Юлиуса уже поселилось что-то тяжёлое — то ли недоверие, то ли желание докопаться до сути. После концерта все люди разошлись домой. Также и Амелия. Музыкальные стойки были уже сложены, кабели смотаны, а глухой гул в ушах от громких колонок всё ещё мешал разговаривать шёпотом. Лукас бросил полотенце на стул и тяжело выдохнул, садясь рядом с Юлиусом, который проверял телефон. — Ну что? — спросил Лукас, глотнув воды. — Как тебе вечер? Юлиус пожал плечами, взгляд его был не столько уставшим, сколько сосредоточенным. — Концерт хороший. Публика на ура. — Но? — Лукас заметил, как тот чуть сжал губы. — Но твоя новая знакомая, — Юлиус медленно убрал телефон в карман. — Ты вообще знаешь, кто она? Лукас нахмурился. — Амелия? Конечно знаю. Мы с ней занимаемся литературным кружком. Что с ней не так? — Я не говорю, что с ней что-то конкретно не так, — подчеркнул он, — но у меня ощущение, что она пришла сюда не просто ради музыки. Лукас усмехнулся. — Ты опять включаешь своего внутреннего детектива. — Я просто привык доверять фактам, — отрезал Юлиус. — И факты такие: она появилась внезапно, быстро нашла с тобой общий язык и оказалась за кулисами без всякой аккредитации. — Я её провёл, — напомнил Лукас, — так что тут нет ничего странного. — Может быть, — Юлиус отвёл взгляд и поднялся, — но будь осторожен. Иногда люди приходят одни люди, а оказываются они другими. Лукас посмотрел ему вслед, чувствуя, как внутри растёт лёгкое раздражение. Он не любил, когда его друзей судили на первый взгляд. Но в голосе Юлиуса было что-то такое, что застряло у него в голове и не давало покоя.