Глава IV

Сбитое спешкой дыхание давно улеглось, и Лэйн, кутаясь в огромный китель, сиротливо прижималась к пыльному борту синей «Волги», уже в который раз наблюдая, как сизый дым сигареты растворяется в белесом тумане. — Что-то серьезное? Может… позвать кого-то? — спросила она у капитана, скрытого от глаз поднятым капотом. — Нет. Подсос залило, — Северов выкинул окурок к бордюру, к трем таким же бычкам со смятыми фильтрами. — Дверь открыта. Не мерзните. — Да мне не холодно, товарищ капитан, — Лэйн растерла продрогшие ладони и спрятала их в карманы брюк. Она не поняла, зачем соврала. Просто… просто показалось, что так будет правильнее. В ответ послышалась усмешка и звон металла о металл. — Стажер. Водить умеете? — Северов неожиданно показался из-за морды машины, вытирая руки промасленной ветошью. — Что? Нет… не умею. — Садитесь. Объясню, — он открыл дверцу и жестом пригласил внутрь. — Вы сейчас серьезно? Я… я же не умею… не знаю ничего. — Время, стажер. Нас ждут, — взглядом он указал на наручные часы. Не выбор, а прямое указание, которому нечего противопоставить. Незнание — не отговорка, а досадное препятствие на пути к цели. Сжав челюсти, Лэйн покорно скользнула внутрь. Теплота салона тут же обняла ее за напряженные плечи, позволив чуть расслабленнее провалиться в шершавое, расхлябанное кресло. — Запоминайте, — Северов облокотился на приоткрытую дверцу. — Ключ в первое положение. Лэйн осторожно потянулась к замку зажигания. Стальной брелок — перочинный нож стукнулся о пластик приборной панели, и в салоне тускло засветились оранжевые лампочки. — Да, так. Теперь левая педаль — до упора. Нога будто налилась свинцом, тяжелая и непослушная, она шарила по полу, ища опоры. А найдя, судорожно придавила ее к полу. Вопреки ожиданиям, машина не взорвалась, не дернулась, а лишь подарила еще одну секунду тишины. — Рычаг в центр. Должен болтаться. Круглый набалдашник заплясал под влажной ладонью Лэйн. — По команде — ключ во второе положение. Держать. Газ справа — до отказа. Все ясно, стажёр? — Так точно, — рвано выдохнула она и кивнула. — А… зачем все это? — Не думайте — делайте. Северов вновь скрылся за капотом, оставив железного зверя один на один с Лэйн. Носком ботинка она боязливыми пульсациями касалась педали, прощупывая, словно та могла испариться. Не думать — не получалось. Настойчивые мысли о неизбежности провала роились в голове, дорисовывая образы сожженного двигателя и гневного лица капитана. Лэйн зажмурилась, сжимая ключ зажигания. Всего два простых действия… Педаль в пол. Ключ. Педаль… — Зажигание! Тело сработало раньше, чем разум. Разбуженная машина захлебнулась в утробном металлическом кашле. Сиденье затряслось, и по позвоночнику пробежала настойчивая вибрация. Лэйн рефлекторно, будто наступила в огонь, одернула ноги, поджимая их под кресло. Что-то громко брякнуло под капотом, и «Волга» забилась в агонии, а потом и вовсе, издав последний вздох, замерла. Лэйн ошарашено взглянула на пар, тонкой струйкой взвившегося к небу. Тень капитана надвигалась неумолимо быстро. Стук каблуков смешивался с пульсом, становясь единой симфонией стыда и ужаса неизбежного. Может, мама была права, когда говорила, что эта работа не для нее и лучше бы шла учиться на швею или повара. Проку было бы больше. — Еще раз, — спокойно сказал Северов, наклонившись к окну. — Я не смогу… тов… — Сможете. Педали не бросайте. И весь карточный домик из страхов рухнул, сметенный этой чужой уверенностью. Капитан не сомневался. А значит, и Лэйн не имела права. Завестись получилось с третьей отчаянной попытки, когда надежда на удачу уже едва теплилась глубоко внутри. Но Лэйн смогла. Уже перебравшись на пассажирское сиденье, она еще долго оглядывалась на темные облачка, вырывающиеся из-под бампера машины, пока та, мерно тарахтя, неслась по неумытым улицам Новозыбкова. В тишине салона раздался треск рации, и Лэйн с трудом узнала сержанта Глыбова, голос которого искажали помехи. — «Север — 1», я «Восток». Доложите обстановку. Прием. Капитан, не отрывая взгляда от дороги, поднял микрофон с длинным витым проводом и, хрустнув кнопкой, ответил: — «Восток», я «Север — 1». В пути. Прибытие, — он дернул рукой, высвобождая циферблат, — через пятнадцать. Дверь до прибытия не вскрывать. Как поняли? Прием. — «Север — 1», вас понял. Конец связи. Выслуживаясь за упущенное время, «Волга» неслась, изредка сворачивая в сквозные дворы, срезая путь, а затем выныривала, чтобы снова вгрызться мордой в пространство тесных однополосных дорог. Лэйн долго не решалась спросить, но все же отважилась: — Вы сказали «не вскрывать»… тело еще не обнаружено или? — Верно, — сухо кивнул капитан. — А тогда как… почему вы решили, что… там труп? — Поймете на месте. И она поняла. Поняла ровно в тот момент, когда, взмокшая от напряжения, тащила следственный чемодан на четвертый этаж дома по улице Веселова, 6. Еще на втором ее обдало не запахом, а густым сладковато-гнилостным маревом, которое не спутать ни с чем. Оно висело в воздухе неподвижной, душной пеленой. Оно въелось в старую краску стен, пропитало древесину оконных рам, прилипло к потолку. Этот дух не просто был здесь — он вытеснил все остальное: затхлость подвала, аромат готовящихся обедов. Жизнь. Он был тяжелым, как свинец, и назойливым, как муха, бьющаяся о стекло. Это запах тишины, длящейся слишком долго. Запах того, что осталось в одиночестве. Дышать приходилось ртом, короткими прерывистыми глотками, но это не помогало — мелкие, едкие частички смрада обжигали небо, заставляя сглатывать горькую слюну с привкусом меди. Ни одна схема в учебнике, ни один заспиртованный препарат в кабинете судебной медицины не могли подготовить к этому. Академия щедро сыпала сухими терминами — «путресцин», «кадаверин», — но умалчивала, что пахнуть они будут тоской забвения и окисленной кровью. У двери квартиры, подпирая острым плечом стену, стоял участковый и жадно затягивался папиросой. Завидев капитана, он лениво подался вперед и пожал ему руку. — Здаров, Димыч. Гляжу, с пополнением? Игнорируя вопрос участкового, Северов сразу перешел к делу: — Лех, что по обстановке? Алексей снова затянулся, глубоко, будто хотел выкурить весь табак разом. А выпустив дым через ноздри, заговорил быстро, глотая окончания: — Соседка с семнадцатой набрала, говорит мол вонища прет — жить невозможно. А я им ЖЭК что ли?! — поморщился участковый. — С канальями их разбираться. Но вызов-то отработать надо. Приехал, а здесь… — он обвел взглядом площадку, — прет со всех щелей. — Ближе к делу. — А, че, ближе, Дим? Тоньку опросил, как полагается. Сказала с тринадцатой Ленку не видно уж с неделю, заболела, мож, или уехала куда. Я сюда. Постучался разок-другой — тишина. Я в замок — ни черта не видно, только вонь одна прет. Я сразу Глыбе маякнул. Он — тебе. Порох и Сокол в пути. Вот тебе и оперативный отчет. — На предмет взлома смотрел? — Глянул, — безразлично ответил участковый и, потушив окурок о подошву, спрятал его в карман кителя. — Вроде чисто. А там, черт его знает, мож, умелец работал. Северов расстегнул молнию потертой кожаной папки-планшета и закрепил новый бланк. — Стажер, осмотрите. Любые подозрения — четко и вслух. Не произнося ни слова, Лэйн поставила чемодан на ступени между чьими-то следами грязных подошв и засохшими плевками. Иной раз она бы побрезговала, но не сейчас — когда за спиной стоит капитан и сверлит взглядом затылок. Пальцы в тонких перчатках пробежались по зазору двери — относительно ровные, только у нижнего левого края чуть шире. — Естественный перекос… — заключила Лэйн. Запах настойчивыми нотами аммиака просачивался сквозь узкую щель и въедался в слизистые носа. На мгновение отведя лицо и сглотнув подкатившую горечь, Лэйн снова прильнула к двери, пристально изучая замок через лупу. — Вижу бытовой износ, несколько старых царапин, предположительно от ключей. Края борозд сглажены и окислены, свежих задиров не наблюдается, — подсветив фонариком, заглянула внутрь. — Личинка целая. Дверь не вскрывалась, капитан. — Свои значит, — заключил Северов и сделал пометку в протоколе. — Или сама издохла, — добавил Алексей, скручивая конец папиросы. — Теперь мороки на весь день! — Он похлопал по карманам и обратился к капитану, — спички что ли посеял… Димыч, есть прикурить? Пока мужчины обменивались огнем, Лэйн поймала себя на мысли, что стала невольной свидетельницей не одного, а сразу двух процессов разложения. Первый был телесным. Он следовал строгой, почти математической формуле: аутолиз, вздутие, активное гниение, распад, скелетирование. Пять стадий, подробно описанных и наглядно продемонстрированных на страницах учебников. Предсказуемых, как смена времен года. От него можно защититься, нацепив маску с перчатками, от второго же не скрыться, как бы ты ни пытался. Душа гниет и черствеет куда медленнее и коварнее. Час от часу человек лишался эмпатии, как тело — влаги. Сначала уходила острота переживаний, подменяясь профессиональным интересом. Затем жалость — исчезая в цинизме. Неспособность чувствовать здесь и сейчас выдавалась за обыденность, за профессиональную норму. И самое чудовищное в том, что это и правда было нормой. Осознание того, что и Лэйн ждал этот путь, и она сама посмотрит на чью-то смерть и подумает о потерянных спичках, больно ударило в солнечное сплетение, оставив там тяжелый холодный ком. Пока в квартире ждала чужая трагедия оборвавшейся жизни, капитан методично снимал отпечатки, участковый курил, облокотившись на перила, и сетовал на то, что вечером на ужин ждут жена и гости, а у него теперь забот полон рот. И пока последний думал только о сорванном празднике, Лэйн мучили вопросы: кто эта Лена? Почему никто не хватился ее? Неужели общее равнодушие сгубило еще одного человека… Вскоре прибыли оперативники, которых Лэйн видела в комнате для приема пищи. Получив приказ от Северова, они с помощью грубой силы и лома с треском ломающейся древесины отомкнули дверь, выпустив наружу волну теплой влажной вони. — Пресвятая Богородица… — перекрестился Алексей. — Димыч, я пойду Ворону с места дерну? — И понятых организуй, — сказал капитан, заглядывая внутрь. — Сделаем, — участковый поправил фуражку и быстро ретировался вниз по лестнице. Порох и Сокол прошли в квартиру и сразу рассредоточились, за ними шагнул Северов, и только Лэйн осталась стоять на пороге, упершись взглядом в полосатую дорожку с угадывающимися темными отпечатками обуви. — Здесь следы, капитан. Мне… мне сфотографировать? — На десять часов — еще два, — донеслось из глубины квартиры. — Цепочка ведет от зала до выхода. Фиксируйте все. Достав из чемодана «Зенит», Лэйн уверенным движением откинула заднюю крышку, зарядила новую пленку и отмотала несколько пустых кадров. Пальцы легли на рифленые кольца выдержки и диафрагмы. Настройка не заняла много времени, и уже через минуту в видоискателе показались мутные темные пятна на ковровой дорожке. Капитан оказался прав, следы неровной цепочкой тянулись от комнаты с распахнутой дверью, и то, что было за ней, заставило Лэйн опустить камеру и остановиться. На полу в полумраке тесного зала лежало то, что когда-то было человеком. Леной. А теперь над ее почерневшим и раздувшимся телом клубились мухи. Они гудели низким, невыносимым хором, ползали по окнам, стенам, садились на фуражку следователя. Они были повсюду. Но хуже этого было движение. Там, где еще угадывались раневые каналы, копошилось, шевелилось и переливалось нечто светлое, живое. Ковер из личинок, пульсирующий и влажный, пожирал плоть, и этот тихий, непрекращающийся шелест звучал ужаснее любого крика. В комнате уже кипела работа, капитан заполнял бумаги, оперативники шарились по углам, светя фонариками. Лэйн, борясь с приступом тошноты, заставила себя сделать мучительный шаг в зал. Все внутри молило о побеге, но она упрямо двигалась вперед. Под подошвой что-то влажно хрустнуло — личинки или муха. Лэйн не взглянула. Она мысленно убеждала себя, что это часть работы. Ее неприглядная сторона. К этому готовили. Об этом говорили. Но тогда почему собственное тело вдруг стало чужим? Почему разум отвергал то, что должен был принять? — Стажер. Порядок осмотра тела? — обратился капитан и отогнал ладонью назойливую муху. — Общий… общий план с привязкой к ориентирам комнаты, — Лэйн с трудом проглотила вязкий воздух, — затем… затем детализация повреждений. Крупным планом. С масштабной линейкой. — Нормально. Вперед, — Северов указал концом ручки на труп у его ног. — Что, я?! — Вы на экскурсию приехали или работать? — Работать… — Вот и работайте. Сокол, подай стажеру линейку. Оперативник отлип от окна и пошарил взглядом по залу. — А где она? Лэйн прошиб холодный пот. — Капитан… — осторожно начала она. — Я забыла чемодан на лестнице… Я… я сейчас принесу! — Отставить, займитесь общими планами, — охладил ее порыв капитан. — Сокол, метнись. А вы, стажер, впредь должны думать на два хода вперед. — Да. То есть… так точно, капитан. Извините. Скрыв заалевшие щеки камерой, она приступила к съемке. В видоискателе замелькали детали детали прерванного свидания. Тело в нарядном платье у дивана, стол с накинутой кружевной скатертью, а на ней скромные испортившиеся закуски. Нетронутая бутылка наливки с рукописной этикеткой «Вишневая». Пустые рюмки. Оборванная жизнь читалась в каждой вещице. В стоящем на трюмо флаконе открытых импортных духов. В маленькой палетке теней, которая будто еще ждала, когда хозяйка вновь вернется к макияжу. Из трех бархатистых секций только две были стерты почти до основания. Как мимолетна жизнь… Вот с фотографии на стене улыбалась молодая женщина, а вот к ее разбитой голове, теперь больше походившей на печеное яблоко, забытое на подоконнике в летний зной, прикладывали масштабную линейку. Капитан пристально изучал повреждения, невесомо скользя пальцами по отслоившейся коже и рыхлой, червивой мякоти. — Вот здесь, крупно возьмите, — Северов указал на обнажившийся костный осколок. — Да, сейчас. Она подошла ближе и дрожащими руками сделала несколько ужасающих кадров. — Обратите внимание, как были нанесены удары. Что можете о них сказать? Лэйн осторожно опустила камеру, оставив ее болтаться на ремешке. Без объектива, представшая картина стала осязаемей. Жутче. В носу тут же защипало, а горло сжалось, как в приступе удушья. — Они… хаотичны. Множественные. Не имеют единого вектора… — Лэйн сглотнула и подняла лицо к потолку, — нанесены тупым предметом с небольшой площадью воздействия. — Конкретнее. — Не знаю… — Не принимается. Конкретнее, стажер, — тон Северова давил сильнее чем царившая в квартире атмосфера. Взгляд Лэйн беспорядочно зашарил по телу, полу, мебели. Она смотрела, но не видела. Лихорадочно искала единственный верный ответ, который ускользал от нее, спотыкаясь о панику и животный ужас. — Север, че ты девчонку топишь? Того и гляди богу душу отдаст, — раздался голос Сокола, пытавшегося в тесноте пристроить сантиметровую ленту между ножкой стола и рукой трупа. — Сорок два, — добавил он, отодвигая стул. Капитан проигнорировал выпад Сокола, сразу обращаясь к Лэйн. — На что похоже? Молоток, топор? — Нет… — Лэйн с полной уверенностью отрицательно мотнула головой. Хоть очертания раны едва проглядывали в волосистой части головы, но их вид не подходил к озвученным капитаном орудиям. Это было нечто иное, изогнутое. — Тогда что? Когда в поле зрения попал тот самый предмет, Лэйн застыла. В метре от тела лежала погнутая, перепачканная в высохшей крови металлическая деталь обихода, ставшая орудием жестокого убийства. — Удары были нанесены обувной ложкой. — Заметили, — уголок губ Северова дернулся, наметив подобие улыбки. Взгляд капитана скользнул мимо Лэйн, в сторону двери. — Лех, сюда не веди. Пусть там стоят. Лэйн обернулась. На пороге, ежась от вони, стояли двое понятых — пузатый мужчина в робе и бледная худосочная женщина, прижимающая к лицу скомканный носовой платок. За их спинами стоял участковый Алексей, жуя губами папиросу. — Ага, — лениво отозвался тот и подтолкнул понятых ближе к стене, пропуская вперед невысокого мужчину в белом халате накинутом поверх куртки. Судмедэксперт прошёл в комнату, водрузил свой чемодан на стул и открыв его, надел маску и толстые резиновые перчатки. — Давайте-ка глянем, что тут у нас, — обратился он к присутствующим, бодрой походкой приближаясь к тому, что когда-то было Леной. Он склонился над ней, и на его лице не дрогнул ни один мускул. С предельной бережностью осматривал голову, спину. Капитан задавал уточняющие вопросы и заносил данные в протокол, оперативники уже вовсю рыскали по шкафам, не церемонясь с вещами. Закипела грязная, слаженная работа. Лэйн же поставила белую номерную табличку у обувной ложки и сделала пару фото. Общий план. Крупный, с детализацией багровых пятен, вмятин на торце с вкраплениями темных частичек. Щелчок. Еще щелчок. Механический звук затвора делил реальность на две плоскости. Одну — дышащую смертью, и вторую, абстрактную и оттого более легкую для восприятия, но от которой все еще свербило внутри, подкатывая к горлу тошнотворными позывами. — Ребятки, ну-ка, подсобите. Давайте-ка перевернем нашу красавицу, — подозвал оперативников эксперт. Они осторожно подцепили погибшую за бок и перевернули на спину. Тихий, но различимый хруст наполнил комнату, как если бы кто-то зашуршал пакетом. Из ноздрей и рта потекла вязкая, пузырящаяся, гнойного оттенка жидкость с яркими нотами сероводорода. Все присутствующие, кроме судмеда, заметно напряглись. Отступив назад к дивану и прижав к груди «Зенит», Лэйн поспешно отвернулась. Перед глазами поплыли темные круги, а к языку подкатила склизкая горечь. Еще секунды назад оформленные мысли — расползлись, как намокшая вата. Комната зарябила, будто заработал стробоскоп. Движения сотрудников, рук, чужих ног, голосов. Все дробилось. Разбивалось на тысячи мелких кадров. По спине пробежал склизкий холодок. Лэйн едва удерживала себя в вертикальном положении. — Ну и дрянь же, Пал Семеныч! — сказал кто-то. Кажется это был Порох. Лэйн едва могла различить из-за нарастающего писка в ушах. — Это, Мишенька, не дрянь, а трупный экссудат. Не меньше пяти дней тут мариновалась. Фотокарточки делать будете? — Само собой. Стажер, займитесь. От приказа капитана кинуло в жар. Лэйн отрешенно кивнула, сделала шаг и поняла, что не может. Не может навести объектив и вплотную взглянуть в изуродованный лик смерти. — Стажер, — Северов выпрямился. — Я… — начала она, но голос сорвался. Горло будто сдавили тисками. — Лейтенант, вы не слышали приказ? Лэйн вздрогнула всем телом. Она не слышала его шагов — только этот голос, возникший прямо над ухом. Требовательный, хриплый, ломающий. — Слы… слышала, — выдавила она, цепляясь за последнюю деталь, казавшуюся нормальной — отполированную блестящую пуговицу с гербом на кителе капитана. — Тогда в чем проблема? Проблема? Страх. Живой, осязаемый, заковавший ноги в лед. Застрявший в горле горькой пилюлей — ни проглотить, ни выплюнуть. Как ни старайся — он уже в тебе. Прорастает, поглощает, с ударами сердца разносится по телу, подчиняет разум. Как она могла признаться в этом Северову, который смотрел так строго, так обезоруживающе. Нет. Никогда. О таком не говорили. Такого нет в уставе. Единственное, что оставалось… — Разрешите… на перекур? Во взгляде капитана мелькнуло что-то человечное, но лишь на секунды, прежде чем снова покрыться льдом и пасть в тень нахмуренных бровей. — Идите.