Часть 12 Завершение миссии Тонери: освобождение Кагуи

Космос представал пред очами наблюдателя в своей грозной и вечной наготе — бездонное, черное небо, коего глубина не имеет ни начала, ни конца. В нем, казалось, заключено было всё: и жизнь, и смерть, и свет, и тьма, но в то же время пребывало оно в величественном, невозмутимом ничто. Звезды, те самые яркие, дружелюбные звезды, что с земли глядятся человеку утешительными маяками, отсюда, из холодной пустоты, казались тусклыми, почти призрачными искрами, будто и не существовали они вовсе, а лишь мерещились утомлённой душе. Чёрные же дыры, те великие поглотители сущего, неторопливо кружили в отдалении, подобно космическим вьюгам, сокрытые во мраке, и ждали своего часа с терпением, доступным лишь вечности. Ждали часа встретить на пути своём кого-то или что-то, дабы поглотить без остатка и низвергнуть в небытие — в ту бездну, откуда нет возврата, где стирается всякая память и всякая форма. И вот здесь, на самом краю уютной солнечной системы, где власть родного светила становится призрачной, а холод вечности начинает пробирать до костей металл, началось новое, невиданное противостояние. Противостояние между третьей планетой, Землёй, колыбелью человечества, и её вечной, молчаливой спутницей — Луной, ставшей вдруг чужой и грозной. Два космофлота, земной и лунный, замерли друг против друга, приведённые в полную, отлаженную боевую готовность. Между двумя этими армадами, меж тысячью устремлённых друг на друга орудий, была проведена незримая, но ощутимая для всякой живой души черта — черта роковая, переход за которую означал неминуемую, мгновенную гибель. Корабли выстроились в строгих порядках, подобно фигурам на гигантской, страшной шахматной доске, где игроками выступали уже не люди, а сами начала человеческие: трепещущий, уставший от крови здравый смысл и ослеплённая гордыней, неистовая безрассудность. Всё сие великое и ужасное зрелище транслировалось в прямом эфире для обоих миров. На Земле миллионы, сотни миллионов людей, замерши у экранов, взирали на готовую вспыхнуть воронкой огня бездну, и казалось, что всё человечество разом перестало дышать, подавленное тяжестью ожидания. Лишь один ветер истории, холодный, равнодушный и безжалостный, веял сквозь эту всеобщую, неестественную тишину, шелестя страницами будущих учебников и эпитафий. На Луне, в её куполах и подземных городах, картина была столь же томительна. Каждый селенит, вглядываясь в мерцающий экран, невольно вспоминал ту, прошлую войну — Войну Эгипа, унесшую столько отцов, братьев и сыновей с обеих сторон и посеявшую семена этой новой ненависти. Президент Земной Республики Бриджит Эмбер и король лунного королевства Лионес Тео Эртлайт безмолвствовали в своих командных центрах. Никто из них, обременённый грузом власти и ответственности, не желал сделать тот первый, роковой ход, движение пальца или слово, которое низринет всё в пучину. И от этого их совместного, тяжкого молчания напряжение нарастало с каждой секундой, с каждым ударом встревоженного сердца, порождая в душах всех один-единственный, мучительный вопрос, ставший вопросом времени и судьбы: Кто же дрогнет первым? Кто не выдержит этого немого, вселенского поединка духа и выпустит на волю ад? Меж тем как в космической бездне, под взорами миллионов, нарастало то гнетущее, невыносимое напряжение, и песок в часах истории сыпался всё быстрее, словно ускоряемый самим дыханием рока, в величественном тронном зале Лунного королевства произошло движение, нарушившее застывший порядок. Двери отворились, и в зал, держась за руки, вошли двое: принцесса Фина Фам Эртлайт и рядом с нею — молодой человек, чужой для этого места, Тацуя Асагири. Шаг их был твёрд, но в глазах светилась та сложная смесь решимости и трепета, которую так хорошо понимает всякое живое сердце, идущее против воли мира. Вслед за ними, последним, переступил порог Наруто Узумаки-Намикадзе. И едва ступив на полированный пол, он, не тратя мгновения, сложил перед собой руки в незнакомом, причудливом жесте — печать крестом. И тотчас же, к изумлению всех присутствующих, возле него материализовались, будто из самой тени, четыре его точные копии — теневые клоны, безмолвные и готовые. Сами клоны, не суетясь, заняли позиции в стороне, ожидая воли своего создателя, внося в и без того напряжённую атмосферу зала ноту необъяснимого, тревожного чуда. Сам же Наруто, сохраняя спокойную уверенность, последовал за Финой и Тацуей, составляя им тыл. Король Лионес Тео Эртлайт, восседавший на троне, с немым и тяжёлым недоумением взирал на свою дочь. Его взгляд, привыкший читать карты звёздных сражений, теперь пытался прочесть карту её души, и в нём боролись отцовская любовь и грозный долг монарха. В ином же конце зала, в напряжённой фигуре главнокомандующего Юргена фон Клюгеля, вся сдержанная злоба и презрение, копившиеся годами, нашли себе точку приложения — его холодные, стальные глаза с ненавистью впились в Фину и в её спутника, видя в них не просто ослушников, а живую угрозу всему строю. – Отец, я пришла, чтобы обсудить с тобой определённый вопрос, – начала Фина, и голос её, хотя и дрогнул вначале, прозвучал твёрдо, как звонкий удар маленького молоточка в этой гробовой тишине. Рука её не отпускала руку Тацуи, и в этом соединении ладоней была вся их общая сила. – Ты желаешь говорить, невзирая на то, что должна находиться в своих покоях? – спросил Лионес. Голос его был суров, но в глубине, для чуткого уха, слышалась усталость и та боль, которую причиняет неповиновение дорогого существа. – Да. Более того, ведь настал сейчас переломный момент для всех нас, – продолжала Фина, и в её словах слышалось уже не детское упрямство, а глубокая, выстраданная убеждённость. – Прошу, выслушай, что мы хотим сказать. – Это тот самый человек, что был одобрен леди Карен? – перевёл король свой тяжёлый взгляд на юношу. – Для меня величайшая честь предстать пред вами, Ваше Величество, – отозвался Тацуя, склонив голову в почтительном, но не рабском поклоне. – Я Тацуя Асагири. – Он мой избранник, – твёрдо, без тени сомнения, добавила Фина. Слова эти, подобно камню, брошенному в гладь воды, мгновенно нарушили ледяное молчание зала. Придворные, министры, военные — все присутствующие не смогли сдержать сдержанного гула изумлённых шёпотов. В этом шёпоте смешались осуждение, любопытство, страх и смутная надежда. В это же самое время, в удалённой технической лаборатории, верный ассистент Такэси, получив приказ, уже действовал. Его пальцы порхали над панелью сложнейших приборов. – Давай, верный ассистент, – проговорил Такэси в рацию, голос его был спокоен и сосредоточен, как у хирурга, готовящегося к решающему разрезу. – Используй резонансные модули. Нам нужны самые сильные, самые чистые волны, чтобы перехватить и заглушить сигнал со всех мониторов в тронном зале. Теперь всё зависит от тишины. Ассистент, с тем сосредоточенным усердием, с каким совершают дело, от коего зависит судьба многих, повинуясь приказу, мгновенно перехватил трансляцию. И событие, происходившее в сердце Лунного королевства, стало явным для всей вселенной, для всякого, у кого был взор, чтобы видеть, и слух, чтобы слышать. Люди, жившие на Земле и на Луне, миллионы душ, только что замершие в ожидании космической битвы, теперь с тем же трепетным, болезненным вниманием устремили взоры на внутреннюю борьбу в лунном дворце. Иные лишь изумлялись смене декораций, другие же, более чуткие, с замиранием сердца угадывали, что настал момент более важный, нежели сражение флотов. В Мицурагасаке, в президентском дворце, президент Бриджит Эмбер и первый секретарь Саяка Ходзуми, только что следившие за грозной неподвижностью своих эскадр, тотчас же перенесли всё внимание на вспыхнувшее, как новая звезда, событие в лунном замке. – Саяка, это же… – проговорила Бриджит, и в голосе её звучало не одно лишь недоумение, но и внезапная, слабая надежда. – Да, госпожа президент. Это лунный тронный зал, – тихо подтвердила Саяка, и глаза её пристально впились в экран, будто пытаясь прочесть в дрожании изображения самую суть происходящего. - А в зале тем временем звучал голос принцессы, чистый и твёрдый, как горный ключ, пробивающийся сквозь камень: – Прямо сейчас Земля и Луна стоят перед лицом величайшего кризиса. И я хочу найти способ избежать его. Ради этого я предлагаю отозвать лунный флот и урегулировать разногласия с Объединёнными Нациями. И без всяких предварительных условий нормализовать отношения между нашими мирами. – Нормализовать дипломатические отношения? – с презрительным смешком переспросил один из сторонников Юргена, пожилой сановник с лицом, похожим на высохшую пергаментную карту. – Это безумие, – отрезал другой, военный, с орденами на груди. – Нет, это не трудно, – парировала Фина, и в её словах не было наивности, а лишь усталая, горькая мудрость. – Нам просто надо отложить в сторону оружие и пожать друг другу руки. Разве это не так? – Ты считаешь, что можешь так говорить, при том что именно ты — одна из причин конфликта?! – грозно спросил король Лионес, и в голосе его прорвалась вся накопленная боль отцовского разочарования. - Но прежде чем Фина успела ответить, раздался другой голос, спокойный, но отчего-то заставивший вздрогнуть даже каменные стены: – А с чего ты взял, что твоя дочь — причина конфликта? Или уже забыл, о чём мы ранее говорили? Это был Наруто. Он стоял немного позади, но его присутствие вдруг ощутилось физически, как изменение давления в комнате. – А чужакам вроде тебя лучше молчать! – вскрикнул Лионес, впервые теряя ледяное самообладание монарха. И в тот же миг по тронному залу пронеслось нечто неосязаемое, но подавляющее — мощное, всепроникающее давление, исходившее от молодого человека в оранжевом. Оно заставило всех присутствующих, кроме Фины и Тацуи, будто защищённых незримым покровом, согнуться, опуститься на колени и невольно склонить головы, как перед внезапно налетевшим ураганом. Сам король Лионес, побледнев, судорожно вдохнул воздух, а Юрген фон Клюгель лишь стиснул зубы, но и его плечи сгорбились под невыносимой тяжестью. Воздух стал густым и едким от этого напряжения. – Наруто, прошу тебя, остановись! – вскрикнула Фина, бросившись к нему и положив руку на его плечо. И через пару секунд, показавшихся вечностью, давление рассеялось, как туман. Понадобилось время, чтобы все, тяжело дыша и отряхиваясь от невидимых пут, пришли в себя, и разговор мог возобновиться. – Лионес, ты считаешь, что твоя дочь — причина конфликта, – заговорил Наруто, и в его голосе теперь не было вызова, а лишь серьёзное, почти печальное понимание. – Но ты, видать, не заметил или не хочешь замечать, что настоящая проблема кроется в твоём собственном дворце. – Но данные, доклады разведки, всё говорит о том, что Фина является частью конфликта, – настаивал король, всё ещё оправляясь от потрясения. – Возможно, – твёрдо сказала Фина, и её взгляд, острый и обвиняющий, скользнул в сторону молчавшего до сих пор Юргена. – Но в отличие от кое-кого, мы не собираемся отрицать свою вину или прятаться за чужими спинами. Мы осознаём, что наш самый важный долг теперь — посвятить собственные жизни налаживанию дружеских отношений между нашими планетами. – Множество людей разделяло в своё время подобные стремления, – медленно, устало произнёс Лионес, и в его глазах отразилась тяжесть всех прожитых лет и всех принятых тяжких решений. – Тем не менее, вы понимаете, почему даже их стараниями отношения не сложились? – Война Эгипа, – тихо, как приговор, произнесла Фина. – Именно. Многие люди позабыли о далёком прошлом, – продолжал король. – Однако остались те, кто страдает и не может залечить шрамы, оставленные той войной. Их боль — это реальность, с которой нельзя не считаться. – И поэтому, вместо того чтобы вместе принять это прошлое и исцелить его, вы готовы перебить друг друга, – вмешался Наруто, – чтобы повторить прошлую ошибку и нанести ещё больше шрамов? Это ли мудрость правителя? – Если наши планеты не будут крайне осторожны в развитии отношений, то они лишь посеют зёрна новой, ещё более страшной войны, – с мрачной убеждённостью проговорил Лионес. – Мы не должны повторять ошибок прошлого. – Да, но ваши действия как раз к этому и ведут! – возразил Наруто, и его палец указывал уже не на короля, а на стоявшего рядом главнокомандующего. – Вместо того чтобы прислушаться к словам своей дочери, к голосу будущего, ты, Лионес, слушаешь диктатора, что стоит рядом с тобой и дышит ненавистью! Юрген фон Клюгель лишь цокнул языком, и в этом коротком, резком звуке сконцентрировалась вся его ярость, вся непримиримость, вся та тёмная сила, что тянула оба мира в пропасть. В тронном зале воцарилась тишина. Но не та тишина, что есть отдых или ожидание, а тишина тяжёлая, гнетущая, подобная густому, удушливому свинцу, что давит на сердце и не позволяет вздохнуть. В этой внезапно наступившей тишине невозможно было сделать вид, будто сказанное кого-либо не касается. Все слова, казалось, были уже произнесены, все хитроумные оправдания рассыпались в прах, и любое новое слово неминуемо прозвучало бы как признание — либо вины, либо слабости, либо окончательного решения. В этой звенящей пустоте стало ясно, что отныне решать будет уже не одна лишь холодная политическая механика, но и нечто иное, более глубокое и страшное — сами человеческие души. И в этой всепоглощающей тишине молодой Асагири Тацуя нашёл в себе мужество, чтобы заговорить первым. Голос его был негромок, но звенел в тишине с неожиданной силой. – Я встретил эту девушку на Земле, – начал он просто, и в этих простых словах заключалась целая вселенная чувства. – И я понял одно: люди повторяют одни и те же ошибки лишь потому, что предпочитают забывать уроки прошлого, а не извлекать из них силу. – Если Земля и Луна слишком поспешно сблизятся, то непременно столкнутся, а результатом будет новая война, – словно эхо давних страхов и расчётов, произнесла за него Фина, повторяя, должно быть, не раз слышанные ею доводы. – Но мы так не думаем, – в унисон, одним голосом и одним сердцем, проговорили они оба. – Неважно, сколько страданий уже пришлось перенести, – продолжал Тацуя, и взгляд его был устремлён не в пол, а прямо перед собой, будто он видел сквозь стены дворца то далёкое, общее будущее. – Шрамы можно исцелить. Нам не стоит забывать о прошлом, это верно. Но мы должны перебороть его, не повторяя прежних ошибок, а создавая нечто новое. – Вам не изменить того, что уже было, – мягко, но с непоколебимой верой добавила Фина. – Но можно создать будущее, наполненное надеждой. Можно посеять новые семена в старой, израненной земле. Слова эти, подобно лучу света, проникли в самую глубь души короля Лионеса. Они заставили его болезненно вспомнить о своём собственном, далёком прошлом, о молодости, полной дерзких надежд, и о лице своей покойной жены, Сефирии Фам Эртлайт, говорившей когда-то с ним о тех же мечтах. – Умоляю тебя, отец! – вскрикнула Фина, и в голосе её задрожали слёзы, которые она до сих пор сдерживала. – Не надо бояться прошлого! И уж тем более не следует из-за этого страха отвергать будущее! – Почему? – спросил Лионес, и в его вопросе звучала уже не ярость, а глубокая, старческая усталость и сомнение. – Почему вы так слепо уверены в этом будущем, в возможности иных отношений между нашими мирами? Не потому ли ты выбрала этого человека своим избранником, Фина? – Нет, это не всё, – покачала головой принцесса. Говорила она теперь тихо, но каждое слово падало в тишину зала, как чистая капля в бездонный колодец. – Потому что голубая планета, Земля, давным-давно была нашим общим домом. Поэтому я люблю её. Да, я повстречала Тацую ещё в детстве, и потом судьба вновь свела нас. Но я полюбила не только его. Я полюбила и его город, и его академию, и стольких добрых, хороших людей, что присматривали за мной, поддерживали меня, принимали как свою… Землю и её жителей я люблю всеми силами своей души. И я желаю разделить это своё счастье, это открытие – с людьми моего родного королевства. Вместе создать то прекрасное будущее, которое нам по силам. Речь её, простая и искренняя, произвела на всех зрителей, от сановитых старцев до последнего слуги, действие необычайное. Сердца, ожесточённые годами вражды, на мгновение дрогнули; во взглядах многих промелькнули не только удивление, но и восторг, и та смутная надежда, которую давно уже считали умершей. – Этому… ты научилась за время своего путешествия на Землю? – спросил Лионес, и голос его звучал приглушённо. – Да, – кивнула Фина. – Мамина почти исполнившаяся мечта… в итоге стала и моей собственной. И вместе с избранником, который хочет помочь мне её исполнить, я хочу проложить путь в будущее – для обеих наших планет. – Это просто идеалы, прекрасные, но хрупкие, – с горькой усмешкой произнёс король. – И всегда найдутся враги, выступающие против подобных стремлений. Силы, что разобщают, всегда сильнее тех, что объединяют. – А что насчёт тебя самого, Лионес? – вдруг раздался голос Наруто, спокойный и неумолимый, как голос совести. – Ты ведь клялся Сефирии в том, что исполнишь её мечту, будучи сам… чужаком с той самой голубой планеты. Или твои обещания любимой женщине были всего лишь пустыми словами? Наступила мёртвая тишина. Наруто затронул то, о чём в королевстве лишь шептались в самые тёмные коридоры – происхождение самого короля, тщательно скрываемую тайну. – Тогда… было другое время, – с трудом выдавил Лионес, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. – А что мешает тебе теперь пойти навстречу своей единственной дочери? – настаивал Наруто, не отводя взгляда. – Ты устроил для неё брак по расчёту, не спросив её волю, словно она не человек со своим сердцем, а разменная монета в твоей политической игре. – Это не так! – горячо возразил король, но в его протесте уже слышалась слабина. – Если бы это было не так, ты бы прислушался к словам леди Карен и одобрил бы выбор своей дочери, – невозмутимо парировал Наруто. – Так же, как когда-то Сефирия, невзирая ни на что, выбрала тебя. Лионес молчал. Его взгляд, тяжёлый и испытующий, медленно перешёл с Наруто на Тацую, впиваясь в лицо юноши, будто пытаясь прочесть в нём ответы на все мучившие его вопросы. И тогда Тацуя, выдержав этот взгляд, сделал шаг вперёд и снова заговорил, завершая свою исповедь: – Я прибыл сюда для одного: чтобы идти вместе к тому будущему, которое мы с Финой представили себе, и сражаться за него. А также чтобы защищать Фину ценой собственной жизни, если потребуется. И теперь я прошу вас, Ваше Величество… одобрить мои отношения с вашей дочерью. - Он склонился в глубоком, почтительном поклоне: – Счастье… жить вместе с любимым человеком, – дрогнувшим голосом, но с той же твёрдостью, добавила Фина, повторяя его жест. – Пожалуйста, отец… подари мне его. И оба они, склонив головы перед троном, ждали. Весь зал, вся Луна, вся Земля, затаив дыхание, ждали одного-единственного слова, которое могло либо похоронить надежду, либо дать ей жизнь. И лишь только умолкли последние слова мольбы, повисшие в воздухе вместе с дыханием замершего зала, как тишину разорвал резкий, одинокий, пафосный звук хлопков в ладоши. Это аплодировал Юрген фон Клюгель. Аплодисменты его были медленны, отмерены, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения перед катастрофой. В них не было одобрения — лишь ледяное, высокомерное глумление. Нетерпение и жажда власти, так долго сдерживаемые под маской верного слуги, теперь прорвались наружу, и маска эта сползла, обнажив истинное лицо — лицо человека, для которого честь, долг и даже сама жизнь дочери короля были лишь пешками в великой, мрачной игре. Звук его хлопков приковал к себе все взгляды, как магнит железные опилки. – Интересное представление, – произнёс он, не скрывая сарказма, и его шаги, тяжёлые и уверенные, прозвучали по каменным плитам, когда он вышел на открытое пространство перед троном. – Очень трогательно. Но, думается, довольно уже этого самодеятельного действа. - «Что ж, наконец-то решил показать свою истинную натуру, – с холодной, почти беззвучной насмешкой подумал Наруто, не сводя с Юргена пристального взгляда. – Пора». – Ваше Величество, – обратился главнокомандующий к королю, и в его голосе зазвучали фальшивые, напыщенные ноты лже-отеческой заботы. – Дабы более не отравлять разум принцессы и не вводить в соблазн наш двор пустыми иллюзиями, думаю, нам пора кое-что предпринять. Пора положить конец этим опасным мечтаниям. – Молчи, мерзавец! – вскрикнул Лионес, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала не только властная ярость, но и отчаянное, предчувствующее беду напряжение. – Нет, Ваше Величество, молчать более нельзя, – парировал Юрген, и пафос его речи начал обретать зловещие, стальные нотки. – Есть предел этим бестолковым, унизительным отношениям с Землёй! Пора прекратить ползать на брюхе перед нашими бывшими угнетателями! Нам надо, наконец, привести в исполнение приговор, который история уже давно вынесла этой планете-паразиту! Несколько его ближайших сторонников, как по тайному сигналу, выдвинулись из рядов придворных и встали рядом с ним, образуя мрачную, сплочённую группу. Их лица были окаменелыми масками решимости и фанатичной преданности. – Что ты такое несёшь, Юрген?! – громовым голосом прогремел Лионес, вскакивая с трона. – Опомнись! – Я несу истину! – уже почти кричал Юрген, и в его глазах загорелся тот самый неистовый, обезумевший огонь, что движет всеми тиранами мира. – Настало время уничтожить Землю раз и навсегда! И лишь тогда, лишь на её пепелище, мы обретём истинный, вечный мир! Вот о чём я веду речь! Мир, купленный кровью, выкованный в огне! Мир сильных! – Хватит нести околесицу! – яростно прервал его король. – Земля не станет бездейственно смотреть на это безумие! Ты спровоцируешь войну на полное уничтожение! – Собираешься повторить трагедию Войны Эгипа? – вмешался один из старых генералов, бледный от ужаса. – Но на этот раз, Юрген, у них тоже есть флот! Обе стороны могут быть стёрты с лица космоса! – Нет, – с ледяным спокойствием ответил Клюгель, и на его губах появилась тонкая, зловещая улыбка. – На этот раз исход предрешён. Теперь у нас есть… это. Он щёлкнул пальцами — короткий, сухой звук, прозвучавший в тишине громче выстрела. На противоположной стене тронного зала мгновенно материализовался огромный голографический экран. И на нём предстало изображение, от которого кровь стыла в жилах у каждого, кто помнил историю. Это было оружие — чудовищное, не поддающееся описанию сооружение, космическая башня смерти, чей один-единственный залп некогда превратил целые астероидные поля в пыль и унёс десятки тысяч жизней в мгновение ока. Символ абсолютного, бессмысленного разрушения. Лионес, увидев это, отшатнулся, словно получив физический удар. Лицо его побелело, как мрамор. – Только… только не это, – прошептал он, и в шёпоте этом был ужас, превосходящий всякий страх. – «Разрушитель метеоров»… Почему? Зачем это ужасное оружие, запрещённое всеми статьями мирного соглашения Эгипа… почему оно здесь? – О, это было так просто, Ваше Величество, – с сладострастным, коварным пафосом проговорил Юрген, наслаждаясь произведённым эффектом. – Построить его тайно, в глубинах астероидного пояса… на частные средства клана Клюгель и наших… сочувствующих друзей. Годы планирования, годы работы. Но теперь… теперь больше нет нужды его прятать. Теперь он явит миру свою мощь. И установит новый порядок. Порядок Луны. Едва отзвучали последние, подобные падению гильотины, слова Юргена, как тяжёлые, дубовые двери тронного зала с оглушительным грохотом, ломающим всякое ожидание, распахнулись настежь. Ворвался отряд солдат, — не дворцовой стражи, а людей в мундирах тёмно-стального цвета, с гербом клана Клюгель на плечах. Они были вооружены до зубов, и движения их, быстрые, смазанные и абсолютно безличные, выдавали в них не воинов, а высокоточные механизмы уничтожения. Мгновенно, без единой лишней команды, они заняли ключевые точки зала, и холодные жерла их оружий взяли под прицел короля, принцессу, Тацую, преданных короне генералов — каждого, в ком могла теплиться искра сопротивления. Воздух сгустился от запаха металла, пота и безмолвной угрозы. – Юрген, – произнёс Лионес. В одном этом слове, произнесённом тихо и с ледяным достоинством, содержалось всё: и осознание измены, и презрение, и горькое понимание собственного прозрения, пришедшего слишком поздно. – Закончим этот нелепый разговор, Ваше Величество, – отчеканил Клюгель, и глаза его горели тем самым холодным, нечеловеческим безумием, которое часто принимают за гениальность. – Единственное будущее, которое будет достигнуто, — это моё будущее! И будущее истинной, сильной Луны! Слова эти, прозвучавшие как окончательный приговор здравому смыслу, повисли в тишине, ошеломив даже его сторонников. В них не было уже ни тени расчёта, лишь голая, всепоглощающая мания. – Ты хоть понимаешь, что ты творишь, Юрген? – спросил Лионес, и в его вопросе была не только ярость, но и нечто вроде жалости к человеку, навсегда потерявшему себя. – Конечно, понимаю! – воскликнул узурпатор, и его голос сорвался на истерическую ноту. – Я понимаю, что уже слишком долго терпел позор! Позор склоняться перед королём из простолюдинов с Земли и его взбалмошной дочкой, глупой настолько, что она жаждет дипломатических отношений с нашими вечными врагами! Да ещё и избрала в спутники какого-то землянина! С меня достаточно этого унижения! Я омываю его кровью! – Почему? – вдруг, твёрдо и громко, спросила Фина, выступив вперёд, несмотря на направленные на неё стволы. – Почему ты так ненавидишь Землю? Что она сделала тебе лично? – Маленькой девчонке, одурманенной земными сладостями и сказками, этого не понять, – с презрительным сожалением ответил Юрген. – Они всегда смотрели на нас сверху вниз! Всей своей всепоглощающей спесью, своим ложным величием! Весь ужас, всю нищету, всю нашу историю борьбы принесла нам эта голубая, холодная, чуждая планета! – Земля — это наш родной дом! – страстно возразила Фина. – Откуда пришли наши предки. Почему мы должны её бояться? Почему мы должны видеть в ней только врага? – А почему началась Война Эгипа? – язвительно парировал Юрген. – Именно потому, что мы перестали видеть в друг друге чужаков слишком поздно! Потому что они показали нам, кто здесь истинный хозяин! – Нет! – воскликнула Фина. – Она началась потому, что обеим сторонам недоставало храбрости! Храбрости не выстрелить, а протянуть руку! Если бы они общались друг с другом, как люди, а не как враждебные силы… – И что? – перебил её Юрген, насмешливо склонив голову. – Что бы они поняли? – Они поняли бы, что все мы — люди, – с безграничной убеждённостью сказала принцесса. – Что в жилах каждого течёт одна и та же кровь, что каждый хочет любить, растить детей и жить под мирным небом. Им стоило понять, что Земля полна не спеси, а тепла и любви, которые она готова дарить всем. – А землянам, – тихо, но чётко добавил Тацуя, впервые обращаясь напрямую к Юргену, – стоило бы поучиться у вас. Они могли бы узнать, что Луна — благородная и гордая планета, озаряющая ночь не холодным светом, а ласковым сиянием надежды для тех, кто умеет видеть. – Вот почему нам нужно покончить с этой враждой, – завершила Фина, и взгляд её был устремлён уже поверх головы мятежника, в будущее. – Чтобы каждый, на Земле и на Луне, обрёл ту самую крупицу храбрости — храбрости довериться друг другу. – Хм… Глядите-ка, – фальшиво удивился Юрген, и на его лице расплылась гримаса отвратительной, притворной снисходительности. – Девчонка, вся в молоке, рассуждает с таким высокомерием, будто уже королева. Знаешь, я долго терпел, служа под началом штатских, и даже хотел оставить тебе жизнь… Но я передумал. Ты слишком опасная идеалистка. Не волнуйся, – добавил он с ледяной жестокостью, – всю вину за твою смерть мы свалим на Землю. Это станет прекрасным поводом для окончательного удара. – Ты не в своём уме! – в ужасе вскрикнула Фина. – Закрой свой рот, девчонка! – рявкнул Юрген, и в его голосе прорвалась вся звериная сущность. И в этот момент, из-за спин солдат, раздался новый, спокойный и абсолютно ясный голос. Голос, принадлежавший женщине, которая до сих пор молча наблюдала за разворачивающейся драмой. – Твой мятеж, Юрген фон Клюгель, – произнесла Карен, и слова её прозвучали с неумолимостью судьбы, – только что был выставлен на обозрение всей вселенной. Каждое твоё слово, каждое твоё действие. Вся Луна, вся Земля видела и слышала тебя. И видит сейчас. Карен вошла в зал, и не одна — за её спиной, плотным, молчаливым строем, стояли люди из её личного отряда, люди со спокойными, словно высеченными из гранита лицами. Их появление заставило всё замершее пространство зала замереть ещё больше, как вода под первым ударом мороза. Даже щелчки снятых предохранителей прозвучали в этой новой, наэлектризованной тишине как-то приглушённо и нерешительно. И в этой гробовой, звенящей тишине внезапно раздался смех. Сначала это был всего лишь тихий, ровный выдох — звук, в котором не было ни веселья, ни радости, а лишь холодное, абсолютное, почти математическое превосходство. Смех человека, который, наблюдая за суетой муравейника, вдруг увидел, как самый большой и свирепый муравей самозабвенно копает себе могилу. Но смех этот не затих. Он нарастал, крепчал, превращаясь из усмешки в громкий, открытый, безудержный хохот. В этом хохоте была дерзкая, режущая ухо нотка, он звучал неприлично и дико на фоне всеобщего ужаса, и от этого был ещё страшнее. Он заставлял людей невольно оборачиваться, забывая на миг о том, что у них за спиной направлены стволы, что их жизнь висит на волоске. – Что здесь смешного?! – прошипел Юрген, и его голос, ещё недавно звучавший как удар стали, теперь прозвучал резко, срываясь на высокой ноте. В нём, сквозь ярость, пробилась первая, едва уловимая трещина — трещина сомнения. – Насмехаешься над собственной гибелью?! Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Наруто выпрямился и медленно, с преувеличенной небрежностью, провёл тыльной стороной ладони по уголку глаза, будто стирая несуществующую слезу веселья. – Гибель? – переспросил он, и в его голосе зазвучала та самая ядовитая, спокойная небрежность, что страшнее любого крика. – Нет, господин Клюгель. Я смеюсь не над гибелью. Я смеюсь над твоей блистательной, монументальной, поистине исторической глупостью. - Он сделал небольшой паузу, давая словам впитаться в сознание всех присутствующих, словно капли яда: – Ты только что сам, добровольно, со всей своей верной, жалкой свитой, – он обвёл жестом солдат Клюгеля, – зашёл в идеальную, самую что ни на есть роскошную клетку. И не просто зашёл. Ты с таким пафосом, с такой гордостью захлопнул за собой дверь. И теперь ты стоишь внутри. А из этой клетки, Юрген… из этой клетки нет выхода. Ни для тебя, ни для твоих идей, ни для твоего оружия. Ты в ловушке. В ловушке, которую построил себе сам. И это, поверь, очень смешно. Наруто не стал щёлкать пальцами, не сделал ни одного лишнего жеста, не произнёс громких слов. Он лишь кивнул. Едва заметно. Почти по-дружески. Но этот малый, ничтожный кивок был сигналом, понятным лишь тем, кто ждал его — ждал с тем безмолвным, каменным терпением, на которое способны лишь истинные воины, превратившие ожидание в часть своей воли. И в тот же миг, в четырех углах величественного зала, там, где тени от высоких колонн были гуще всего, зашевелились четыре до сего мгновения неприметные, словно слившиеся с каменной резьбой фигуры. Все давно забыли об их существовании — если вообще замечали. Они стояли там, быть может, с самого начала этого рокового собрания, неподвижные, как статуи, вдыхая и выдыхая воздух в едином, незримом ритме. По кивку они ожили. Синхронно, как части одного механизма, вскинули руки. Движения их были зеркально точны, выверены до миллиметра, отточены тысячью повторений. Пальцы сложились в причудливые, стремительные комбинации — печати, каждая из которых была символом, слогом, кодовым знаком великой и страшной силы. И сложились они не по очереди, а в едином, молниеносном порыве, как четыре струны одного инструмента, взвизгнувшие в унисон. Голоса их, низкие и слитые воедино, прозвучали как один, прорезая наэлектризованный воздух формулой, несущей в себе мощь древнего заклятья: - «Фушин Кайин!» — «Печать Четырёх Алых Огней!» И барьер возник. Не постепенно, не нарастая из тумана, а родился сразу, во всю свою исполинскую, сокрушающую разум высоту и мощь, с оглушительным, глухим гулом ломаемого и сжимаемого пространства. Стены из света — но света не лучезарного, а багрового, пульсирующего, живого и мертвого одновременно, похожего и на запекшуюся кровь, и на раскалённый до бела рубин, — взметнулись от самого каменного пола до расписных сводов потолка. Они отсекли тронный зал, со всеми его надеждами, страхами, предательствами и оружием, от всего остального мира, как хирург отсекает скальпелем больной орган. Воздух в зале затрещал, сдавленный невероятной, нечеловеческой мощью, будто сама атмосфера не выдержала этого вторжения иной, высшей реальности. Волосы на головах присутствующих, от короля до последнего солдата, встали дыбом, притягиваемые невидимой статикой, искры которой жгли кожу. А внутри нового, багрового куба воцарилась тишина. Но не прежняя, нервная тишина ожидания, а тишина гробовая, давящая, абсолютная. Её нарушало лишь низкое, зловещее, почти не слышимое уху, но ощущаемое всем телом гудение — ровный гул невидимой энергии, что теперь была и стенами, и потолком, и полом их общего заточения. Солдаты Юргена, эти дисциплинированные машины, впервые за весь мятеж дрогнули. В растерянности, забыв о приказах, они опустили стволы своих ружей, озираясь на алые, пульсирующие стены, что были теперь не защитой, а общей, нерушимой тюрьмой. Давление изменилось — не только физическое, но и моральное. Сам свет внутри куба стал густым, багровым, тяжёлым; он искажал лица, делая знакомые черты чужими и пугающими, окрашивая мир в цвет тревоги, крови и неминуемого конца. Никто — ни те, кто оказался заперт внутри этого багрового куба, ни миллионы и миллионы зрителей у экранов по всей вселенной, наблюдавших, как трансляция из лунного дворца вдруг дрогнула, зашипела помехами и затем стала показывать лишь немое, гигантское, пульсирующее кровавым светом нагромождение — не мог понять, что именно произошло в этот миг. Разум отказывался вместить внезапность и масштаб перемены. Казалось, сама ткань реальности порвалась и сшилась заново по иным, неведомым законам. Правила игры, той смертельной игры, что шла уже столько лет, изменились в одно мгновение, одним движением бровей. И новым, безусловным хозяином положения стал тот самый человек в оранжевом, который только что смеялся таким ледяным, всепонимающим смехом. – Извини, Карен, но клан Клюгель, со всеми его тайными базами, счетами и агентами, – мой, – спокойно, почти деловито произнёс Наруто, обращаясь к женщине. – Я обещал. – Конечно, Наруто-сама, – склонила голову Карен, и в её поклоне была не услужливость, а глубокая, почтительная благодарность воина, чья долгая и трудная миссия наконец завершилась. – Мы действовали согласно вашему плану. Нам также удалось обнаружить и разрубить главные силовые кабели, что, как щупальца, тянулись из вашего мира и вкачивали чужеродную энергию в недра нашей Луны, питая кошмарное оружие. – Карен… – произнёс Лионес, и в голосе его, хриплом от пережитого потрясения, звучало нечто большее, чем признание её заслуг — звучало облегчение, как у человека, увидевшего в кромешной тьме огонёк спасительного маяка. – Простите за задержку, Ваше Величество, – ответила Карен, и её взгляд был чист и прям. – Мы выполняли поручения Наруто-сама, чтобы подготовить этот… сюрприз для мятежников. - Она повернулась к Юргену, и её голос обрёл стальные, режущие нотки: – Юрген фон Клюгель. Твой план был слишком прямолинеен, слишком поверхностен, чтобы называть себя истинным тактиком. Он был построен на гордыне и ненависти, а не на знании. Мои люди, пока ты играл здесь в короля, уже захватили твоё секретное оружие. «Разрушитель метеоров» теперь под нашим контролем. Твоя главная козырная карта — погашена. Эти слова, произнесённые с холодной, неумолимой ясностью, стали последней каплей, переполнившей чашу ярости и отчаяния в душе мятежника. Разум его, и без того напряжённый до предела, не выдержал. Что-то щёлкнуло, и Юрген, с животным рыком, забыв обо всём — о барьере, о зрителях, о собственном расчёте, — выхватил из-за пояса компактный, но смертоносный бластер и, не целясь, в бешеной ярости навёл его на короля Лионеса. – Я король! – дико вскрикнул он, и в этом крике было всё: и мания величия, и страх краха, и бессильная злоба. Палец судорожно дёрнулся за спуск. Но в тот же миг тело Тацуи, среагировавшее быстрее сознания, бросилось вперёд, заслоняя собой Лионеса. Раздался короткий, шипящий звук выстрела, и яркая вспышка энергии ударила юношу в грудь, отбросив его назад с тихим, страшным стоном. Он рухнул на каменные плиты, и алая, совсем как стены барьера, лужица мгновенно растеклась вокруг него. – Тацуя! – раздирающий, полный невыразимого ужаса крик вырвался из груди Фины. Это был крик не принцессы, а просто женщины, видящей, как гибнет её любовь. На Земле, в президентском дворце, Саяка Ходзуми и Маи Асагири, сестра Тацуи, в один миг почувствовали, как ледяная горечь утраты, острая и физически ощутимая, сдавила им горло. Они не видели деталей, но душой ощутили этот удар. – Успокойся, Фина. Лионес, – раздался голос Наруто, спокойный, но теперь в нём звучала неумолимая команда. – Помоги своей дочери. И вынесите Тацую за пределы барьера. Сейчас. – Но… разве мы сможем выйти? – растерянно спросил король, глядя на пульсирующие багровые стены. – Ведь это не обычный барьер… – Сможете, – коротко ответил Наруто, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по лицам запертых в кубе людей. – Покинуть этот барьер смогут только те, в чьём сердце нет преданности клану Клюгель. Те, кто никогда не поддерживал его тёмных дел. Он пропускает не тела, а намерения. Чистоту духа. Так что идите. Его жизнь сейчас зависит от скорости. И как только багровый, пульсирующий барьер покинули королевская семья, верные слуги и все те, чьи сердца оказались чисты перед этой странной, живой стеной, Наруто остался внутри. Он медленно обвёл взглядом зал, ставший теперь просторной, но душной тюрьмой. Взгляд его, спокойный и тяжёлый, скользил по лицам, искажённым багровым отсветом и собственным страхом. Он видел их всех — представителей клана Клюгель, его солдат, его приспешников. Их было несколько десятков. Тела их были в полном порядке, но души, как он видел, были уже связаны невидимыми путами ужаса и осознания полного поражения. В его сознании уже созревал ход, холодный и неумолимый, как закон природы, — не месть, а именно суд, окончательный и беспристрастный. Но в этот миг снаружи, сквозь туман багрового света, донёсся крик. Не просто крик, а вопль, вырванный из самой глубины души, вопль, в котором смешались боль, ужас и мольба. Голос Фины: – Тацуя! И этот звук, подобно острому лезвию, прорезал все его расчёты, все планы возмездия. Он заставил его замереть. Даже здесь, внутри этой клетки, наполненной врагами, этот крик отозвался в нём чем-то глубоко человеческим, тем, что всегда важнее любой стратегии. Снаруже же разворачивалась иная драма. Тацуя лежал на коленях у Фины, лицо его было бледно, как мрамор, но губы шевельнулись. Глаза, затуманенные болью, на мгновение нашли Фину. – Фи… на… – прошептал он, и голос его был тих, как шелест сухого листа. – Ты… не ранена? – Я… я в порядке… – задыхаясь от слёз, проговорила Фина, опускаясь рядом на колени. – Но ты… посмотри на себя! - Слабая, едва уловимая улыбка тронула его губы: – Я… в порядке… – повторил он её же слова, но уже как эхо. – Слава Богу… - И глаза его закрылись. Не так, как закрываются глаза у спящего, а так, как падает занавес в самом конце трагедии — тяжело, окончательно: – Тацуя… – просто прошептала Фина, уже не крича, потому что кричать было не на что и не для кого. Она лишь заметила, как его грудь, до этого слабо вздымавшаяся, замерла, и из полуоткрытых губ вырвался последний, тихий вздох — лёгкое облачко на холодном воздухе, растворившееся в ничто. Этот момент видели все. Весь мир, затаивший дыхание, видел, как угасает молодость, как гибнет надежда, как любовь оплакивает свою самую дорогую жертву. В президентском дворце Мицурагасаки Саяка Ходзуми, всегда такая сдержанная и собранная, вдруг вскрикнула, коротко и безутешно, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Президент Бриджит, сама бледная и потрясённая, молча обняла её, понимая, что никакие слова утешения здесь не помогут, ибо эта боль была слишком личной и слишком вселенской одновременно. В школе, где училась Маи Асагири, сестра Тацуи, раздался тихий, сдавленный стон, а затем беззвучные рыдания. Учительница уронила журнал. Нацуки и Мидори, подруги Маи, бросились к ней, обнимая её дрожащие плечи, и слёзы текли и по их щекам, смешиваясь в общем, безмолвном горе. – У меня был лишь… ты один, Тацуя… – сквозь рыдания, прижимая к себе уже не отвечающее тело, говорила Фина, и слова её тонули в хрипе и всхлипах. – Только ты… В одной из бесчисленных квартир, где семья с детьми смотрела трансляцию, маленькая девочка, не понимавшая до конца всей сложности политики, но понявшая главное, указала пальчиком на экран и сказала, и голос её дрожал: – Смотри, мама, папа… Этот братик… Он защитил принцессу. Как и обещал… И она тоже заплакала, и родители её, не говоря ни слова, лишь крепче прижали её к себе, чувствуя, как в мире стало на одну чистую душу меньше, и от этого стало холоднее. Король Лионес, всё ещё стоящий в стороне не мог отвести взгляда от тело юноши, смотрел на рыдающую дочь, и его собственное сердце, ожесточённое годами правления, сжалось от невыносимой боли и вины. – Я не хотел… – начал он хрипло, глядя в пустоту. – Я не хотел, чтобы тебе пришлось переживать эту трагедию… Поэтому я… я… Но слова его терялись, растворялись в горестном молчании. Они казались теперь такими жалкими, такими ненужными перед лицом простого и страшного факта смерти. Он не смог защитить ни дочь от горя, ни юношу от пули, ни королевство от измены. И в этом осознании была своя, отдельная, горькая казнь. Внезапно, в воздухе в тронном зале, где стояли потрясённые горем люди, возник дрожащий голографический экран. На нём появилось бледное, напряжённое лицо командира одного из лунных сторожевых кораблей. – Ваше Величество! – голос его прерывался от помех и, как показалось, от внутренней паники. – Объект гигантских размеров только что материализовался на орбите, прямо между Землёй и Луной! Он… он не похож ни на один известный нам корабль! Ваши приказания? – Вывести на главный монитор! – скомандовал Лионес, мгновенно переключившись с личного горя на долг монарха, ибо долг этот не знал отдыха. И когда на гигантском экране, висевшем на стене дворца, возникло изображение, все, и на Луне, и на Земле, замерли в немом шоке. Это был не корабль в привычном понимании. Это была целая конструкция, громадная, загадочная, сияющая собственным, приглушённым светом. Её формы были плавны и чужды, линии не подчинялись земной или лунной логике кораблестроения. – Что… что это такое? – вырвалось у Лионеса, и в его голосе прозвучало нечто, чего не слышали в нём давно: растерянность перед лицом совершенно неизвестного. – Это… новое лунное оружие? – в ужасе прошептал один из офицеров земного флота, и по рядам защитников голубой планеты пробежала нервная дрожь. – Всем подразделениям сохранять спокойствие и боевой порядок! – немедленно раздался твёрдый голос президента Бриджит Эмбер по общему каналу связи. – Мы не знаем, друг это или враг. Не делайте поспешных выводов! – Может, это имеет отношение к тем сверхсекретным докладам об НЛО? – тихо, чтобы не слышали посторонние, спросила Саяка Ходзуми, всё ещё вытирая слёзы. – Возможно… – задумчиво ответила Бриджит, не отрывая глаз от экрана. – Но чтобы построить нечто подобное втайне, даже на Луне… это кажется невозможным. И в этот момент от таинственного корабля отделился тонкий, почти невидимый луч света. Не разрушительный луч оружия, а скорее поток энергии, чистый и сконцентрированный. Он помчался, словно знающий дорогу, через пространство, пронзил купола лунного города и устремился прямо к тому месту, где лежало бездыханное тело Тацуи в объятиях рыдающей Фины. Свет окутал их обоих, мягкий, тёплый, живой. Он длился всего несколько секунд. А когда рассеялся… Глаза Тацуи медленно открылись. Он глубоко, с усилием вдохнул, как человек, всплывающий из самых тёмных глубин. Взгляд его, ещё мутный, нашёл лицо Фины, залитое слезами. – Фина… – тихо, хрипло прошептал он. – Тацуя! – это был уже не крик отчаяния, а взрывной, счастливый, неверящий своему счастью возглас. Фина, забыв обо всём на свете, вцепилась в него, обнимая так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Картина эта — мёртвый, воскресший; отчаяние, превратившееся в ликование — повергла в состояние глубочайшего изумления всех присутствующих и миллионы зрителей по всей вселенной. Это было чудо. Чудо, явленное на глазах у всех, нарушающее все известные законы. – Прости, Фина… – сказал Тацуя, уже твёрже, возвращаясь к жизни с каждым мгновением, и сам обнял её. – Я заставил тебя поволноваться. Но внимание всех уже было приковано не только к ним. Из репродукторов раздался новый голос — спокойный, немного усталый, но полный какой-то внутренней, неистребимой энергии. – Чуть было не опоздал, Тацуя. Давненько не виделись. - Бойцы Карен мгновенно среактировали, взводя оружие и озираясь в поисках источника звука, но видя лишь таинственный корабль на экране: – Тихару? – первая опомнилась Бриджит Эмбер, и в её голосе прозвучало чистейшее изумление. Она узнала этот голос. – Батя?! – воскликнул Тацуя, пытаясь приподняться и с изумлением глядя на небо, откуда шёл голос. – Что ты здесь делаешь? – О, знаешь, – раздался в ответ тот же непринуждённый голос, будто они беседовали за чашкой чая, а не посреди межпланетного кризиса. – Исследовал кое-какие древние руины, что оставили после себя весьма… любопытные пришельцы. Пока они же меня, собственно, и не подобрали. Вообще-то я рассчитывал на неспешное космическое путешествие с познавательными целями. Но, кроме того… – голос сделал паузу для драматического эффекта, – мне как-то удалось наткнуться на информацию, что в нашем мире затесался внук одной весьма могущественной богини, по имени Узумаки Наруто. Я очень надеялся с ним встретиться. А оказывается, вы тут устроили такое серьёзное веселье без меня. Слова эти повергли всех в ещё большее смятение. «Внук богини»? «Узумаки Наруто»? Звучало это как сказка, но сказка, явленная здесь и сейчас, на фоне багрового барьера и воскресшего из мёртвых юноши. – Ты же… – начал Лионес, глядя на экран, и лицо его выражало такую смесь эмоций — от недоверия до проблеска старой, давно забытой дружбы, — что слова его потерялись, не находя выхода. – Эй, Лионес! – весело окликнул его голос с корабля. – Гляжу, королём заделался! Опупел совсем? – Вообще-то… почему?.. как?.. – продолжал бубнить Лионес, совершенно сбитый с толку. – Я тут из космоса заметил, что у вас тут тусовка знатная. Столько знакомых лиц собралось — и ты, и Бриджит… Вот и решил заскочить на огонёк. А оказывается, что Наруто-сама решает проблему, которую должен был решать ты, старый друг, – с лёгким, но ощутимым укором закончил Тихару. – Я… я был связан по рукам и ногам условностями, долгом, заговорами! – с внезапной страстью возразил Лионес, будто оправдываясь перед призраком своей молодости. – Решить что-либо я не мог! Но вот Наруто… он нейтральная сторона. У него нет этих пут. Он способен на то, на что я уже не способен. – Понимаю, понимаю, – вздохнул Тихару, и в его голосе прозвучала вдруг неожиданная серьёзность. – Кстати, повезло тебе с моим парнем, хочу заметить. Хороший выбор дочка сделала. – Но если подобное… если такая угроза возникнет снова… – голос Лионеса дрогнул, и он посмотрел на дочь, всё ещё обнимающую ожившего Тацую. – Фина… она может погибнуть. Как… как погибла Сефирия. - «Отец…» — с болью и пониманием подумала Фина, впервые по-настоящему увидев в его лице не короля, а напуганного, уставшего мужчину, всю жизнь боявшегося потерять то, что любит. – Не погибнет, – уверенно парировал Тихару, и его слова прозвучали как предсказание, как знание. – Не погибнет, если Наруто-сама доведёт своё дело до конца. Он ведь как раз для таких дел и нужен. Чтобы развязывать узлы, которые сами себе затянули слишком туго. Все взгляды, словно повинуясь невидимой команде той самой великой силы, что управляет вниманием толпы в моменты высшего напряжения, обратились к багровому кубу. Сквозь пульсирующую, словно живое сердце, стену света можно было разглядеть лишь расплывчатые, искажённые силуэты — как тени на стенах платоновской пещеры, но тени, за которыми стояла сама судьба. Миллионы людей по обе стороны космической бездны замерли, затаив дыхание. Их умы, от простого рабочего до учёного в лаборатории, лихорадочно гадали: как же может один-единственный человек вершить суд над десятками вооружённых, отчаявшихся предателей? Каков будет его приговор? И каков будет его способ? Некоторые из зрителей, особенно старики и женщины, уже шептали молитвы — не за Юргена и его приспешников, чья вина была очевидна, а за того, кто остался внутри. За того, кто осмелился взвалить на свои плечи бремя суда и возмездия. Внутри же самого барьера воздух был не просто густым от статики — он был пропитан страхом, яростью и запахом отчаяния, что исходил от людей клана Клюгель. Это был тот особый, кислый запах обречённости, который знаком каждому, кто стоял на краю гибели. – Ха! – раздался хриплый, сдавленный смех Юргена. Смех этот был полон не силы, а истеричного, почти безумного торжества человека, который, даже попав в западню, не может расстаться со своими иллюзиями. – Вот ты и остался один, земной пёс! Один против всех нас! Уничтожим тебя — и эта игрушечная клетка твоя падёт! А тогда меня уже ничто не остановит! Я возьму своё! Я возьму всё! Наруто не ответил ему сразу. Он медленно, с невероятным, почти нечеловеческим спокойствием, прошёлся своим взглядом по каждому лицу, застывшему перед ним в масках ненависти, страха или тупого оцепенения. Он как бы запоминал их — не как врагов, а как явление, как печальный итог определённого пути. Его глаза не горели яростью мстителя, не сверкали праведным гневом. Они были холодны и пусты, как сама космическая бездна за пределами лунных куполов. В них читалась не эмоция, а некое окончательное, беспристрастное знание. – Ты ошибаешься, Юрген фон Клюгель, – прозвучал его голос. Он не кричал. Он говорил тихо, но с такой металлической, режущей чёткостью, что каждое слово врезалось в сознание, как клинок в мрамор. – Тебе стоит думать сейчас не о победе, не о троне. Тебе стоит подумать о песке. О том песке, что сыпется в часах твоей жизни. И вот-вот вытечет до последней песчинки. Время твоих иллюзий кончилось. – Я КОРОЛЬ! – завопил Юрген, и в этом вопле не было уже ничего человеческого, лишь чистейшее, животное бешенство затравленного зверя. Он тряс пистолетом, как трясут погремушкой, но жест этот был жалок и страшен одновременно. – Все должны пасть ниц! Все должны повиноваться! Это закон! Мой закон! – Надоело, – просто сказал Наруто. Он даже не повысил голоса. Он лишь вздохнул, как усталый человек, которого слишком долго донимает назойливая, глупая муха. – Вся эта высокомерная ересть. Вся эта ложь, возведённая в ранг истины. Пора заканчивать этот утомительный фарс. Он сделал один шаг вперёд. Всего один. Не быстрый, не угрожающий, просто шаг, как шагают, чтобы приблизиться к собеседнику. Но этого одного шага оказалось достаточно. Десятки стволов, до этого беспорядочно бродившие по залу, тут же, с резким, сухим лязгом, нацелились на него. Однако в этих движениях не было прежней слаженности и уверенности. В них читался лишь животный, первобытный страх — страх перед той всепоглощающей, звенящей тишиной, что исходила от этого одного, спокойного человека в центре багрового ада. Они боялись не его действий. Они боялись его бездействия. Боялись того, что он просто смотрит. И в этом взгляде, казалось, уже был вынесен и подписан их общий приговор. Наруто сложил руки, и пальцы его переплелись, сложились в причудливые, немыслимые для обычного воина фигуры — печати. Движения эти были чужды, непривычны глазу, в них не было ничего от военного жеста или отточенного приёма; в них угадывалось нечто гораздо более древнее, ритуальное, отдающее холодом жертвенного камня и пеплом давно позабытых алтарей, на которых приносили жертвы силам, имя которым — не человек. И за его спиной… пространство заполнилось. Оно не разорвалось с грохотом, не исказилось болезненными всполохами. Оно просто приняло форму. Явило её. Гигантскую, сгорбленную, одетую в бледные, развевающиеся лоскутья, которые могли быть саваном, а могли — туманом, пришедшим с самой границы бытия и небытия. Фигура не имела чётких очертаний; она колебалась и дрожала, как мираж над раскалённой пустыней, но от неё веяло таким пронизывающим, леденящим душу до самого дна холодом, что у стоящих напротив солдат на стальных доспехах и оружии тут же выступил иней тонким, призрачным налётом. У неё не было лица. Там, где оно должно было быть, плавала лишь сгущённая тень да отблеск чего-то длинного, хищного, похожего на клюв или клык. И пустота. Всесокрушающая, всепоглощающая пустота, которая смотрела. Это был не взгляд. Это было само отсутствие, пожирающее свет, надежду и самую способность мыслить. Смотря в эту пустоту, человек видел не смерть — смерть ещё предполагает переход, память, тлен. Он видел небытие. Полную и окончательную отмену своего «я», стирание самой возможности когда-либо быть. Реакция была не сознательной, а животной, вырванной из самых глубин инстинкта: Солдаты Клюгеля отпрянули хором, спотыкаясь и наступая друг на друга. Раздался резкий, звонкий лязг — оружие, выпавшее из ослабевших пальцев, ударилось о мрамор пола. У одного из них, самого молодого, вырвался не крик, а короткий, хриплый скрип — звук, на который способно только пересохшее от абсолютного ужаса горло. Их железная дисциплина, их фанатичная преданность испарились в одно мгновение, сожжённые чистым, первобытным инстинктом, кричащим в каждом нерве: «Беги! Спасайся!» Но ноги, словно вростая в камень, не слушались, парализованные этим взглядом-отсутствием. Юрген. Всё его безумие, вся мания величия, весь его раздутый, как шар, эгоизм — всё это схлопнулось в этой пустоте, как бумажный кораблик в водовороте. Его рот был открыт в беззвучном крике, лицо исказила гримаса, в которой смешались неверие, ужас и окончательное прозрение. Он не видел теперь Бога Смерти или демона — он видел собственный конец, обнажённый до самой своей метафизической сути. Не героическую гибель в бою, не падение от пули, а простое, полное, бесповоротное стирание. В эту секунду он был больше не королём, не лидером, не человеком. Он был ничем. И он знал это. Карен и её отряд. Даже эти железные профессионалы, видевшие виды, замерли, как изваяния. Рука Карен инстинктивно сжала эфес меча, но жест этот был бессмысленным, жалким, как попытка ударить призрак или отмахнуться от мысли. Они столкнулись с чем-то, чего нет в их таблицах угроз, нет в их учебниках по тактике, нет в самой логике их мироздания. Это было нарушение всех правил. Лионес. Король стоял бледный, как полотно, и в глазах его не было страха в обычном понимании. Было ошеломлённое, почти благоговейное почтение перед открывшейся бездной. Он не понимал, что это за сила, но чувствовал её древность — она была старше любой короны, любой империи, самой идеи власти. Сила, перед которой его трон, его титулы, его тысячелетняя династия были ничтожной щепкой, уносимой ледяным ветром из ниоткуда. Фина и Тацуя. Фина вжалась в Тацую, не в силах отвести взгляд от кошмарного видения. Её пугала не столько его потенциальная угроза, сколько его абсолютная, непостижимая чуждость. Тацуя же, всё ещё слабый, почувствовал странное, согревающее тепло от той самой загадочной печати, что осталась у него на груди. Тепло это резко контрастировало с ледяным дуновением, исходившим от фигуры, словно в одной комнате столкнулись и вступили в немой поединок два разных, несовместимых закона мироздания. Тихару. Исследователь, только что такой разговорчивый, замер, и в его глазах, всегда полных азарта открывателя, теперь сверкал целый калейдоскоп эмоций: ненасытное любопытство, тревога и глубокая, почти философская озадаченность. «Так вот ты какой, внук богини… — пронеслось в его голове. — Ты приносишь с собой не просто новую силу или технологию. Ты приносишь сюда чужие, иноземные законы. Законы, по которым наш мир не учился жить». А за миллионами экранов, на Земле и на Луне, среди простых людей… началась тихая, сдавленная паника. Никто не кричал. Зрители просто перестали дышать. Они видели не монстра, которого можно победить, а аномалию. Нарушение всех причинно-следственных связей, зияющую дыру в самой логике реальности. То, чего не может быть. Учёные в наблюдательных центрах впали в ступор, беспомощно глядя на показания своих датчиков: те то зашкаливали, фиксируя чудовищный всплеск неизвестного, ни на что не похожего излучения, то внезапно падали до абсолютного нуля, словно измеряемого объекта вовсе не существовало в этой вселенной. Мир на мгновение заглянул в бездну — и замолк. Простые люди, те миллионы, что приникли к экранам, чувствовали непостижимый ужас не умом, а всем своим существом. По их спинам бежали мурашки, в животе застывал холодный комок — до них доходила не причудливая форма видения, а сама его суть: абсолютный, беспримесный ужаст перед Неизвестным, перед тем, что лежит за гранью человеческого понимания и милосердия. Дети, не ведающие о политике и войнах, начинали тихо плакать, прижимаясь к родителям, ибо их чистые души, не затемнённые расчётом, ощущали эту тьму напрямую. И в центре этого вселенского, немого вопля, стоял Наруто, неподвижный и спокойный, как древний валун в самом эпицентре разбушевавшейся стихии. Он медленно обернулся к Юргену. Его голос прозвучал ровно, без повышения тона, но каждое слово падало в гробовую тишину тяжёло и неотвратимо, как камень, брошенный в бездонный колодец: – Вот твой судья. Он пришёл не из нашего мира. Не из мира титулов, флотов, лунных баз или земных городов. Он пришёл из места, где ничего этого нет и никогда не было. Там есть лишь один закон. И один вопрос. И сейчас тебе предстоит на него ответить. Он сделал паузу, длинную и мучительную, давая всем — и самому осуждённому, и всем свидетелям по эту сторону барьера, и миллионам зрителей — прочувствовать невыносимый вес этих слов, осознать всю глубину пропасти, на краю которой они все стояли. – Готов ли ты, Юрген фон Клюгель, отдать свою душу в уплату за всё, что ты отнял? За жизни, за надежды, за само право других на будущее? Но прежде чем побелевший от ужаса мятежник смог бы хоть что-то вымолвить, произошло нечто, от чего застыла кровь даже у самых стойких. Та самая гигантская, бесформенная фигура — Шинигами — шевельнулась. Её костлявая, полупрозрачная рука, больше похожая на сгусток теней и холода, медленно протянулась и легла на плечо Наруто. Жест этот мог быть и отеческим, и захватывающим, в нём была вся двусмысленность самой смерти. – Приветствую вас, Шинигами-сама, – спокойно, с глубоким, почтительным поклоном головы произнёс Наруто. Этот поклон, это почтительное обращение к самому воплощению небытия, повергло всех в состояние ещё большего потрясения. «Он… он кланяется тому, кого призвал? Он говорит с этим… с этим?» — пронеслось в оцепеневших умах всех, кто это видел. Казалось, рухнули последние опоры привычного мира. – Зачем ты призвал меня, мой юный последователь? – раздался голос Шинигами. Голос был лишён тембра, это был не звук, а сама вибрация пустоты, проникающая прямо в сознание, обходящая уши. В нём слышалось древнее, бесконечно усталое любопытство. – Вокруг нас, – Наруто простым жестом обвёл зал, – клан Клюгель. Они — главная угроза, что вторглась в порядок нашего мира. Они не только сеяли рознь, но и выкачивали жизненную энергию самой Луны, питая оружие разрушения. – Значит, тебя послал Тонери… – промолвил Шинигами, и в его «голосе» будто мелькнуло что-то вроде понимания, столь же чуждое, как и всё остальное. – Хорошо. Если этот клан — главная угроза твоему договору, то я приму его как дар. Но что ты хочешь взамен, последователь? Услуга за услугу — таков закон даже на моём пороге. – Можно ли… – начал Наруто, и его взгляд переместился на Фину, всё ещё приникшую к Тацуе, – вернуть к жизни мать этой девушки? Королеву Сефирию? - Вопрос этот повис в воздухе, наполненном ледяным ужасом. Он касался уже не возмездия, а того, что находится по ту сторону самой смерти: – Это возможно, – ответил Шинигами после мгновения размышления, которое показалось вечностью. – Но нужна форма. Тело женской особи. Вместилище. Без него душа не сможет вернуться в мир живых. – А если… – Наруто слегка нахмурился, – если я создам кровавого клона, что примет облик женщины? Из моей плоти и крови, оживлённых чакрой. Будет ли этого достаточно? - Шинигами, казалось, задумался, и пустота, где было его лицо, слегка колыхалась: – Плоть есть плоть, кровь есть кровь, жизнь есть жизнь, – произнёс он наконец. – Да. Если твой клон будет нести в себе искру настоящей жизни, а не быть простой тенью… Тогда это получится. Он станет мостом. Но помни, последователь: такой клон… это часть тебя самого. Ты отдашь часть своей жизненной силы, чтобы стать сосудом для чужой души. Это нелегкая плата. – Я готов, – без малейшего колебания ответил Наруто. Наруто, не колеблясь и не произнося более слов, сложил перед собой руки в знакомую, но оттого не менее таинственную печать. И из его собственного тела, в жертвенном порыве, отделилась часть — не просто тень, а кровавый клон, вещество его собственной плоти и крови, сформированное могучей волей и оживлённое потоком чакры. Клон этот, к изумлению всех, кто наблюдал, начал менять форму, сжиматься, перестраиваться, и через мгновение перед изумлёнными взорами предстала не воин, а облик молодой женщины — точь-в-точь такой, какой сохранился на портретах и в памяти её дочери. Это было чудо созидания, столь же непостижимое, как и предшествовавшее ему явление разрушения. Шинигами же, исполнитель высшего закона, медленно, неспешной, величавой поступью двинулся мимо застывших в ужасе людей. Он проходил рядом с каждым представителем клана Клюгель, солдатом, офицером, придворным, и едва его лоскутья-саваны касались их, из их грудей вытягивались тусклые, дрожащие сгустки света — их души. Процесс этот был беззвучен и страшен своей простотой. Люди не кричали, не сопротивлялись; они просто замирали, глаза их стекленели, и затем тела их, лишённые той неуловимой искры, что делает человека человеком, бесшумно падали на каменный пол, как пустые, бездушные куклы, отброшенные невидимой рукой ребёнка. Последним, самым ярким и самым чёрным из этих сгустков, был вытянут дух Юргена фон Клюгеля. Его тело осело рядом с троном, на который он так жаждал взойти, с лицом, застывшим в маске невыразимого ужаса и пустоты. Исполнив свою часть договора, Шинигами вернулся к Наруто. Он раскрыл свою потрёпанную, бесконечную мантию, и из её недр, будто она всегда там покоилась, извлёк сияющую, мягким и тёплым светом душу — душу Сефирии Фам Эртлайт. Она была похожа на тусклую жемчужину в ладони ночи. Без лишних церемоний, с тем же вечным безразличием, Шинигами поместил эту душу в грудь созданного Наруто клона. И затем, его миссия будучи завершённой, он просто исчез. Не растворился в дыму, не растаял — пространство, которое он занимал, просто снова стало пустым, как будто его и не было. Остался лишь леденящий холодок в воздухе да память о только что виденном кошмаре. А клон, принявший в себя душу, замер. На миг казалось, что ничего не произойдёт. Но затем черты его — нет, уже её — лица начали смягчаться, наполняться жизнью, индивидуальностью. Искусственная форма стала живой плотью, глаза обрели глубину и сознание. Это было не мгновенное превращение, а скорее медленное проявление, как проявление изображения на старой фотографии. – Мама… – прошептала Фина, и в этом шёпоте была вся надежда, все слёзы, вся тоска долгих лет. – Сефирия… – вырвалось у Лионеса, и голос его, всегда такой властный, дрогнул и оборвался. Он стоял, не смея поверить, не смея сделать шаг, боясь, что видение рассыплется. В это же время Наруто, выполнив свою невероятную задачу, простёр руку. Багровый, пульсирующий куб барьера дрогнул, сжался в точку и бесшумно исчез, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого запаха озона. Вслед за ним он развеял и клонов, что стояли на страже. От этого двойного усилия он сам слегка пошатнулся, лицо его побледнело от невидимой внутренней затраты, но он устоял на ногах, собрав всю свою волю. - «Похоже, что в этом мире… моя миссия окончена,» – подумал он, и в мысли этой не было ни гордости, ни облегчения, лишь спокойная констатация факта, тихая усталость воина, завершившего долгий и тяжёлый поход. Он окинул взглядом зал: здесь были слёзы радости, шок, благоговейный страх, и где-то в стороне — груды безжизненных тел как напоминание о цене, которую пришлось заплатить. Картина была завершена. Теперь всё должно было идти своим чередом. И пока король Лионес, забыв обо всём на свете — о протоколе, о долге, о тысячах глаз, следящих за ним, — обнимал свою воскрешённую жену и дочь, сжимая их в объятиях, в которых смешались и счастье, и ужас перед чудом, и горечь долгой разлуки, позади того, кто это чудо совершил, произошло новое движение. Воздух позади Наруто не дрогнул, не заискрился — он просто разошёлся, как занавес, открыв портал в иную реальность. С той стороны, из пространства, где другие законы управляли светом и гравитацией, вышел Тонери, представитель рода Ооцуцуки, хранитель иной истины и иного долга. Наруто, заметив его, медленно, с величайшей усталостью, отражавшейся в каждом движении, развернулся. Он не оглянулся на счастливую семью, не стал ждать слов благодарности, которые уже застыли на губах Фины и Лионеса. Он просто шагнул в зияющий портал, и проход тот мгновенно сомкнулся за его спиной, не оставив и следа, как будто его и не было. Оказавшись на Лунной обители мира шиноби, Наруто, истощённый невероятными затратами чакры и душевными силами, едва держался на ногах. Генипми, понимающий всю меру его свершений и цены, что была за них заплачена, без лишних слов предоставил ему отдых. Всё объяснение, все вопросы могли и должны были подождать. В же тронном зале лунного дворца воцарилась тишина. Но не прежняя, гнетущая тишина ожидания катастрофы, а тишина оглушительная, священная, нарушаемая лишь сдержанными, прерывистыми рыданиями Фины, в которых выплёскивались все пережитые страх и радость. Лионес всё ещё обнимал жену и дочь, но взгляд его, затуманенный слезами, был прикован к тому пустому месту, где только что стоял загадочный спаситель. "Кто был этот человек? Не бог, не демон, но носитель сил и решений, столь же далёких от их мира, как звёзды от земли. Откуда он пришёл? И, самое главное, какую немыслимую цену заплатил он — своей плотью, своей кровью, частью своей собственной жизни — за их семейное счастье?" Ответов не было. Осталось лишь щемящее, глубокое чувство неоплатного долга и тот странный холодок в душе, что остаётся после мимолётного, но жуткого соприкосновения с силами, лежащими далеко за гранью всякого человеческого понимания и власти. Когда первые, самые бурные волны эмоций схлынули, Сефирия, не выпуская дочь из объятий, мягко отстранилась и посмотрела ей в глаза, а затем перевела взгляд на стоящего рядом Тацую. – Поздравляю тебя, Фина, – тихо произнесла она, и голос её, знакомый и в то же время новый после стольких лет молчания, звучал как самая нежная музыка. – Этот молодой человек, которого ты избрала… Я вижу в нём твёрдость и преданность. Он должен быть тем, с кем вы преодолеете любые трудности. И, я верю, исполните любую свою мечту. Затем она обратилась к самому Тацуе: – А ты, юноша? – Я Асагири Тацуя, Ваше Величество, – почтительно поклонился он, и в его поклоне была не раболепная почтительность подданного, а глубокое уважение к матери любимой девушки. – Ты… похож на Лионеса, каким он был в молодости, – улыбнулась Сефирия, и в улыбке этой была бесконечная нежность. – Благодаря ему моя жизнь обрела смысл и стала гораздо счастливее, чем я могла когда-либо мечтать. Желаю и тебе с моей дочерью такого же счастья. А Лионес… он слишком прямолинеен и иногда груб. Не обижайся на него слишком сильно. В глубине души он добр. – Мама! – снова вскрикнула Фина, уже от счастья, и снова бросилась в её объятия. - Король же, дав им эту минуту, снова обрёл выражение правителя. Его взгляд стал твёрже, хотя в глубине глаз всё ещё плескалась буря переживаний: – Фина. Тацуя, – сказал он серьёзно. – Вам двоим, без сомнения, придётся преодолеть ещё множество преград. Предрассудки, политику, последствия сегодняшних событий. И теперь, после всего, что случилось… будете ли вы по-прежнему стремиться к своей мечте? К миру между нашими мирами? - Они переглянулись. В их взгляде не было и тени сомнения. Их руки нашли друг друга и сцепились: – Да, – прозвучало в унисон, просто и ясно. Получив этот ответ, Лионес медленно, с чувством глубокого облегчения и принятия, кивнул. Он обернулся к своим министрам и генералам, которые всё это время стояли в оцепенении. – Приказ всему лунному флоту, – раздался его властный, восстановивший всю свою силу голос, – немедленно отступить на стандартные орбиты патрулирования. Все боевые системы перевести в режим ожидания. И начать… нет, немедленно начать урегулирование переговоров с Землёй. Полномасштабных, открытых, без предварительных условий. Нам предстоит долгая работа. Министры, ещё не оправившиеся от шока, но видевшие перед собой не только живую королеву, но и твёрдую волю короля, лишь молча и единодушно склонили головы в знак согласия. А за миллионами экранов, по всей Земле и Луне, люди, до этого замершие в немом, страшном напряжении, вдруг взорвались. Это не был организованный крик — это было стихийное, всеобщее ликование, вырвавшееся из миллионов грудей одновременно. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга, незнакомых и знакомых. Война, та страшная, всепоглощающая тень, что уже нависла над двумя мирами, была остановлена. Остановлена не силой оружия, не хитростью дипломатов, а цепью невероятных, чудесных событий, в центре которых стояла простая человеческая любовь и воля одного необыкновенного человека. Она была остановлена, не успев начаться. И в этот миг в сердцах у всех, кто это видел, рождалась хрупкая, но настоящая надежда на то, что будущее, каким бы трудным оно ни было, всё же возможно. Мир шиноби. Луна. Отдохнув несколько часов — не столько телом, сколько той глубокой, измученной частью души, что несёт на себе бремя чужих судеб и использует силы, неподвластные смертным, — Наруто подошёл к Тонери. Тот стоял неподвижно, как изваяние, у подножия гигантской фигуры, закованной в мертвящие, звёздного сплава цепи. Это была Кагуя. Прародительница чакры, богиня-поглотительница, вечный пленник этой пустынной обители. Веки её были плотно закрыты, и лишь слабое, едва уловимое мерцание энергии под гладкой кожей свидетельствовало о том, что сон её не вечен. Это был лишь вопрос времени — когда эти очи, видевшие рождение и гибель миров, откроются вновь. – Позволь поздравить тебя, Наруто, – раздался спокойный, лишённый земных интонаций голос Тонери. – Ты успешно выполнил миссию. Ты предотвратил разрушение того мира, его сползание в пучину взаимного истребления. Баланс сохранён. - Наруто молча выслушал. Он стоял, глядя не на Тонери, а вдаль, на безжизненный, серый лунный пейзаж за прозрачным куполом обители: – Этот мир… – медленно начал он, и голос его звучал устало, но с той же неуклонной прямотой, что отличала все его действия. – Мир шиноби… он больше не мой дом. – Но ведь ты родился здесь, – мягко возразил Тонери. – Здесь твои корни. Твоя борьба. Память о тех, кого ты любил. – Возможно, – согласился Наруто, но согласие это было горьким. – Корни есть. Память есть. Но после того, как Кагуя… отправила меня в мир Геминар, я понял кое-что. Там… там есть то, чего здесь больше нет. Там есть место, где тебя ценят не за силу, не за то, что ты спас мир, а просто за то, что ты есть. Где тебя любят, не боясь, и не убегают с криком, что ты демон. Где можно жить, а не только выживать и сражаться. - Он перевёл взгляд на спящее лицо Кагуи: – Поэтому я принял решение. Я хочу освободить её. И отправиться с ней туда. В Геминар. Это будет наш выбор. Наш новый путь. - Тонери долго смотрел на него. Взгляд его белых, лишённых зрачков глаз был трудночитаем, но в нём, казалось, была и печаль, и понимание: – Я тебя понял, Наруто, – наконец произнёс он. – Ты нашёл то, что искала когда-то и она сама, но не смогла обрести из-за страха и жажды власти: место, где можно просто быть. Моё же время… мой долг в этом мире шиноби истёк. Я лишь тень, хранитель этого места. И сейчас, когда угроза миновала, я исчезну. - Он сделал паузу, и его фигура начала терять чёткость, становиться прозрачной, как утренний туман: – Когда Кагуя придёт в себя… поговори с ней. Объясни. Возможно… возможно, она согласится последовать с тобой. У неё тоже был когда-то шанс на иной выбор. И, не дожидаясь ответа, Тонери растворился. Не со вспышкой, не с шумом — просто перестал быть, оставив после себя лишь лёгкое, звенящее ощущение пустоты и завершённости. Наруто остался один. Один в безмолвном зале лунной обители, под сводами, которые помнили ропот древнейшей чакры. Он не сел, не стал суетиться. Он просто продолжил стоять, его синяя одежда мягко колыхалась в искусственной атмосфере. Его взгляд был прикован к лицу спящей богини. Он ждал. Ждал пробуждения того, кто когда-то был источником всех бед и, возможно, мог стать началом чего-то нового. В его ожидании не было нетерпения — лишь огромное, всепоглощающее терпение и тихая решимость человека, который сделал свой выбор и готов смотреть в лицо последствиям, какими бы они ни были. Тишина вокруг была абсолютной, нарушаемой лишь мерным, почти не слышным биением его собственного сердца и тихим гулом энергии, струящейся по цепям, сковывающим Кагую.