Эпилог.

Наруто стоял на почве, твердой и холодной, как отвердевшее отчаяние, и знакомая, густая тишина обволокла его со всех сторон, давя на уши, на сердце, на самую душу. Воздух здесь был мёртв, неподвижен и безвкусен, лишённый всех тех запахов, что составляют суть живого мира – ни дыхания лисиц в лесной чаще, ни солёного ветра с морей, ни даже горькой, дорожной пыли. Не было здесь ничего. Над ним раскинулось тёмное, вечное небо, бездонное и беззвёздное, а в глубине его, недосягаемо далёкая, висела Земля. Не та яркая, голубая жемчужина жизни, которую он покинул лишь дни назад, а своя, истинная – испещрённая шрамами материков, прошитая серебряными нитями рек, с пятнами океанов, тускло мерцавших в косной тьме. Конохи отсюда видно не было, но он знал – знал всем существом своим – что она там. Под его сандалиями хрустел грунт, не рождённый ни солнцем, ни водою, ни терпением времени, а слепленный единым махом чудовищной, неправедной силой Риннегана, силой, что мечтала стать творцом, но стала лишь палачом. А рядом, в этом безмолвии, пребывала она. Мать всей мировой чакры и его извечный враг, Кагуя Ооцуцуки. Нет, думал он, враг ли? Или просто женщина, бесконечно одинокая, преданная теми, кого любила, и не понятая никем. Ни возлюбленным из далёкой, чужой страны. Ни родными сыновьями, её же плотью и кровью. Кагуя Ооцуцуки. Существо, запечатанное в этой каменной пустоте луны, которую некогда создал из плоти Десятихвостого её собственный сын, Хагоромо. И вот теперь он видел её снова. Наруто Узумаки, шиноби, вернувшийся в мир после встречи с Тонэри. Вернувшийся не для того, чтобы убить, но напротив – чтобы освободить. Чтобы забрать туда, где на тебя не станут смотреть со страхом и ненавистью лишь за то, что в тебе течёт иная, могучая кровь, которую люди спешат назвать демонической. Он стоял перед её безмолвной, скованной фигурой и ждал. Ждал пробуждения, которое должно было свершиться не по воле злобы, а по некоему высшему, мучительному праву. И ждать пришлось недолго. Сама Кагуя, заточённая в немых цепях, начала шевелиться. Веки, веками не знавшие света, дрогнули и медленно поднялись. Открылись глаза – бледные, огромные, лишённые радужной оболочки, зеркала пустоты. Они медленно, с трудом, словно продираясь сквозь толщу векового сна, сфокусировались на нём. И в них не было мгновенной ярости, лишь глубокая, тысячелетняя усталость, осевшая на самое дно души, а потом – сменивший её немой, недоуменный вопрос. — Ты… Асура? — прозвучал её голос, тихий и хрустальный, как лёд, но в нём слышалась вся тяжесть бессчётных лет одиночества. — Сын Хагоромо. Ты пришёл, чтобы добить меня? — Она не шелохнулась, лишь смотрела на него этим пронзительным, бездушным взором. — Тогда не медли. Покончи со мной. Ведь ты здесь за этим. В её огромных, бледных глазах, подобных двум застывшим лунам, не читалось ни страха перед кончиной, ни сожаления о былом. Была лишь одна, простая и страшная мысль — жажда окончания, желание, чтобы эта бесконечно длинная нить существования, наконец, оборвалась. Она всей душою ждала не ответа, а удара. Наруто молчал. Молчание его было тяжело и значительно, как это бывает в минуты, решающие всю будущность человеческих душ. Не говоря ни слова, медленным, обдуманным движением он обнажил свою катану. Сталь блеснула в мертвенном свете этого подлунного мира холодным, коротким отсветом. Кагуя, увидев этот блеск, тихо закрыла глаза. Длинные, белые ресницы легли на бледные щёки. Вся её фигура, ещё мгновение назад напряжённая вопросом, теперь обмякла в ожидании избавления — последнего, что мог дать ей этот мир. Но удар, рассекающий воздух со свистом, пришёл не туда, куда она ждала. Вместо тела, острый клинок со звоном, полным странной жалости, обрушился на звенья её оков. Раздался сухой, раскатистый треск, и тяжёлые цепи, сковывавшие её веки, грудь, запястья, разомкнулись и с глухим стуком рухнули на каменный грунт. Свобода, холодная и неожиданная, коснулась её кожи. Кагуя медленно открыла глаза. В них, прежде пустых, теперь затеплилось недоумение, глубокая, первобытная растерянность ребёнка, столкнувшегося с непостижимым. — Почему… — прошептала она, и голос её звучал хрупко, — почему ты не убил меня? Наруто вложил клинок в ножны. Звук был твёрдый и окончательный. — Потому что твоя смерть ничего бы не дала мне, — сказал он просто, как говорят о самой очевидной истине. — Ни мне, ни этому миру. В ней нет смысла. — Тогда что же тебе от меня нужно? — спросила она, и в её тоне, помимо удивления, прозвучала тень давно забытого чувства — любопытства. - Наруто посмотрел прямо в её бледные глаза, и взгляд его был ясен и непоколебим: — Мне нужна ты сама. Я хочу, чтобы ты отправилась со мной. В Геминар. Имя, прозвучавшее из его уст, заставило её дрогнуть. Почти неуловимая судорога прошла по её лицу. — Откуда тебе известно о Геминаре? — спросила она, и в голосе её впервые послышались ноты чего-то, кроме усталости — изумления, даже лёгкой тревоги. — Это место… я создавала его для себя одной. Оно должно было стать моим последним пристанищем. — Неужели забыла? — Наруто слегка покачал головой. — При нашей первой встрече, когда я пытался настичь тебя, именно ты сама отправила меня в тот мир. Ты открыла передо мной его врата. Пауза повисла между ними, густая и звонкая. Кагуя молчала, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь разглядеть в его чертах отголоски того давнего события. — И как… — начала она наконец, медленно и с расстановкой, — как тебе показался тот мир? — Он прекрасен, — без колебаний ответил Наруто. И на его обычно озорном лице появилось выражение редкой, глубокой серьёзности. — Правда, были там некоторые проблемы… Но я их уже решил. — Проблемы? — переспросила Кагуя, и бледные брови её чуть приподнялись. Но тут же она отрезала, будто поймав себя на мгновенной слабости: — Хотя нет. Незачем спрашивать. Я проверю всё сама. И в этих последних словах, произнесённых с внезапной, старой властностью, проглянула на миг не сломленная пленница, а та самая Царица, мать всей чакры, привыкшая знать и видеть всё, что происходит в мирах, ей подвластных. Скованность спадала с неё, как тающие льды, обнажая характер твёрдый, сложный и бесконечно одинокий. Она медленно, с видом человека, совершающего важный и неотвратимый обряд, подняла свою бледную, почти прозрачную руку и положила её на голову Наруто. Прохлада её ладони коснулась его кожи, и в тот же миг мир вокруг них исчез. Перед её внутренним взором, как на гигантском, развёрнутом свитке, начали проходить события Геминара: не в виде отрывочных картин, но как поток живых, страдающих и ликующих жизней, сплетённых в единую ткань судьбы. Она увидела Наруто в непривычных доспехах, служащего верой и правдой королеве Лашаре Ассе из Сетиреи; увидела, как бок о бок с ним, в странном, невероятном союзе, сражается дух Девятихвостого, Курама, против коварного министра Бабаруна и всей его семьи Мест; с замиранием сердца ощутила, как он, этот непоседливый шиноби, едва не погиб под сокрушительным ударом главного орудия из локомотива Гавонии. Увидела, как, выжив чудом, он не возненавидел своих обидчиков, но, движимый той самой непонятной ей, человеческой логикой сострадания, перешёл на сторону Гавонии и продолжал сражаться уже за их мир. И, наконец, она узрела главное: гибель Гайи, источника раздора, и наступление хрупкого, выстраданного мира, в котором не было места её, Кагуиной, всепоглощающей жажде контроля и страха. Она убрала руку. Молчание между ними наполнилось гулом только что пережитых чужих битв и побед. — Так чего же ты хочешь от меня? — спросила Кагуя, и в её голосе звучала неподдельная, почти человеческая растерянность. — Ты не только устранил угрозу в том мире, но и помог достичь мира. Что ещё может тебе дать та, чьё имя означает лишь войну и заточение? — Я же сказал, — повторил Наруто с невозмутимым упрямством, — что мне нужна ты. - Кагуя посмотрела на него долгим, пристальным взглядом, в котором смешались недоумение, тень насмешки и что-то ещё, глубоко запрятанное: — Неужели? — произнесла она медленно, выдерживая паузу. — Или, быть может, ты хочешь, чтобы я дала тебе наследника? — спросила она в лоб, без обиняков, как привыкла говорить за тысячелетия своего одинокого величия. - Наруто не смутился. Он лишь слегка наклонил голову: — Это уже на твоё усмотрение. Я никого заставлять не собираюсь. - Её бледные глаза сузились: — Неужели тебе, смертному, не нужны продолжатели рода? Сила, которую ты оставишь после себя? Наруто глубоко вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его собственного, земного одиночества. — Моя мать, — начал он тихо, — перед тем как уйти, говорила мне о необходимости возродить клан Узумаки. Но для этого… для этого нужна представительница клана Узумаки. А из всего нашего некогда великого клана… остался лишь я один. - Кагуя замерла. Безжизненное лицо её озарилось странной, внутренней вспышкой понимания. Она уставилась на него так, будто видела впервые: — Ты… Узумаки? — вырвалось у неё, и в голосе её прозвучал шок, настоящий, живой, сметающий тысячелетнюю апатию. — Да, — кивнул Наруто, слегка озадаченный её реакцией. — А что не так? — Узумаки… — прошептала она, и имя это, казалось, отозвалось в ней глухим эхом из немыслимой дали. — Ещё во времена клана предков, в той далёкой стране… был один юноша. Его звали Узумаки. Из всего моего окружения, из всех, кто пресмыкался или боялся, он был единственным, кому я… могла довериться. Он просто был рядом. Но Тендзи, мой возлюбленный… изгнал его. Изгнал за то, что тот осмеливался быть близко ко мне. - Она замолчала, её взгляд, устремлённый в прошлое, был полон горькой иронии и давней, невысказанной боли: — Значит, — медленно проговорил Наруто, складывая в уме обрывки этой древней истории, — благодаря тому изгнанию… и был создан мой клан. - Он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл ту самую, неотразимую убедительность, которая ломала любые преграды: — Ответь же, Кагуя. Ты… не хочешь ли снова стать частью клана Узумаки? Не по крови, но по духу. Не по принуждению, но по выбору. - Она смотрела на него, и в её бледных глазах шла борьба — между вечным страхом предательства и новой, незнакомой надеждой: — Если… — начала она, и голос её дрогнул, — если я буду главной женой. Единственной. - Наруто позволил себе лёгкую, почти неуловимую улыбку: — Ну, с тобой, пожалуй, вряд ли кто-то сравнится. Наступило молчание. Кагуя медленно, как бы пробуя на прочность новое для себя решение, приблизила своё лицо к его лицу. В её движениях была древняя, царственная грация и внезапная, жадная неуверенность. — В таком случае… — прошептала она, и её дыхание, холодное, как лунный свет, коснулось его губ, — рассчитываю на тебя, Узумаки. И прежде чем он успел что-либо ответить, её губы, прохладные и мягкие, легли на его губы в поцелуе, который был и клятвой, и вопросом, и началом чего-то совершенно нового, небывалого — союза между последним из древнего рода и праматерью всей его силы. Внутренний монолог Кагуи. - «Да, так оно и было, — думала Кагуя, и все эти мысли, тяжелые и неотвязные, проходили в ее сознании с тою медлительной и мучительной ясностью, которая свойственна вечному одиночеству. — После битвы с Индрой, когда силы мои, истощенные великим гневом и еще большим отчаянием, наконец оставили меня, я была запечатана здесь, на этой бездушной луне. И тогда, в первые столетия заточения, я еще лелеяла в себе горделивую мысль, что не все потеряно. Я думала: я выстою. Я предусмотрительно отправила Асуру, того самого, в чьем лице видела не столько врага, сколько последнюю, искаженную память о сыне, в Геминар. В тот мир, который создала когда-то для себя одной, как последнее прибежище, как тайный сад души своей. Я думала, что это мой скрытый ход, мое спасение в далекой перспективе вечности. Но оказалось — все тщетно, все было пустой игрой моего собственного, ослепленного гордыней ума. Дух моего сына, Хогаромо… Его бестелесная, всевидящая воля наблюдала за той битвой. Он, проповедовавший любовь и понимание, которых сам же лишил меня, перенес метку солнца, мой собственный знак, на Индру. И наша битва, вместо того чтобы завершиться, продолжилась с новым, предательским ожесточением. И Индра, уже не один, а со своими напарниками, теми, кого я в глубине души все еще считала своими внуками, смог меня запечатать. Не убить — убийство было бы милостью, актом признания моей силы, — а именно запечатать. Как неудобную вещь, как опасную болезнь. Обездвижить и забыть. И вот я вновь осталась одна. Но теперь это одиночество было полным, окончательным и осознанным. Меня предал любимый, Тендзи, чья любовь оказалась страхом перед моей сущностью. Меня предали дети, порождения моей же плоти и силы, восставшие на мать. И даже внуки, эти отдаленные отголоски моего рода, были готовы предать, увидев во мне лишь угрозу своему новому, хрупкому миру. Да, я создала Зетсу, существо из собственной тени, чтобы он в тайне работал и готовил почву для моего возвращения. Но и эта работа была работой раба, а не сына, работой страха, а не любви. Даже послав Асуру в Геминар, я не обрела верного слуги — он вернулся, и возвращение его было не триумфальным, а исполненным той же странной, неведомой мне печали. И когда я, после бесчисленных лет небытия, открыла глаза, я увидела его. Асуру. Но не того, знакомого по битве. Другого. И мысль моя, привыкшая ко лжи, к коварству, к вечному расчету, мгновенно нашела простое и страшное объяснение: он пришел добить меня. Пришел завершить дело своего предка. Я приготовилась. Я ждала удара как избавления. Но он… он взмахнул своим мечом, и звон стали рассек не мою плоть, а холодные оковы, что впивались в меня веками. Он освободил меня. Удивление мое тогда было так велико, что заглушило даже инстинктивную осторожность. Я, его враг, источник всех бед его мира, существо, которого должно бояться и ненавидеть… а он так просто, без слов, без условий, дарует мне свободу? И затем звучат его слова, простые и непостижимые: «Я хочу отправиться с тобой в Геминар». Значит… он нуждается во мне. Но не как в источнике силы, не как в символе или трофее. В этом взгляде, усталом и твердом одновременно, я прочла потребность в личности. В Кагуе. В том самом существе, которого все считали лишь богиней или чудовищем. Да, и по нему самому видно — он устал. Устал не от битв физических — с теми он, кажется, справляется играючи, — но устал от битв внутренних: от ненависти, от непонимания, от вечного долга спасать тех, кто, быть может, и не хочет быть спасенным. Он сказал: «Геминар». И это слово, некогда означавшее для меня бегство, теперь звучало как обещание. Это мой шанс. Шанс не вернуть власть, не отомстить, а уйти. Просто уйти. Вместе с ним. И начать… новую жизнь. Жизнь, в которой, быть может, найдется место не только вечному напряжению воли, но и покою. Пусть даже по милости его странных, человеческих обычаев, помимо меня у него будут еще две жены. Что ж, и это я приму. Это не идеально, это не та безраздельная власть, к которой я привыкла. Но это — несравненно, бесконечно лучше, чем оставаться здесь, в этой каменной пустоте, на сотни, на тысячи новых лет, с единственной compagnon — своим собственным, невыносимым прошлым». Она долго смотрела на него, и в этом взгляде был весь медленный, мучительный процесс тысячелетнего недоверия, тающего под лучами новой, незнакомой теплоты. - «Я поняла, — начала она, и слова её выходили тихо, с расстановкой, как будто каждое из них она впервые пробовала на вес и правдивость. — Я поняла, что кровь твоя — кровь Узумаки. Дух того далёкого юноши, что не побоялся быть рядом, глядит на меня из твоих глаз. Но как же имя твоё? Каким именем зовёт тебя тот мир, что ты покидаешь?» - Наруто, не отводя от неё своего ясного, открытого взгляда, ответил просто, без тени напыщенности, как говорят самое главное: — Я — Наруто. Узумаки Наруто. - «Наруто… — повторила она, и звук этого имени, странного и звучного, отозвался в ней каким-то давно забытым, слабым эхом надежды. — Что ж, Наруто. — Она сделала глубокий вдох, и грудь её поднялась под лёгкими одеждами. Это был вдох решимости, последней, отчаянной ставки на милосердие того, кто по всем законам её прежнего мира должен был быть врагом. — Я доверюсь тебе. И я верю… верю, что ты не предашь меня, как это делали все другие: и возлюбленный, и дети, и весь этот неблагодарный мир.» — Даю тебе слово, — прозвучал его ответ, твёрдый и чистый, как удар клинка о камень. И прежде чем она успела что-либо возразить или усомниться, он обнял её. Это не было объятие страсти или захвата; это было объятие защиты, принятия, братского союза. Его руки, сильные и тёплые от живой, бьющейся через край энергии, сомкнулись вокруг её хрупких, вечно холодных плеч. И Кагуя, мать всей чакры, существо, перед которым трепетали миры, на миг замерла, поражённая простотой и невероятностью этого жеста. В её теле, за тысячи лет не знавшем ничего, кроме оков и одиночества, пробежала странная, щемящая дрожь — не страха, а снятия невероятного напряжения. После, когда он отпустил её, в воздухе между ними ещё витало тепло этого краткого касания. Кагуя медленно подняла руку. Пространство перед ними затрепетало, заструилось, и в самой ткани реальности возникла зыбкая, мерцающая дверь — портал в мир Геминар. Сияние его было мягким, не таким, как слепящий свет её былых могущественных техник, а каким-то домашним, обещающим. Она протянула к Наруто свою бледную, изящную руку, но в последний миг остановилась, и в её бездонных глазах вспыхнула последняя тень старого, въевшегося в душу вопроса. — Ты… ты жалеть не будешь? — выговорила она с трудом. — О мире, что оставляешь? О долге, что, быть может, на тебе остался? - Наруто посмотрел туда, в глубь портала, где уже угадывались иные очертания, иные краски, и взгляд его стал отрешённым и спокойным: — В том мире, мире шиноби, — сказал он, и в голосе его не было горечи, лишь констатация давно принятой истины, — у меня не осталось никого и ничего, ради чего стоило бы жить. Я выполнил всё, что мог. Я отдал ему всё, что имел. Но в Геминаре… — и здесь тон его изменился, наполнился живой, согревающей силой, — в Геминаре есть те, ради кого стоит жить. И, если потребуется, умереть. Там есть мир, который я помог спасти, и люди, которые смотрят на меня не как на оружие или символ, а просто как на Наруто. И теперь там будешь ты. Он не стал ждать больше. Твёрдо и уверенно он взял протянутую руку Кагуи. Ладонь её была прохладной, но уже не ледяной. И шагнул вперёд, увлекая её за собой. Они переступили порог вместе. Мерцающая завеса света сомкнулась за их спинами, и безвоздушная, каменная пустота лунной тюрьмы осталась позади — навсегда. А впереди их ждал новый мир, новый день и новая, ещё не написанная история, в которой бывшая богиня и последний из её древнего рода шли рука об руку, оставив позади тяжесть тысячелетий и приняв на себя лёгкое и страшное бремя совместной жизни. А тем временем, в ином мире, где жизнь текла по своим, не менее сложным и запутанным законам, совершились события, венчающие долгие перипетии судеб. С тех самых пор, как могущественный и жестокий клан Клюгель был окончательно и бесповоротно ликвидирован, а Лунное королевство, стенавшее под гнетом диктатуры, вздохнуло воздухом трудной, но желанной свободы, минуло уже несколько месяцев — срок, достаточный для того, чтобы раны начали затягиваться, а сердца, отягощенные памятью о борьбе, обратились к мыслям о будущем счастье. Фина, чья душа сочетало в себе и силу воина, и мягкость правительницы, и Тацуя, её верный защитник и спутник, чья преданность прошла через огонь многих испытаний, успешно завершили свое учение на далекой Земле. И теперь, исполнив долг знания, они возвратились на Луну, в свои исконные владения, для свершения события, важного не только для них лично, но и для всего возрождающегося королевства, жаждавшего видеть в этом союзе залог стабильности и продолжения жизни. Наступил тот самый, долгожданный день, когда Фина и Тацуя должны были предстать перед лицом своих подданных и небес, чтобы соединить свои судьбы в браке. Свадебное торжество было устроено с подобающим размахом и символическим смыслом на громадном корабле пришельцев — том самом, что некогда служил символом чуждой власти, а ныне был превращен в место примирения и праздника. Его просторные палубы и ангары, преображенные усилиями многих рук, позволили вместить всех желающих, от знатных сановников до простых горожан и крестьян, кто жаждал стать свидетелем этого исторического события, видя в нем не просто личное счастье двух людей, но и новый рассвет для всего своего мира. Среди суеты приготовлений, наполненной ароматами цветов и приглушенным гулом сотен голосов, особенно заметна была фигура Такэси Такано. Этот человек, известный своим неутомимым стремлением запечатлеть ход истории, взял на себя роль главного оператора, дабы сохранить для потомков каждый миг этого важнейшего дня. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас выражало озабоченность мастера, ответственного за безупречность труда. Он стоял у пульта, увешанного мониторами, каждый из которых показывал вид с разных камер, расставленных по всему кораблю. — Эй, Мидзуоки! — обратился он к своему ассистенту, не отрывая взгляда от одного из экранов, где изображение замерло и рассыпалось на квадратики. Голос его звучал напряженно, но без раздражения — лишь с профессиональной досадой. — Камера номер шесть отказала. Сделай что-нибудь, проверь соединение или замени. — Да, мастер, — тотчас же отозвался ассистент, его пальцы уже забегали по клавишам запасного терминала. Такэси на мгновение поднял голову, обводя взглядом троих своих юных помощников, мальчиков с серьезными, исполненными ответственности лицами, которые ловили каждое его слово. — Всё в порядке, ребята? Готовы? — спросил он, и в его тоне прозвучала не только проверка, но и ободрение. — Да, мастер! — хором, с почти воинской выправкой, ответили три голоса, и в их глазах горел тот самый огонь, который зажигается в человеке, причастном к великому делу. И в этой небольшой, деловой сценке, среди блеска нарядов и общего ликования, также проявлялась своя, особая правда жизни: вечное противостояние человеческой воли и капризной техники, важность каждодневного, незаметного труда и цепь ответственности, связывающая мастера и его учеников в едином стремлении сохранить для будущего сияние настоящего мгновения. А в это самое время, на возвышенной трибуне, предназначенной для королевской семьи и почётных гостей, происходила своя, не менее напряжённая и полная внутреннего смысла борьба. Лионес Тео Эртлайт, монарх, чьё лицо обычно отражало спокойную и непроницаемую мудрость властителя, сейчас был весь во внимании, склонившись над деревянной доской с резными фигурками. Прямо напротив него сидел Тихару Асагири, его друг и одновременно грозный соперник в древней игре сёги, лицо которого выражало сосредоточенное, почти хищное ожидание. Тихару сделал ход. Не резкий, не бросающийся в глаза стороннему наблюдателю, но для понимающего взгляда — ход тонкий, глубокий и неотвратимый, как хорошо рассчитанная стратегия. Лёгкий, едва слышный щелчок фигурки о дерево прозвучал для Лионеса подобно выстрелу. Его брови сдвинулись, взгляд, бегавший по полю, замер, и всё его существо выразило внезапное и глубокое напряжение. Мудрое лицо короля на миг утратило своё обычное равновесие, обнажив под маской правителя простого человека, попавшего в западню. — Стоп! Подожди, Тихару, — произнёс Лионес, поднимая руку в умиротворяющем жесте. В голосе его звучала не просьба монарха, а почти что мольба игрока, осознавшего свою оплошность. — Чёрт возьми, Лионес, — отозвался Тихару, и в его тоне смешались терпеливое раздражение и твёрдая непреклонность. — Это уже второй раз. Ведь сейчас мой ход. Сколько можно повторять одно и то же? Правила едины для всех — и для королей, и для простых людей. — Пощади меня, — снова, уже тише, почти шёпотом, попросил Лионес, и в этой просьбе, вырвавшейся помимо его воли, был весь комизм и вся серьёзность ситуации: могущественный правитель, отчаянно просящий пощады у своего друга за игровым столом, где власть и титулы теряли всякий смысл перед неумолимой логикой фигур. Неподалёку от них, словно составляя отдельную, более спокойную группу в этой живой картине, стояли Нацуки и Маи. Они, погружённые в свой тихий, отдельный разговор, казалось, лишь наполовину присутствовали на шумном празднике. Их лица, обращённые друг к другу, выражали ту глубокую, интимную сосредоточенность, которая возникает между близкими людьми, обсуждающими что-то своё, важное только для них двоих. Их мимика, жесты, лёгкие улыбки — всё это было частью отдельной, маленькой вселенной, существующей внутри всеобщего ликования. И вот, как раз в тот момент, когда напряжение за игровым столом достигло своей кульминации, а приватный разговор Нацуки и Маи тек своим мирным руслом, по всему просторному залу, усиленное мощными динамиками, разнеслось официальное, торжественное объявление: — Дамы и господа! Извиняемся за долгое ожидание, — прозвучал ясный, поставленный голос, заставивший смолкнуть и гуляк, и игроков, и влюблённых. И вслед за этой короткой формулой вежливости, прозвучали слова, которые все собравшиеся ждали с замиранием сердца: — А теперь просим всех приветствовать… жениха и невесту! Мгновение тишины, повисшее после этих слов, было наполнено почти осязаемым ожиданием. И в этой новой, наступающей тишине, сплетались воедино и досада проигрывающего короля, и удовлетворение победившего друга, и прерванная на полуслове интимная беседа, и трепет тысяч сердец, готовых взорваться аплодисментами, — вся сложная, многоголосая симфония человеческих чувств в ожидании главного аккорда. Сефирия Фам Эртлайт, женщина, чья жизнь была чудесным образом возвращена ей из небытия благодаря вмешательству иноземного шиноби Наруто, тихо подошла к своему супругу, Лионесу. Она стояла рядом, ощущая тепло его руки, и в душе её, подобно тихому, неумолимому ключу, билась сложная и глубокая мысль. Мысль о том, что она дышит, видит, чувствует — уже не как призрак или воспоминание, а как живой человек, и всё это — дар того самого странного, непонятного юноши из другого мира. Он, этот Наруто, прибыл словно буря, нарушив все привычные порядки, но в хаосе, им принесённом, сумел выстроить новое, хрупкое равновесие и помог достичь того мира, о котором она в самые тёмные времена лишь осмеливалась мечтать. «Я не знаю, кто вы и где вы теперь, — думала она, обращаясь мысленно к отсутствующему спасителю, — но я благодарю вас. Благодарю не только за возвращенную жизнь, но и за этот мир, который вы помогли нам обрести. И за то, что подарили мне возможность увидеть это…» В этот момент над праздничным кораблём, разрезая густой гул голосов, пронеслась серебристая трель солдатских труб, возвестившая о начале главной церемонии. И как волна, поднятая единым порывом, по трибунам прокатилось мощное, раскатистое ликование. Небо над ними, ещё мгновение назад спокойное, внезапно расцветилось огненными цветами — один за другим, с тяжёлыми, смачными хлопками, взвились и рассыпались бриллиантовыми россыпями праздничные фейерверки, озаряя тысячи взволнованных лиц багровым, синим и золотым светом. И под этот свет и грохот аплодисментов, держась за руки — крепко, как держатся за единственную опору в решительный миг, — на центральную арену вышли жених и невеста. Фина и Тацуя. Их шаги были уверенны, но в сплетённых пальцах чувствовалось лёгкое, счастливое дрожание. Они поднялись на специально возведённую в самом центре платформу, и этот небольшой подъём казался символом восхождения к новой, совместной высоте. Вилла, глядя на дочь, вступающую в брак, и Сефирия с Лионесом, видящие в этом союзе исполнение самых заветных надежд, не смогли сдержать слёз. Слёз не горя, а той глубокой, щемящей радости, которая возникает на стыке счастья и грусти по уходящему прошлому. И тут Тихару, всегда чуткий к настроению друзей, молча положил свои тёплые, твёрдые руки им на плечи — не словами, а этим простым жестом разделяя с ними бремя и восторг этого мгновения. — Наконец-то мы здесь, — произнёс Тацуя, обводя взглядом море сияющих лиц, и голос его, обычно сдержанный, звучал непривычно мягко и торжественно. — Да, верно, — чуть слышно отозвалась Фина, и по её щеке скатилась одинокая, бриллиантовая слеза. — Что с тобой? — мгновенно наклонился к ней Тацуя, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, та самая, которая всегда делала его не просто телохранителем, но самым близким человеком. — Я просто… счастлива, — выдохнула она, сияя сквозь слёзы. — Мечта мамы… наладить отношения с Землёй… она исполнилась. И у нас теперь столько новых друзей. Со всех миров. — Конечно, — кивнул Тацуя, и в его взгляде появилась понимающая улыбка. — В дальнейшем тебе предстоит быть очень занятой. Космическая дипломатия — дело нелёгкое. — Рассчитываю на твою поддержку, Тацуя, — сказала Фина, и в её глазах, полных доверия и любви, не было и тени сомнения. И тогда Тацуя, словно желая запечатлеть эту серьёзность в чём-то более лёгком, более своём, неожиданно, с игривой нежностью ущипнул её за кончик носа. Жест был настолько неожиданным и детским, что Фина на мгновение застыла от удивления, а затем рассмеялась. — Я буду поддерживать тебя, — сказал он, глядя прямо в её широко раскрытые глаза, — всю свою жизнь, Фина. Это моё обещание. Не как солдата, а как твоего мужа. И тогда Фина, подхватив эту внезапную, интимную игру, ответила ему тем же, также легонько ущипнув его за нос. Этот миг, столь неожиданный и человечный среди всей торжественной pomпы, вызвал среди зрителей добродушный, тёплый смех. Мол, смотрите, жених и невеста, вместо того чтобы стоять в благоговейной позе, щиплют друг друга за носы! Причина этого странного, милого действия была неизвестна толпе и понятна лишь им двоим, хранившим в нём какую-то свою, личную шутку или обещание. Но этот смех, эта минутная шалость лишь оттенили последовавшее за ними действие. Обменявшись этим безмолвным, смеющимся взглядом, полным абсолютного понимания, Фина и Тацуя забыли о зрителях, о фейерверках, о всём мире. Они медленно приблизили лица друг к другу и поцеловались — долго, нежно и серьёзно, как и подобает жениху и невесте в тот миг, когда две отдельные жизни, со всеми их шутками, слезами и обещаниями, навсегда сливаются в одну. Геминар. Королевство Гавония. В административном районе, среди строгих зданий из полированного камня и стекла, где воздух был всегда наполнен тихим, деловым гулом, вдруг случилось нечто, нарушившее привычный ход вещей. Пространство само, казалось, вздрогнуло, сгустилось и разверзлось, образовав зияющий, мерцающий неземным светом портал. И из этой трещины между мирами, ступая твёрдо и без колебаний, как люди, нашедшие, наконец, свой путь, вышли двое: Наруто и Кагуя. Сам воздух вокруг них, ещё мгновение назад неподвижный, заколебался, пронизанный иными, чуждыми этому месту вибрациями. И в тот же самый миг, в королевском дворце, расположенном неподалёку, Курама, Девятихвостый, чудовищный дух, привыкший к векам одинокого сна или яростного бодрствования, но ныне нашедший здесь странный покой, резко пробудился. Не было громкого рёва, лишь внезапное, глубокое движение в самой его сущности, подобное тому, как огромное, спящее в глубинах озеро вдруг ощущает падение далёкого камня. Его огромные, огненные глаза раскрылись в темноте покоев, и в них вспыхнуло не ярость, а острая, безошибочная узнаваемость. В нескольких шагах от его логова, в светлой, высокой комнате, за большим дубовым столом, уставленном картами, свитками и чашками с остывшим чаем, сидели три женщины. Флора Нанадан, королева Гавонии, чьё лицо, ещё не утратившее следы былой красоты, теперь было изборождено морщинами забот и мудрости; её дочь, Мария Нанадан, юная и пытливая, чей взгляд всегда жадно впитывал мир; и её верная помощница, Юкинэ, чья преданность была тихой и несокрушимой, как скала. Они были погружены в обсуждение государственных дел, но внезапное, безмолвное напряжение, исшедшее от спящего гиганта, заставило их разом замолчать и обернуться. — Курама-сама, — первой нарушила тишину Юкинэ, её голос прозвучал почтительно и с лёгкой тревогой. — Вы что-то почувствовали? — Да, — прозвучал ответ, голос Курамы был низким, гулким, как отдалённый раскат грома, и в нём не было привычной сварливости, лишь сосредоточенное внимание. — Он вернулся. — Вернулся? — переспросила Флора, отложив в сторону перо. Её взгляд, острый и проницательный, стал ещё напряжённее. — Кто вернулся? - Курама медленно поднял свою огромную голову. Пламя его шерсти колыхнулось, отбрасывая на стены трепещущие тени: — Тот самый, — произнёс он, и в его тоне странным образом смешались досада, глубокая привычка и что-то, отдалённо напоминающее уважение. — Самый непредсказуемый, самый упрямый и самый невыносимый шиноби во всех мирах. Он здесь. Мария, чей ум, отточенный наукой и интуицией, мгновенно сложила два и два, поняла, о ком идёт речь. Это осознание ударило в неё, как внезапный электрический разряд. Не произнеся ни слова, она, словно ошпаренная, резко вскочила с места, с лёгким стуком опрокинув свой стул, и, не обращая внимания на изумлённые взгляды матери и Юкинэ, стремительно выбежала из комнаты. Её лёгкие шаги, быстрые и порывистые, застучали по мраморным плитам коридора. Она бежала, неистово и прекрасно, высоко подбирая тяжёлый подол своего платья, чтобы он не спутывал ног. Она бежала, не замечая ни почтительных поклонов ошарашенных слуг, ни вопросительных взглядов стражников, пытавшихся понять причину этой нецарственной спешки. Все её существо, вся её воля была сосредоточена на одной, внезапно вспыхнувшей и затмившей всё остальное задаче: встретить его. Того самого, чей образ, с момента первой встречи, завоевал её сердце не силой оружия, а силой своей странной, непобедимой простоты и добра. И теперь, когда он, казалось, снова исчез в иных мирах, эта мысль была для неё мучительна, а весть о его возвращении — единственным, что имело смысл. — Что с ней? — произнесла Флора, глядя вслед убегающей дочери с выражением глубочайшего недоумения на лице. В её голосе звучала растерянность матери, не понимающей внезапного порыва взрослого ребёнка. — Ничего особенного, — отозвался Курама, и в его низком, гулком голосе прозвучала плохо скрываемая усмешка. — Просто Наруто вернулся. Вот только прибыл он не в одиночестве. — Что? — переспросила Флора, и её взгляд стал острым, проницательным, каким бывает у правителя, чей покой нарушен неожиданным известием. — Неужели он кого-то привёл с собой? — Не кого-либо, — медленно проговорил Курама, давая словам обрести нужный вес, — а с Кагуей Ооцуцуки. Сообщение это повисло в воздухе, густое и значительное. Флора замерла на мгновение, переваривая его смысл. Бледность слегка спала с её лица, уступая место сосредоточенному, почти благоговейному выражению. — С нашей… Богиней? — прошептала она. Затем, приняв решение с той же быстротой, что и её дочь, но с большим достоинством, королева поднялась. — Я обязана её поприветствовать. Проявить должное почтение. И она, забыв о возрасте и королевской чопорности, также заспешила к выходу, её платье шуршало по полу решительными складками. В комнате остались Курама и Юкинэ. Гигантский зверь повернул свою огненную голову к женщине, чьё спокойное лицо отражало привычную преданность и тихую грусть. — А ты не пойдёшь? — спросил он, и в его вопросе не было насмешки, а лишь простая констатация. — Нет, — тихо ответила Юкинэ. — Я хочу остаться здесь. С тобой. - Она помолчала, её пальцы нервно перебирали край стола. Потом она подняла на него взгляд, в котором светилась робкая, давно вынашиваемая надежда: — Скажи, Курама-сама… Кагуя… она ведь всемогущая Богиня. Сможет ли она… если захочет… даровать мне человеческий облик? Такой же, как у всех? - Курама внимательно посмотрел на неё своими пылающими глазами: — Она — прародительница всей чакры. Она способна на многое, что недоступно пониманию смертных, — ответил он, и в его тоне не было ни ободрения, ни разочарования, лишь констатация факта, оставляющая место для всяких возможностей. - И в этот момент в его сознании, как тихий, хорошо знакомый голос, прозвучала ментальная связь: - «Курама, я вернулся.» - «Да. Я почувствовал ваше появление, — мысленно отозвался Курама. — Будь готов. К вам на всех парах несутся две настоящие бестии.» - «Мария и Флора?» — мысленно уточнил Наруто, и в его «голосе» слышалось понимание и лёгкая досада. - «Особенно Мария, — мысленно подтвердил Курама, и в его сообщении сквозила неподдельная, почти отеческая забота. — Она так ждала тебя, что порой впадала в глубокую тоску. Целые дни уходили, чтобы вытащить её из этого состояния.» — Что-то не так? — спросила Кагуя, заметив, как выражение лица Наруто на миг стало сосредоточенным и чуть озабоченным. — К нам навстречу бегут королева Гавонии и её дочь, — ответил он, оборачиваясь к ней. — Девушки, которые… так же, как и ты, станут частью этой новой жизни. Моими жёнами. Кагуя слушала, её бледное лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень сложного чувства — не ревности в её простом, человеческом понимании, а скорее глубокого, врождённого стремления к первенству. — Я понимаю необходимость возрождения твоего клана, — произнесла она с царственным спокойствием. — Но я хочу быть главной. Первой. - Наруто посмотрел на неё, и в его взгляде была не просьба, а уверенность: — Ты ею и останешься, — сказал он твёрдо. — Ведь эти девушки… они почитают тебя как богиню. Твоё место — вне всякого сравнения. - И в этот самый момент, прежде чем Кагуя успела что-либо возразить, с другого конца площади раздался звонкий, срывающийся от волнения крик: — НАРУ! Наруто обернулся на звук. Вдалеке, стремительно приближаясь, он увидел знакомую фигурку в развевающемся платье, а за ней — более сдержанную, но не менее спешащую фигуру королевы. — А вот и она, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — А за ней — другая. Запыхавшись после стремительного бега через бесконечные дворцовые коридоры, Мария наконец остановилась, выпрямилась и, положив руку на высоко вздымавшуюся грудь, сделала несколько глубоких, успокаивающих вздохов. Воздух, наполненный запахом далёких садов и холодного камня, входил в её лёгкие, постепенно возвращая ясность мыслям. Потом она подняла голову, и её взгляд, сияющий от волнения и счастья, устремился прямо на Наруто. Рядом с ним стояла другая — высокая, бледная, с осанкой неземного достоинства и взглядом, в котором читалась глубина тысячелетий. Мария сразу поняла, кто это. Их Богиня, Принцесса Кагуя. — Знакомьтесь, — произнёс Наруто, и его голос, привычный и тёплый, звучал теперь как мост между мирами. — Это Кагуя Ооцуцуки. Богиня и создательница вашего мира, Геминара. - Мария, забыв на миг об усталости, совершила глубокий, почтительный реверанс, платье её мягко шуршало по каменной плитке: — Рада встрече с вами, Богиня Кагуя, — прозвучал её чистый, чуть взволнованный голос. Флора, подойдя следом с более сдержанной, но не менее торжественной скоростью, также склонила голову, и в её поклоне был весь опыт и достоинство правящей королевы. — Я также бесконечно рада этой встрече. Я — Флора Нанадан, правительница Гавонии. — Она представилась просто, без лишних титулов, понимая, что перед лицом создательницы все земные ранги теряют вес. — Я — Мария Нанадан, — поспешила добавить Мария, словно опомнившись. — Простите, что не представилась сразу. — И снова склонилась в реверансе, желая исправить оплошность. Кагуя молча смотрела на них. Её бледные, бездонные глаза скользили по лицам женщин, оценивая, изучая, взвешивая. В её душе проносилась быстрая, как вспышка молнии, мысль: «Значит, только эти двое. Только с этими двумя мне предстоит делить Асуру… то есть Наруто. Ни больше. Их лица открыты, в них нет лукавства. В глазах дочери — пыл и обожание. В глазах матери — уважение и мудрая осторожность. Это… терпимо». — Хорошо, — наконец произнесла она вслух, и её голос, холодный и мелодичный, прозвучал как высочайшее одобрение. — Я не против. Облегчённый вздох, которого они сами не заметили, вырвался у матери и дочери. Но Мария, чей пытливый ум никогда не останавливался на достигнутом, тут же, с детской непосредственностью и смелостью, которая рождается от чистого сердца, задала вопрос, давно волновавший её: — Ответьте, Богиня, а вы… вы сможете даровать Кураме-сама человеческий облик? Кагуя медленно повернула голову к ней, и в её взгляде промелькнуло лёгкое удивление. — Это возможно, — ответила она, чуть склонив голову набок. — Но зачем? Его нынешняя форма совершенна в своей силе. — Одна из наших воительниц, — вмешалась Флора, выбирая слова с дипломатической осторожностью, — питает к нему глубокие чувства. И мы… мы просто размышляли, возможно ли такое чудо. Чтобы Курама-сама обрёл человеческий облик. - Кагуя задумалась, её взгляд стал отрешённым, будто она проникала в самую суть вопроса, в саму природу чакры и форм жизни: — Прежде чем говорить о возможности, — твёрдо сказал Наруто, разрывая это короткое молчание, — нужно поговорить с самим Курамой. Не нам решать, хочет ли он меняться. Это должно быть его решением, и только его. Возвращение во дворец представляло собой торжественную и многослойную процессию, полную глубокого, почти религиозного значения. Дорогу к центральным покоям выстилали не только слуги в простых ливреях, низко склонявшие головы в почтительном молчании, но и стражники в сияющих доспехах, которые, опустив на древки острия своих копий, отдавали честь не столько королеве и принцессе, сколько двум загадочным пришельцам, шествовавшим среди них. И даже величественные, гомономные роботы — те самые «Святые рыцари», что стояли неподвижными, устрашающими статуями в нишах тронного зала, — с глубоким, металлическим гулом склонили свои массивные торсы, отдавая дань почтения Кагуе, чье присутствие пробуждало в их древних механизмах отголоски памяти о самом акте творения. Когда группа вошла в просторный зал, первыми их встретили Курама и Юкинэ. Огромный зверь, чья огненная грива колыхалась в такт дыханию, медленно, с неожиданной грацией и глубоким уважением, склонил свою могучую голову. Юкинэ же опустилась в низком, бесшумном поклоне, прижав ладони к полу, и в этой позе была не рабская покорность, а благоговение существа, стоящего перед истоком всей своей сущности. Кагуя остановилась перед ними. Её взгляд, холодный и всевидящий, перешёл с гигантской формы Девятихвостого на его преданную спутницу, а затем вернулся обратно. — Ты, — прозвучал её голос, ясный и безошибочный, обращённый к Кураме, — желаешь отринуть свою изначальную, могучую форму и облечься в облик смертного? Ради чего? - Курама поднял взгляд. В его пылающих глазах не было привычного высокомерия или гнева, лишь твёрдая, непоколебимая решимость: — Да, — ответил он, и его низкий голос, обычно гулкий, как подземный толчок, теперь звучал почти мягко. — Ради неё. И ради себя самого, чтобы понять то, что было недоступно мне в веках моего существования. Я готов рискнуть. - Кагуя медленно перевела взгляд на Юкинэ. Женщина выпрямилась, но взгляд её, полный преданности и тихого страдания, оставался опущенным: — А ты, — спросила Кагуя, — на что ты готова ради моего… внука? — В её голосе, когда она произносила это слово, прозвучала странная, почти неуловимая нотка — смесь отстранённости и внезапно вспыхнувшей связи. - Юкинэ подняла голову. В её глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул огонь абсолютной, бескомпромиссной преданности: — Я готова сражаться до последнего вздоха. Готова защищать его ценой собственной жизни. Готова на всё, лишь бы он был рядом. Лишь бы он был жив и… если возможно, счастлив. - Наступила пауза. Кагуя стояла неподвижно, и казалось, она взвешивала не только их слова, но и саму ткань их душ, проверяя прочность намерений: — Что ж, — наконец произнесла она, и её решение, казалось, уже созрело в глубине её древнего сознания. — Я поняла. - Она повернулась к Наруто, который всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая за сценой с серьёзным, понимающим выражением лица: — Наруто, — сказала Кагуя, и в её тоне теперь звучала отчётливая деловитость творца, приступающего к работе. — Мне потребуется кровавый сосуд. Свежий и сильный. Наруто встретил её взгляд и кивнул, без тени сомнения или вопроса. В его движении была полная готовность исполнить необходимую часть ритуала, каким бы странным или суровым он ни казался. — Я тебя понял, — просто ответил он, и в этих словах заключалось и согласие, и доверие к её древней мудрости, и принятие всей сложности и жертвенности того пути, на который они все вместе вступали. Он, не медля ни мгновения, сложил пальцы в знакомую, стремительную печать. Воздух перед ним сгустился, заколебался, и из клубящегося тумана чакры, смешанной с каплями его собственной крови, возникла точная, но мертвенно-бледная копия его самого — кровавый клон, стоящий неподвижно, с пустым взором, готовый стать сосудом. В тот же миг Кагуя действовала. Её длинные, серебристые волосы, казалось, ожили собственной волей, превратившись в десятки цепких, сияющих щупалец. Они молниеносно обвили огромную фигуру Курамы, не причиняя боли, но с непреложной силой. И прежде чем кто-либо успел моргнуть, она, единым плавным движением, словно вкладывая драгоценность в предназначенную для неё оправу, поместила сжатую, огненную сущность Девятихвостого внутрь заготовленного кровавого клона. Тело клона затрепетало, налилось алым, живым светом. Затем Кагуя вновь сложила руки в сложную, древнюю печать. Пространство вокруг сосуда сгустилось, завертелось вихрем золотого и багрового сияния. Раздался не громкий, но глубокий, пронизывающий всё существо звук — звук слияния, переплавки, нового рождения. И когда свет рассеялся, пред изумлёнными взорами всех собравшихся предстал уже не клон и не зверь, а мужчина. Высокий, статный, с густыми волосами цвета осенней листвы, спадающими на плечи. Лицо его было овальным, с резкими, благородными чертами, а глаза, узкие и пронзительные, горели знакомым алым огнём, но теперь в них читался уже человеческий, сложный разум. Губы его были тонки и крепко сжаты, будто храня тысячелетнее молчание, которое только предстояло нарушить. На нём были доспехи глубокого киноварного цвета, искусно спаянные, а на спине, как фамильный герб, красовалась стилизованная эмблема кицунэ — девять хвостов, сплетённых в круг. На бёдрах, справа и слева, в изящных ножнах покоились две катаны — длинная и короткая, подобно дайсё самурая древних времён. Зрелище было столь поразительным, что все присутствующие, от простых стражников до самой Флоры, замерли в немом изумлении. Даже Кагуя, создательница, слегка отклонила голову, и в её бесстрастных глазах мелькнула тень неожиданности — она, видевшая рождение и гибель миров, не предполагала, что её внук предстанет в облике столь царственном и исполненном скрытой мощи. — Заботься о ней, — произнесла Кагуя, и её слова, обращённые к новорожденному человеку, прозвучали не как приказ, а как завещание, как передача древней ответственности. - Курама — теперь уже человек — склонил голову в почтительном поклоне. Движение было новым для него, но исполненным врождённого достоинства: — Непременно, — ответил он, и голос его, всё ещё низкий и звучный, приобрёл новые, человеческие обертона. — Благодарю вас… за предоставленный шанс. - Затем Кагуя медленно обвела взглядом Флору, Марию и, наконец, снова остановилась на Наруто. Выражение её лица стало деловым и властным: — А теперь, — сказала она ясно и чётко, — поговорим о деле. О том, как нам предстоит делить Наруто. Раз он вознамерился возродить свой клан, значит, нам троим придётся ему в этом помочь. Работа предстоит общая. Флора, не в силах сдерживать бурю чувств, которые обуревали её с момента его возвращения, стремительно подошла к Наруто и, забыв о королевском этикете, прижала его к своей груди в порывистом, материнском и одновременно страстном объятии. — Ради него, — сказала она, и голос её дрожал от счастья и решимости, — я готова на всё что угодно. На любые жертвы. - Мария, стоявшая рядом, покраснела, но её юное лицо также выражало непреклонную твёрдость. Она скромно опустила глаза, но слова её прозвучали ясно: — Я… я также не останусь в стороне. Куда бы он ни пошёл, я последую за ним. И в этой сцене, среди блеска доспехов и шёпота затаённого дыхания, рождался новый, немыслимый союз, сплетённый из воли богини, преданности королевы, пылкости принцессы и неукротимой решимости самого Наруто Узумаки. Весть о возвращении Богини, подобно неумолимой волне, вызванной падением далёкой звезды, быстро разнеслась по всем пределам королевства Гавония, перешагнула его границы и устремилась дальше — в соседние державы и союзы. Она проникала в тронные залы королей, в хижины крестьян, в кабинеты учёных, наполняя умы одних трепетной надеждой, других — суеверным страхом, а третьих — жадным любопытством. Эта новость была не простым сообщением, но событием, меняющим самую основу миропорядка, и каждый воспринимал её согласно своему разумению и положению. Даже Главная церковь, этот многовековой оплот веры и догмы, не смогла остаться в стороне от столь судьбоносного известия. Её глава, Ген По Чин, человек, чья жизнь была подчинена строгим канонам и чей авторитет простирался на души миллионов верующих, почувствовал необходимость лично удостовериться в истинности слухов. Отложив все дела, он в сопровождении свиты самых доверенных кардиналов совершил путешествие в Гавонию, движимый не одним лишь религиозным долгом, но и тем глубоким, личным волнением, которое охватывает человека, стоящего на пороге встречи с самим истоком своей веры. Он жаждал встретиться с матерью и создательницей их мира, Геминара, лицом к лицу. И так как Кагуя теперь пребывала в Геминаре, что само по себе было актом величайшей милости или непостижимого промысла, перед правящими умами встал вопрос о её статусе и месте в этом новом для неё мире. После долгих и напряжённых совещаний, в которых принимали участие и королева Флора, и сам Наруто как её доверенное лицо, было принято решение, казавшееся единственно верным и символически безупречным: под управление Кагуи передавалась Святая Земля — тот самый заповедный участок, где некогда была основана и взращена Академия Святых Рыцарей, элиты воинов, защищавших мир от тьмы. Это место, осенённое легендами и овеянное славой, становилось теперь её личным доменом, прямым воплощением связи между творцом и творением. И тогда, на этой самой Святой Земле, свершилось новое, немыслимое для прежнего мира чудо, но ставшее возможным благодаря союзу двух могучих воль. Кагуя, черпая силу из самой основы мироздания, и Наруто, чья чакра била неиссякаемым, жизнеутверждающим ключом, соединили свои усилия. Они не строили заново, но, словно обращая вспять само время, восстановили всё, что было некогда утрачено, осквернено или разрушено по вине жестокой и алчной семьи Мест. Камни крепостных стен сами поднимались из руин, складываясь в прежние, величавые формы; иссохшие сады наполнялись сочной зеленью и благоуханием невиданных цветов; даже воздух, пропитанный когда-то дыханием распада, теперь стал кристально чист и свеж, как в первый день творения. Это было не просто строительство, а акт искупления и обновления, зримое доказательство того, что эпоха разрушения окончательно миновала, уступив место эре созидания под сенью возвращённой Богини. Прошел месяц. На Святой Земле, в стенах восстановленной Академии Святых Рыцарей, стоял величественный собор, отстроенный заново не только силой чакры, но и той глубокой, сосредоточенной верой, которую люди вложили в каждый его камень. Его шпили, острые и легкие, казалось, пронзали саму высь, целуя проплывающие облака, а огромные витражи, на которых искусными мастерами были запечатлены деяния святых рыцарей и, главное, величавый, безмятежный лик Кагуи, наполняли внутреннее пространство потоками преломленного, цветного света, ложившегося на пол причудливыми узорами. У главного алтаря, в ожидании, стоял он. Наруто Узумаки. На нём был не привычный оранжевый джэмпер или доспехи шиноби, а парадный мундир Святого Рыцаря, переосмысленный и дополненный в традициях Гавонии. На груди сияла эмблема королевства, а на спине, тщательно и с любовью вышитый, красовался герб клана Узумаки — работа трёх пар рук, каждая из которых вложила в стежки часть своей души. Он стоял неподвижно, спокойно, но в его синих, всегда ясных глазах горел тот самый знакомый, непоколебимый огонь, что некогда сокрушал тиранов и растоплял вечный лёд в сердцах бессмертных богинь. Сегодня, однако, он не собирался сражаться. Сегодня он приступал к иному, не менее важному сражению — он начинал строить. Строить свой клан. Свой дом, который должен был стать крепостью для многих душ. Справа от него, подобно трём белым лилиям, выстроились его невесты. В центре — Кагуя Ооцуцуки. Её серебристые волосы, заплетённые в невероятно сложную, древнюю причёску, сияли мягким светом, напоминая дорожку, проложенную по воде лунным светом. Её наряд, струящаяся юката из тончайшего шёлка и парчи, была лишена суетной пышности; её красота была в простоте и в намёке на звёздную пыль и бездонные просторы космоса, её породившие. Её белые, лишённые радужки глаза смотрели прямо на Наруто — без прежней ярости, без требований, лишь с глубоким, тихим и торжественным принятием того, что должно свершиться. Она была олицетворением самого начала и высшего согласия. Слева от неё — Флора Нанадан. Её платье было воплощением незыблемой королевской мощи Гавонии: тяжёлый бархат, горностай, золотое шитьё, изображавшее распростёртые крылья. Её осанка была безупречна, а взгляд, прямой и ясный, излучал твёрдую решимость. В её руках был не просто свадебный букет, а миниатюрный скипетр, искусно обвитый живыми цветами, — символ того, что она вступает в этот союз не только как женщина, но и как правительница, чья династия отныне переплетается с новой, зарождающейся легендой. Она была олицетворением земной власти и предначертанного будущего. Справа — Мария Нанадан. Её наряд казался самым воздушным и нежным, будто сотканным из утреннего тумана и лепестков сакуры. В отличие от матери, её взгляд не был устремлён вдаль с царственной суровостью; он целиком тонул в синих глазах Наруто, а на её губах играла та самая, сокровенная и узнаваемая улыбка, которую он любил больше всего на свете. В её образе не было величия богини или непреклонности королевы — лишь чистая, безудержная и преданная любовь. За их спинами, в переполненном до отказа соборе, в почтительном молчании замер, казалось, целый мир. На первых рядах можно было видеть Кураму в его новом, человеческом облике — статного мужчину с огненными волосами, который бережно держал за руку сияющую от безмятежного счастья Юкинэ. Рядом с ними стояли Лашара, Аура и Кенси, посланцы союзных держав. А дальше, заполняя собор до самых последних галерей, теснились короли и королевы, канцлеры и старейшины всех народов Геминара: представители людей и эльфов из Сетиреи, делегация возрождённого Лунного Королевства, высшие священники во главе с самим Ген По Чином. Они прибыли сюда не просто как почётные гости. Они явились как свидетели. Свидетели возвращения Богини, которая из грозного мифа претворилась в живую защитницу их мира. Свидетели рождения новой, могучей силы — клана Узумаки, чья кровь и дух отныне навеки сплетались с судьбой Геминара. Церемонию вёл лично Глава Церкви. Его голос, обычно уверенный и гулкий под церковными сводами, сегодня слегка дрожал от охватившего его благоговейного волнения. — ...И пред лицом богов, этого неба и всех народов Геминара, — произносил он, — вы вступаете в союз, который есть не только брак, но и величайший обет. Обет хранить этот мир так же верно и нежно, как вы обещаете хранить друг друга. Когда настал митр для произнесения клятв, Наруто повернулся к своим невестам. Он не стал обращаться к каждой по отдельности. Его взгляд обнял их всех разом, эту троицу, ставшую для него целым миром. — Я давал в жизни много обещаний, — начал он, и его голос, негромкий, отчётливо донёсся до самой дальней галереи, заставляя затаить дыхание. — Обещал стать Хокаге, обещал вернуть друга, обещал спасти миры. Сегодня я даю самое важное. Обещаю быть вашей стеной от любой бури и вашим домом, в котором всегда будет покой. Обещаю, что клан Узумаки возродится не числом, а силой наших соединённых сердец. Я беру вас в жёны. Всех. Одна за другой, с торжественной нежностью, они надели ему на палец кольца: от Марии — простое и чистое, символизирующее искренность чувств; от Флоры — с выгравированным гербом, знак союза династий; от Кагуи — кольцо из бледного, неземного металла, холодного на ощупь, как отблеск лунного света, — символ связи с вечностью. И когда Ген По Чин провозгласил их мужем и жёнами, собор не взорвался криками сразу. Сначала воцарилось благоговейное, глубокое молчание — будто мир задержал дыхание, осознав величие свершившегося. А уж затем наружу прорвалось ликование, могучее и радостное, слившееся с торжественным перезвоном всех колоколов Святой Земли и грохотом праздничных фейерверков, которые, один за другим, расцветали в небе Геминара, как яркие, многообещающие звёзды новой, наступающей эры. Наруто обнял своих жён, ощущая под своими ладонями биение трёх разных сердец, отныне готовых стучать в унисон для него и для этого мира. Миссия «Святого Рыцаря», спасителя, была завершена. Начиналась новая, не менее ответственная миссия — Главы Клана. И где-то в самой сокровенной глубине души, в том уголке, что навсегда останется принадлежать далёкой Конохе и образу рыжеволосой женщины, он мысленно, с бесконечной нежностью и гордостью, произнёс: «Видишь, мама? Клан Узумаки... будет жить. И он будет великим». Конец.