Пролог

      Я ждал этого момента слишком долго. Пять лет.       Пять лет с тех пор, как я совершил свою самую главную ошибку и предложил ей выбор: или моё отродье, или я вычеркиваю тебя из своей жизни. Она швырнула мне в лицо весь свой запас яда, оскорблений и проклятий. Как же она тогда горела. И выбрала уйти. Мне даже захотелось её придушить — только чтобы стереть эту наглость. Она отказала мне. Она выбесила меня в тот вечер. И я тоже не сдерживался в оскорблениях. Сказать мне «нет» в лицо… этого я бы не простил никому, кроме неё.       Я мог бы взять её силой.       Но не стал.       Потому что в тот момент в глубине души я уважал её. Честно. Потому что, будь она одной из тех, кто соглашается сразу — я бы потерял к ней интерес. Её гордость и самоуважение, пожалуй, самая прекрасная черта.       Но, как видишь, дорогая… ты всё равно вернулась ко мне. Теперь я усвоил свою ошибку, ты уже не выбирала и принадлежишь мне. Не по доброй воле, а по праву, которое я взял сам.       Я нашёл идеальный способ. Всего-то пара золотых в правильные руки, пара ножей в тёмном переулке и правильная задержка в появлении. Я ведь благороден, позволил ей истекать кровью ровно столько, чтобы спасти в последний момент, когда её глаза уже закроются и дыхание вот-вот остановится. И да, я ей об этом никогда не скажу. Пусть думает, что это случайность.       И вот она лежит на моей постели. Не в своей постели, не в своём мире.       В моём.       И она выглядит восхитительно. Разбитая, голодная, бледная до призрачности, как идеальный кусок мрамора, из которого я наконец-то вырежу свою скульптуру. Идеальную.       Я сижу в кресле и жду, когда она проснётся. Потому что хочу увидеть её взгляд в новой жизни. Хочу увидеть её голод и быть первым, кто её покормит. Я знаю, что она меня будет ненавидеть. И мне это нравится. Ненависть дольше держится, чем любовь. Любовь слабеет, ржавеет, трескается, а ненависть врастает под кожу, становится частью существа. И теперь она будет носить её в себе, вместе с голодом, который я подарил.       Она зашевелилась под простынями, и я едва удержался, чтобы не усмехнуться шире. Мой упрямый звереныш наконец-то просыпается.       Она открывает глаза. И этот момент я люблю особенно: когда до неё доходит, что она в моей постели. На моей территории. Что весь воздух в комнате принадлежит мне.       Я вижу в её глазах миг осознания — это не её потолок. Не её стены. Не её жизнь. О, это великолепно.       — Уже проснулась, дорогая? — лениво бросаю, глотая её выражение лица, как самое изысканное вино, не пытаясь скрыть довольную ухмылку.       И вот оно. Это мгновенное отвращение во взгляде. Чистое, яркое, прекрасное. Почти физическое. Как удар по щеке — только сладкий. Она хочет выцарапать мне глаза? Замечательно. Пусть хочет. Тряпичные куклы мне надоели, и я долго ждал, когда получу эту игрушку с когтями. А теперь ещё и с клыками. Пускай ненавидит. Ненависть держит её живой, оставляет в ней то, что мне особо нравится.       Комната, в которой она сидит — это демонстрация власти. Густые винные обои, золото, чёрное дерево, камин с живым огнём. Каждая деталь говорит: «Здесь хозяин я». Она садится, простыни сползают с плеч. Её взгляд мечется, выхватывая из комнаты детали, как будто она ищет подтверждение, что всё это сон. Нет, не сон. Никогда больше не будет сна без меня.       Я поднимаюсь с кресла, подхожу к кровати с бутылкой и бокалом в руке, давая ей насладиться каждым моим движением. Я не спешу. Она — моя. Моя собственность. Мой трофей. Моё строптивое, рычащее животное, которое теперь сидит на золотой цепи.       Я вижу, как она ловит запах. Как ненавидит себя за то, что сглатывает. Боги, какое же это наслаждение — наблюдать, как проявляется её гордость.       — Что. Ты. Со мной. Сделал? — в её голосе лёд.       — О, ничего особенного, — говорю ровно настолько медленно, чтобы каждый слог был как царапина по нервам. И я знаю, что мы только начали эту нашу игру, по которой я особенно скучал. — Всего лишь спас тебе жизнь. Можешь поблагодарить меня.       Она срывается:       — Поблагодарить?!       О, как же я люблю этот тон — в нём столько яда, что я мог бы отравить им целую армию или даже город.       Я наполняю бокал. Красная, тягучая струйка льётся, и я вижу, как она сглатывает. И ненавидит себя за это. Я хочу, чтобы она видела, что я это замечаю. Хочу, чтобы каждый раз, когда её горло перехватывает жажда, она помнила — это я сделал её такой. И это я буду тем, кто позволит эту жажду утолить.       Больше никакой самостоятельности, дорогая.       Она не берёт. Но смотрит. И жажда в ней растёт.       — Посмотри на себя, — мягко, почти мурлычу. — Моё прекрасное, голодное создание.       Она тянется рукой к лицу, нащупывает клыки — мой подарок, который она уже не кинет мне в лицо со словом «нет». И замирает, когда взгляд падает на запястье — там мои следы. Мои метки. Печать. Подпись владельца. Отныне ты — мой питомец, даже если будешь кусаться и шипеть. А я знаю, что ты будешь кусаться и шипеть. Я этого жду.       Я подаю бокал. Не просто с кровью — с властью. Моей властью над ней.       — Теперь ты моя. Навечно, — говорю сладко, мягко, так, чтобы в каждом звуке скользнула петля, и улыбаюсь так, как улыбаются только те, кто уже выиграл.       И я вижу, как в её глазах смешиваются два самых прекрасных для меня чувства: ненависть и желание. Она хочет пить. И хочет убить меня. Чудесно. Пусть пытается. Потому что ненависть — это тоже привязанность. И я научу её быть моей до конца, даже если она сожрёт саму себя изнутри.       Она не двинулась. Пальцы дрожали от злости, отвращения… и, конечно, голода. Я знаю, что зверь в её животе точит когти о рёбра, воет и просит накормить его. И он тянется ко мне. Я прожил с этим чувством двести лет. Она думает, что может меня переплюнуть? Не быть такой, каким был я и не поддаваться?       Я не торопился, наслаждался каждым мигом. Медленно, как истинный властелин. Никакой спешки, пусть ощущает, как пропадает контроль. Питомец. Вот кем ты теперь стала. И как бы ты ни хотела, ты не можешь поцарапать хозяина. Ни сейчас, ни когда-либо.       Но может быть, когда-нибудь, я дам ей это сделать. Мы ведь не хотим прожить вечность в скуке.       Я ждал. Я мог бы шевельнуть пальцем и она бы упала на колени. Но мне нравилось смотреть. Моя работа, моё творение и уже не девочка, а новорождённый хищник, который ещё не хочет признавать, что без меня он ничто.       И пускай. Именно это мне и нравилось.       — Не твоя, — выдохнула она с таким упорством, что я даже улыбнулся. Ах, глупая гордость. Сколько времени она ещё сможет её держать в себе? — Ни за что!       Она метнула бокал в сторону, и он взмыл в воздухе. Я проводил его взглядом, как бы лениво, хотя внутри всё дрожало от восхищения этой вспышки. Я мог бы разозлиться на неё, но… давно такого не было. Я скучал. Правда.       Красная лужа растеклась по деревянным доскам, заполняя щели и я знаю, что этот запах сейчас сводит её с ума.       — Как драматично, — усмехнулся я, наблюдая, как она тяжело дышит. — Как по учебнику.       Её голод в глазах усилился. Удивительно, как её сопротивление только подливает масла в огонь. Это не просто голод — это зверь внутри, и он сейчас наказывает её. Не я, в этом меня не обвинить. Это её новая сущность.       Она вскочила, но ноги предательски заплелись. Всё ещё упрямится. Её одежда — черные штаны и серебристая рубашка, рваная, в крови, со следами вчерашней драмы, которая положила конец её жизни.       Каждый её шаг — несогласие. Каждый вздох — вызов. Каждый взгляд — обещание битвы. Но тело её предаёт. Пальцы сжимаются. Я знаю, что у неё сейчас ноют зубы, что они жаждут чьей-то плоти.       Я приближаюсь. Каждый мой шаг режет пространство, разрушает её границы. Мне нравится вторгаться в её пространство. Подхожу вплотную и смотрю ей в глаза. Во мне нет злости, только усмешка, полная яда и удовольствия.       — У тебя дрожат губы, — говорю, наслаждаясь звуком своих слов, склоняю голову набок, наблюдая за любимой статуэткой. — И зрачки, как у загнанного зверька.       — Иди к дьяволу! Ты больной!       — А ты голодная, — мурлычу, наклоняясь ближе, моя улыбка становится мягче, почти нежной. — И это тебе идёт.       Как же она ненавидит это признание и как же оно верно. Я создал её такой. Я вдохнул в неё этот огонь, этот зуд под кожей. Она моё творение. Её тело уже не принадлежит ей. Оно ждёт, жаждет, готово поклониться. Оно моё. И я доволен. Очень доволен.       Я — создатель, стою рядом и любуюсь своим шедевром.       Она сорвалась с места и рванула прочь, как будто выход из этой комнаты мог стереть всё, что произошло. Словно до двери, до свободы, которую она так любит — один шаг, и стоит только сделать его — никакой боли, никакой моей власти, никакой клетки. Дверь распахнулась, и, конечно же, не была заперта. Зачем запирать, когда настоящая клетка не из дерева и металла, а из кожи и крови? Она уже на поводке, мой маленький несвободный звереныш, и это факт, который она ещё упорно не желала принять.       Я следовал за ней по коридорам, неторопливо, как охотник, который знает, что жертва упрётся, истечёт, но не уйдёт. Потому что она моя. Ей не скрыться, не убежать. Я уже внутри неё.       Мои шаги были мерные, ленивые, но каждое эхо в коридоре било ей по нервам. Слышу, как босые ступни шлёпают по ковру, потом по паркету. Слышу, как она задевает мебель, цепляется пальцами за стены, вдыхает слишком резко, словно не может насытиться воздухом. О, я знаю, чем она хочет насытиться на самом деле.       Её бег — смешная попытка убежать от себя самой, от той темноты, что поселилась внутри. Её бег — это не бег к свободе. Это бег к собственному падению, к осознанию, что вся её воля, которую она сейчас проявляет лишь иллюзия.       Ты ведь любишь иллюзии, дорогая, правда?       Наслаждайся ей, прежде чем я снова замкну кольцо.       Она врезалась в слугу, в того, чей запах жизни сейчас начнёт разрывать её на части. Ах, эта горькая ирония. Жизнь пахнет для неё как яд и спасение одновременно. Он отшатывается, но даже не пытается остановить. Правильно. Он видит во мне хозяина, а в ней — то, чем она в итоге станет. Моей правой рукой, моей спутницей.       Потому что я знаю, что даже, когда она смирится с этой новой реальностью, она найдёт способ не надоесть мне. Она такой же игрок, как и я.       Она цеплялась за перила, хваталась за воздух, но воздух был пропитан мной. Моей сущностью. Моим запахом. Мой знак. Мой вкус. Она пыталась отряхнуться, но я был повсюду. В каждом её вдохе, в каждом её шаге. Моя метка на ней, как дыхание, вездесущее и неотвратимое.       Запах её паники… мм, как новый аромат, который идеально ложится на кожу моего творения. Ведь она — моё творение. Моё. Ни один смертный, ни один бог не смог бы сотворить что-то столь же прекрасное: хрупкость, перемешанная с голодом, страх, перемешанный с жаждой.       Она выскакивает в ночь, а я даю ей фору. Пусть подышит свободой, прежде чем понять, что эта свобода — моя подачка. За дверью была прохлада ночи, холодные камни под её босыми ногами. Она мчалась по темному переулку, словно пытаясь скинуть с себя оковы. Но оковы были не снаружи — они были в ней самой, в её теле, которое перестало слушаться.       Вдалеке мерцал фонарь, под ним стоял юноша, сладкий и полный жизни. Всё то, что зверь в ней жаждет уничтожить и поглотить. Зверь, что уже живёт внутри, что не отступит. Тот, что вёл её туда, хотя она этого и не осознавала. И в тот момент я знал — она не сбежит. Она спряталась между домов.       Ах, как сладок этот момент, когда охотник становится мессией и палачом одновременно. Потому что я не дам ей напасть на него. Она выпьет из моих рук, не сама.       Фонарь выхватывает из тьмы молодого стражника. Он не смотрит на неё, не видит. Стоит на краю жизни. Я выхожу из тени. Вежливый, слегка обеспокоенный:       — Вы не видели здесь девушку с чёрными волосами? Мы… поругались.       — Нет. Не видел, — отвечает юноша. — Не гуляли бы вы в такое время.       — Я и не гулял. Она просто разозлившись выбежала из дома. Ну знаете… эти женщины.       Он верит. Уходит. Оставляет её мне.       Шаги моих сапог раздавались по гравию раздражающе чётко для её слуха, который сейчас обострился. Моя тень растянулась рядом с ней. Я приблизился к месту, где она пряталась, и улыбнулся. Потому что вижу… да, именно то, что люблю: ярость, страх и этот блеск — блеск того, кто уже не живой. Моё творение начинает узнавать себя.       — Надо же, — проговорил я, чувствуя удовольствие от каждой вспышки ярости в её алых глазах, обращённой ко мне. Мой цвет, что я подарил ей. — Ты правда думала, что сможешь убежать от самой себя? Как мило.       Я беру её за подбородок, пальцы впиваются в кожу, холодно и крепко, заставляя смотреть мне в глаза. Она не отводит взгляд. Она не может. И там была вся её ненависть, вся её борьба. И я наслаждался этим моментом превосходства, ощущая, как она дрожит, хотя и пытается сопротивляться.       — Скажи, каково это? Быть ничем. Быть нуждающейся во мне, — приговаривал я с насмешкой. — Ты ведь так гордилась своей волей и свободой. Помнишь? Ты дёргалась, боролась, сыпала в мою сторону проклятья и называла меня ничтожеством.       Она пыталась отвернуться, но хватка не ослабевала. Она дышит быстро, слишком быстро. В груди у неё — голод, который я ей подарил, и который теперь точит её изнутри. В её глазах первозданная ярость, и я отвечал ей ласковым шёпотом:       — Ты можешь смотреть на меня так сколько угодно, мой зверёныш. Но факт остаётся фактом: теперь ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь мне. И ты ни черта не можешь с этим поделать.       Она пыталась оттолкнуть меня, но руки дрожали — это забавно и мило. Я скучал по этому сопротивлению. Остальные тут же преклонялись и просили добавки.       — О, нет-нет-нет, — улыбнулся я, — Ты можешь сопротивляться, можешь кричать, можешь даже… попробовать кусаться. Но в конце концов ты моя. И ты к этому привыкнешь. И ты научишься просить красиво.       Я отпустил её лицо и протянул бутылку с кровью. В её глазах играют сомнения, страх и желание.       — Пей, — сказал я с холодной усмешкой.       Она молчала. Её воля шаталась, но она не принимала. Не хочет. Упрямая. Мой шедевр.       — Ну что ж. Значит, ты хочешь, чтобы я сделал это сам.       — Не прикасайся ко мне!       — Ха, — усмехнулся я, — а кто ты, чтобы мне приказывать?       И, конечно, я прикасаюсь. Прижимаю к стене. И наслаждаюсь её запахом, который со временем в итоге перемешается с моим, и она будет пахнуть мной.       — Запомни, милая, — прошептал я, — ты больше не существуешь отдельно. Ты — моя работа, моя кровь, моё создание.       И вливаю кровь в её рот. Она сначала давится гордостью, потом пьёт. Жадно, как жаждущий в пустыне пьёт воду. Кровь течёт по её подбородку, к шее, а зверь внутри неё воет от восторга. И я думаю, что мог бы запечатлеть этот момент в мраморе. Слишком красиво. Слишком моё.       — Ненавижу тебя, — прошипела она, вытирая губы рукавом.       — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, дорогая. Это ничего не изменит. Ты — моя. Сейчас и навсегда.       Потому что я всегда получаю то, что я хочу. И в тот вечер, в тот проклятый вечер, когда она сыпала оскорблениями в мою сторону, я понял: рано или поздно она окажется рядом со мной, в моей власти.       — Если ты думаешь, что теперь счастлив, я заставлю тебя пожалеть об этом дне, — прорычала она, прожигая меня взглядом. Я бы даже назвал это ласковым взглядом.       — О, милая, — усмехнулся я. — Угрозы от тебя — милейшее развлечение. Но нет, я не собираюсь сожалеть об этом дне.       Потому что я не люблю. Я одержим. И если в ней осталась хоть искра чувств, то они превратятся в такой же огонь одержимости.       Моя ладонь ложится на её грудь, там, где сердце бьётся слишком быстро.       — Ты можешь бежать хоть на край света… но всегда будешь находить меня здесь.       И мы оба знаем, что это правда.