1. Дом на холме

Агнесс О’Шей всегда считала своей самой главной отличительной чертой, позволяющей выделяться из толпы таких же рыжеватых курносых девчонок, храбрость. С детства не существовало вещей, которые бы могли заставить её визжать, как это делали её одноклассницы при виде больших кузнечиков или дурацких масок, которые напяливали на себя мальчишки в Хеллоуин, резко выпрыгивая из-за угла дома. Этой способностью она гордилась. Отец всегда говорил ей, что не зря они с матерью ждали мальчика — родилась Агнесс со смелостью совсем не девчачьей, по его словам. Страх появился тогда, когда отец — самый храбрый человек из всех живущих, по мнению Агнесс — ушёл воевать с напавшей на бритов Германией. Агнесс помнила, как кричала мама, называла отца предателем, лезущим не в своё дело. Как плакала младшая сестра, хватаясь за пахнущие машинным маслом папины штанины, прося никуда не уходить. Как громко лаял их пёс Пэдди, не выносящий громких звуков и криков. Великая Война застала родителей совсем детьми, но оба прекрасно помнили, что это месиво из крови и выплюнутых после газовых атак лёгких представляло собой на самом деле, в отрыве от пропагандистских листовок и громких званий героев со страниц газет, заработанных посмертно. Мама ненавидела любые её упоминания. Агнесс всегда казалось, что и отец тоже. Однако всё было гораздо сложнее. Потому что её отец был самым храбрым человеком на земле. И он не мог оставаться в стороне, когда страну, в которой жили его предки, разрывало на куски от сбрасываемых врагам бомб. — Присмотришь за ними, малыш? — он тихонько похлопал по покосившейся скамье, призывая сесть рядом. Хмурая, с некрасиво оттопыренной и отчаянно дрожащей губой Агнесс плюхнулась рядом, всем своим видом источая глубокую обиду и непонимание. Отец устало вздохнул и снова посмотрел на огромный пухлый шар луны, своим светом разгоняющий все окрестные звёзды. — Не могу я иначе, понимаешь? Нельзя выбирать нейтралитет, — кто ещё слово-то это придумал, Господи помилуй его душу, — когда по ту сторону баррикад библейское зло. Нельзя оставаться в стороне, понимаешь, малыш?.. Агнесс понимала. Про библейское зло им рассказывали и в школе, на нескольких уроках сразу, и на проповедях в церкви, практически каждое воскресенье (у их деревенского викария список тем был не богаче, чем запасы церковной мыши). — Ты будешь как Спаситель? Бороться с сатаной? — дрожащая губа и стремительно увлажняющиеся глаза мешали говорить, но Агнесс была непоколебима с ними справиться. — Ну… В каком-то роде, — отец задумчиво почесал свою короткую бородку, а потом весело хмыкнул. — Знаешь, я бы предпочёл уметь превращать воду в вино, но и так тоже неплохо. Отец ушёл добровольцем на фронт, лишь фыркнув на метнувшую в него тарелку мать и на бросаемые ему в спину угрозы лучшего друга отца, констебля Ордисса. А Агнесс поняла, что такое страх. Потому что бояться, что затянутая в прохудившуюся и прогрызенную молью куртку спина отца — это последнее её о нём воспоминание, оказалось гораздо проще, чем кузнечиков и дурацких бумажных рожиц мальчишек. Но страх — это то, чего нельзя было пускать в свою жизнь, потому что страх отравлял. Агнесс видела, какой злой и вечно раздражённой стала мать с уходом отца. Страх отравлял её, поглощал и заставлял терять привычный облик. В то время как отец, приняв решение и поведав о нём близким, выглядел спокойным и познавшим какую-то недоступную окружающим тайну, судьбоносную для человечества. Поэтому от страха было необходимо избавляться. Агнесс гордилась тем, что была храброй. Прямо как отец. И поэтому когда соседский мальчишка Бобби Браун заявил ей, что она струсит залезть в ведьмин дом на холме, она треснула его палкой и уверенно направилась к выходу из города. Она была смелой и собиралась доказать это всем. Никто не смел в этом сомневаться. Особенно мальчишки вроде Бобби, которые, стоило сестре Розалии лишь прищурится в их сторону, предупреждающе поглаживая зажатую в руке палку-колотушку, начинали заикаться и путаться в словах и языках. Ведьмин дом на холме стоял одинокой покосившейся постройкой, ветхой и непонятно как не развалившейся за многие-многие года своего существования. Холм был пронизан жуткого вида обгоревшими деревьями, в которые когда-то била молния. Стоило на их город набежать непогоде, как самый центр бури неизменно находился именно над домом, а все молнии всегда били именно по этому холму, при том, что вокруг были и другие, даже более высокие. Дом этот всегда вызывал какую-то необъяснимую дрожь внутри, стоило кинуть в его сторону неосторожный взгляд. А по рассказам тех стариков, кто вырос в городе ещё в прошлом веке, дом уже был таким, когда они были совсем детьми, так же пугая их своей мрачностью и абсолютно демоническим видом. Все в городе знали, что в доме кто-то жил. Окна горели каждый вечер, но рассмотреть, что происходило внутри, никогда не удавалось. Ходили слухи, что туда бегала еретичка Глен — рыжая, худощавая девчонка лет пятнадцати, странная и нелюдимая, из семьи плотника, детей у которого было больше, чем у Христа апостолов. Её откровенно сторонились: взгляд у неё был крайне недобрым; несчастная вдовица Дороти однажды, решившись поспорить с еретичкой, полностью лишилась всего своего товара, с которым стояла на рынке, — вся молочка странно-мгновенно протухла и начала источать зловоние. Ребята постарше, учащиеся с Глен в одном классе, говорили, что она постоянно нарывается на неприятности с сёстрами, зарабатывая по дюжине ударов палкой в день, а на следующий появляясь без намёка на следы побоев, с идеально-гладкой, хоть и усыпанной веснушками и родинками кожей. А ещё она никогда не ходила на службы в церковь. Агнесс была готова ставить зуб — стоит еретичке Глен приблизиться, как распятья перевернутся, а изображения святых начнут сочиться кровью. В доме она проводила гораздо больше времени, чем с семьёй. Последние лет семь она вообще, кажется, жила там. Но жила наверняка не одна, а с кем-то. И личность этого «кого-то» заставляла испытывать удушающую тревогу только при размышлениях о том, кто бы это мог быть. Но Агнесс всегда была смелой. А значит, была обязана подняться, постучаться в дверь и посмотреть, с кем же жила еретичка в доме ведьмы на жутком холме. Ради отца. Тропинка, уводящая на холм, была заросшей травой, кое-где прерывалась колючим терновником, издевательски петляла между проросших мхом камней, за каждым из-за которых будто выглядывали тролли и фейри. Агнесс глубоко вздохнула, оборачиваясь. За ней по пятам следовала толпа из всех окрестных детей. — Струсила, О’Шей? — Билли насмешливо утёр текущий из-за резко обрушившихся на деревню холодов нос и смачно харкнул на каменистую дорожку. — Давай, можешь прямо здесь громко три раза прокричать, что все девчонки трусихи, и разойдёмся отсюда. — Пока что мне кажется, что трусишь тут только ты, — Агнесс закатила глаза. — Поэтому хочешь, чтобы я никуда не ходила? Боишься, что проклятье ведьмы и тебя настигнет? — Вот ещё, — Билли побагровел. — Просто не хочу время на это тратить. Агнесс насмешливо фыркнула, после чего развернулась и уверенно пошла вверх по тропинке, не оборачиваясь и надеясь, что её спина будет выглядеть так же уверенно, как спина отца, когда он уходил на войну. Идти оказалось довольно тяжело. Приходилось переступать высокие травяные заросли, прилагать усилия, чтобы не запнуться об очередной скользкий камень, и перепрыгивать резко возникающие на пути овражки. Многовековые деревья угрожающе кренились и крайне недовольно шелестели кронами. Создавалось впечатление, что вторженцу в лице Агнесс они были настолько не рады, что были готовы раздавить её в любой удобный момент. Агнесс упрямо выбиралась по тропе вверх, только сдавленно шипя, когда колючие кусты царапали ноги. Тропинка становилась всё незаметнее в траве — по ней явно никто не ходил. А еретичка Глен наверняка в город летала на метле. Агнесс начинала понимать, что нелепые оправдания всех предыдущих смельчаков, отважившихся постучаться в дом ведьмы, о том, что они просто заблудились, не нашли его и случайно вышли обратно, могли быть не так уж и далеки от правды. Тем не менее, когда из-за деревьев показался знакомый силуэт дома, она запнулась от неожиданности и распласталась по рыхлой и ещё влажной после недавнего ливня траве, больно ударившись ладонями. Слетевшую во время падения кепку пришлось вылавливать из оврага. Вблизи дом казался ещё более странным; на дома нормальных людей он похож не был. Он, стоящий на самой вершине холма, будто являлся её продолжением; словно какой-то умелый скульптор просто взял и высек его из цельной скалы, но не стал заканчивать дело до конца. С одного боку поросшие мхом камни, огромные, под тонну каждый, просто торчали из стены и крыши, как если бы их просто забыли отсечь скарпелем. Из центра выгибающейся неровным треугольником крыши рос старый, древний как сам холм дуб, некоторые ветви которого ещё зеленели, некоторые — пестрели осенней желтизной и сухостью, осыпаясь прямо на заросшую мхом черепицу, а некоторые — царапали голыми ветвями низкие дождевые тучи. Пара ветвей выглядели обгоревшими — в них явно била молния. По обе стороны крыши торчали дымоходные трубы. Из обеих плотно валил дым. Агнесс этот дым поразил даже больше, чем странная, явно созданная нечистыми силами постройка. В их семье даже зимой затапливали только печь, потому что та нужна была для готовки, про камин никто не заикался, довольствуясь исключительно грелками и несколькими натягиваемыми на себя свитерами. Топить же все камины летом — этого себе в городе не позволял никто. Кем нужно быть? Дровосеком? Откуда у них столько дров, чтобы не переживать о запасах?.. Внутри отчётливо булькнуло раздражение. Вот почему всегда так — кто-то мизинцами на ногах шевелить не мог, потому что отморозил их прошлой зимой, а кто-то и летом дом протапливал?.. Хотя, может это печь топилась? В которую детей запихивали и заживо запекали… Стало резко не по себе. Захотелось развернуться и убежать. Но Агнесс не могла — отец считал её храброй, и она не могла его подвести. Выйдя из леса, Агнесс очень легко нашла вымощенную камнем дорожку. Трава всё ещё росла в своё удовольствие сквозь щели, но идти стало не в пример проще. Дом со всех сторон окружали построенные из камней невысокие изгороди. Обычно за такими пасли овец, но здесь ничего подобного не наблюдалось. Только сплошное запустение и гуляющий полноправным хозяином ветер, приминающий траву так, будто там кто-то стоял. Агнесс занесла ногу, чтобы перелезть через изгородь. И тут же заметила, что дверь дома — дубовая, добротная, судя по всему, — начала открываться. Она тут же нырнула вниз, прячась за ограждение. На открытой местности чьи-то разговоры разносились неожиданно хорошо. Голос одного из говоривших Агнесс сразу узнала: еретичка Глен. Собеседник же явно был старым-старым мужчиной. Он скрипел так, будто внутри у него находился каркас ржавой металлической кровати, и каждое слово будто грозило стать последним. Помимо прочего, говорил он с самым классическим британским акцентом, какой только можно было себе вообразить; будто ожившая передача про королевскую семью по радио. Неужели этот старый, барахлящий радиоприёмник — хозяин дома ведьмы?.. Агнесс постаралась прислушаться. Некоторые его слова ей были непонятны, видимо английский жаргончик. Понятно, почему он никогда не ходил в город — его бы побили, отважься он рот открыть. — …над холмом. Мне кажется, она так и планировала. Хотя изначально я хотела запустить фейерверк и засыпать её прах туда. — Позволю заметить, не лучшая идея. — Да, знаю. Из-за войны сейчас все очень резко реагируют на хлопки. Не хочу нервировать население. Могут и спалить весь холм… Агнесс округлила глаза. Чей прах эта еретичка куда хотела засыпать?.. — Вы не выглядите опечаленной смертью Меррион. Радость от получения наследства перекрывает грусть от кончины наставницы?.. — Я вас умоляю. Ей было триста восемь. В этом возрасте смерть — это не про неожиданный уход из жизни и оставление всех родных и близких, а погоня за старушкой с косой с наглыми требованиями забрать с собой немедля. Последние лет пять она это на каждый день рождения загадывала. — Меррион всегда была… Эксцентричной. Хотя в этом вопросе мне её не понять — я моложе всего на пару лет, а в загробный мир пока не тянет… — Должна признаться, выглядите потрясающе. Никогда бы вам больше двухсот пятидесяти не дала. По поляне разнёсся странный, скрипучий продолжительный звук, только спустя несколько секунд осознаваемый как смех. Агнесс зажала рот от навалившегося ужаса обеими выпачканными грязью ладонями — она поняла, что голоса приближаются. Дева Мария, о каких трёхсот восьми годах шла речь? Это же не могли быть реально прожитые годы жизни?.. — Что же, мисс Каллибур, было приятно встретиться с вами, пусть и при не самых приятных обстоятельствах. Благодарю за приглашение. Знаете, Меррион всегда говорила, что станцует бергамаско на моих похоронах. Крайне отрадно, что теперь уж на них точно никто не устроит балаган… — Не хотите провернуть это на её похоронах, сэр? Могу пробыть партнёршей. Моё мастерство в танцах, конечно, сомнительно, но ноги не давить я вроде научилась… — О нет, благодарю. Уже лет пятьдесят как избегаю любых танцев. Иначе мои колени отправятся вслед за Меррион. Со стороны еретички послышался отчётливый смешок. — Вы развеете прах ночью? — уже серьёзней спросил старик. — Да, поднимусь над холмом на метле. Вид красивее, и ночью деревенским видно не будет. На метле! Агнесс так и знала!.. — Мне нужно предупреждать вас о том, что изготовление зелий из праха колдунов карается пятьюдесятью годами заключения?.. Зелья из праха колдунов! Агнесс затрясло. Всё это время они действительно жили с настоящей ведьмой по соседству! И видимо недавно ведьма померла, зато оставила после себя колдунью-ученицу, которой и была еретичка Глен!.. Викарий Говард уронит свой молитвенник, когда узнает!.. Святая инквизиция ещё существовала?.. Нужно написать письмо Папе Римскому. Агнесс была обязана что-то предпринять. Нужно будет уточнить на ближайшем богослужении, что церковь делает с колдунами сейчас, потому что Агнесс была совершенно уверена, что жечь людей на городской площади правительство сейчас не разрешает. Но не могли же они просто закрывать глаза на существование этакой скверны?.. — А не колдунов? — еретичка звучала насмешливо, будто они не страшный грех и преступление обсуждали. — Двадцать лет заключения, — неохотно и с явным неодобрением отозвался старик. За этим последовал девичий смешок. — Мисс Каллибур! — Я шучу, сэр, не переживайте. Сегодня ночью Меррион станет единым целым с миром. — И пусть её душа найдёт покой на Авалоне. — Аминь? — священное слово в подобном контексте прозвучало богохульством. Агнесс быстро перекрестилась, тихонько прося прощение перед Господом за неведающих грешников. — Упаси фея Моргана, — недовольно прокряхтел старик, неожидано единодушный с Агнесс в её искреннем возмущением упоминанию святых слов ведьминскими губами. — Что же касается вас, мисс Каллибур, ожидайте письмо где-то в августе. Как минимум пятый курс вам придётся проучиться в Хогвартсе, раз уж такая ситуация, а после сдачи СОВ вы сможете либо снова перейти на домашнее обучение и продолжать учёбу самостоятельно, либо доучиться ещё два года. Но для получения хорошей работы рекомендую основательно подумать о ЖАБА. Да и образование в Хогвартсе всё же гораздо богаче и комплексней, нежели ваше бдение над книгами в одиночестве, уж поверьте опыту. — Вашему опыту сложно не поверить, сэр. — Да уж, есть у прожитых триста пяти лет и преимущества. Отрадно, потому что иной раз, когда кости отказываются исполнять единственную возложенную на них функцию, мысли о скором покое уже не так уж и отталкивают. — Меррион готовила настой от ревматизма незадолго до кончины. Хотите, отолью вам? — Пить что-то, приготовленное рукой Меррион? Мысли о покое не настолько отталкивают меня. — Так она для себя же… — Поверьте, мисс Каллибур, эта старая карга вполне могла предвидеть, что вы это предложите, и подлить туда что-то чисто чтобы посмеяться надо мной, когда мы оба окажемся на Авалоне. — Почему-то легко могу представить… Развития этот диалог, как на секунду показалось Агнесс, уже не предполагал. Колдун и еретичка будто бы прощались. Агнесс не могла представить, что должно было случиться дальше. Старик наверняка должен был вскочить на метлу и унестись прочь от дома на холме, разнося дьявольский хохот по округе. А еретичка Глен должна была вернуться в дом. Тогда можно было бы поспешить унести отсюда ноги, пока её не спалили в той же печи, что и почившую ведьму Меррион. Наверняка камины поэтому топили. Агнесс осторожно принюхалась. Горелым мясом в воздухе не пахло, только травой, лесом и сыростью. — О, ещё кое-что, мисс Каллибур. Скажите, Агнесс О’Шей — не ваша родственница? Она живёт здесь же, в Крукстауне. Агнесс ощутила, как её парализовало. В этот момент ей стало так страшно, как не было никогда в жизни. Ужас смыл её волной, размазав по стенам изгороди. Она, шумно сглотнула и преодолевая оцепенение, аккуратно высунулась из своего укрытия. Две фигуры стояли рядом с покосившимися воротами, распахнутыми и не нужными. Еретичку Агнесс сразу же опознала: с длинными рыжими волосами, свободно извивающимися на ветру, — никогда она их не заплетала, получая вечные проповеди от сестёр в школе; знала же, стерва, что все девчонки в городе ей смертельно завидовали, и всё равно распускала. Ни у кого таких густых, блестящих, длинных и шелковистых волос настолько яркого оттенка Агнесс больше не видела; у неё самой они в последнее время начали так вылазить, что оставалась большая вероятность к Рождеству остаться совсем без них. А Герберт из старшей школы, который сидел за еретичкой в классе, вообще говорил, что они всегда сочными зелёными яблоками пахнут. Вот уж точно: колдовство и ересь. Неудивительно, что в средние века красивых девушек сразу в ведьмы записывали; иметь такие волосы, питаясь травой и корнеплодами, точно было следствием благосклонности тёмных сил. Или употребления в питьё крови невинных дев. Впрочем, еретичка Глен могла и не только редьку круглый год есть; вполне вероятно, человеческая плоть также была не чужда на её обеденном столе. Поджав губы, Агнесс присмотрелась к старику. Высокий, с длинной-длинной, волочащейся по земле белоснежной бородой, и в странной тёмной рясе — он выглядел точно как волшебники из дурацких детских сказок. Не хватало только ведьмовского колпака. Еретичка будто бы задумалась, кажется и правда вспоминая, о ком шла речь. — Малявка вроде, видела её в школе. Учится с двумя моими братьями. Часто в церковь бегает, — в последнем факте так и звенело неодобрение, словно посещение церкви было чем-то страшным. Вроде колдовства, за которое души попадали в ад. — Ко мне никакого отношения, насколько я понимаю, не имеет. Хотя драккл знает, в таких местах все друг другу каким-то коленом родственники. — Кажется, вы только что описали всю магическую Британию, — похмыкал старик. Еретичка рассмеялась, будто услышала какую-то остроумную шутку. — Что же, жаль. Придётся направлять за ней преподавателя, чтобы рассказать о магическом мире. Можете, кстати, присоединиться к ним, если будет затруднительно совершить покупки к школе. — Вот уж нет, благодарю, сэр. На Диагон-аллее я получше некоторых ориентируюсь, сопровождающие не потребуются. — Меррион гоняла? — Изоляция изоляцией, а зелья она свои продавала. В волшебном мире были и отчаянные, которых её авторство не отпугивало, — вновь прозвучал смешок. — Мисс Каллибур, я уже спрашивал, но уточню ещё раз. Теперь, когда Меррион больше нет, вы точно уверены, что вам не нужна финансовая помощь Фонда школы?.. Резкая смена темы разговора заставила Агнесс тихонько выругаться. Она хотела, чтобы они продолжили говорить про неё, а не снова обмусоливать эту почившую Меррион. Что за сова? Что за сопровождающий? Какая Диагон-аллея? За ней придут, чтобы что?.. Забрать и принести в жертву на шабаше? Почему они, чёрт возьми, так быстро сменили тему?.. «Направить преподавателя,» — речь, очевидно, шла про школу. Специальная школа обучения ведьмовскому ремеслу?.. Если такие существуют, то Святая Инквизиция справлялась даже хуже, чем ожидалось. И почему в эту школу хотят забрать именно Агнесс?.. У неё же не было ни трёх сосков, ни странных родимых пятен… — Ещё раз спасибо за предложение, директор Диппет, но Меррион оставила мне хорошее наследство, я не хочу утруждать своей персоной Фонд. Лучше пускай эту Агнесс за его счёт в школу обуют-оденут, а то она по зиме вся синяя становится и бегает в тех же туфлях, что и летом. Агнесс округлила глаза, не веря своим ушам. Что они хотят с ней сделать? Одеть и обуть? Но зачем?.. — Что же, ладно, как знаете, мисс Каллибур. В таком случае, позвольте откланяться. Увидимся, полагаю, уже в школе. — До свидания, директор Диппет. Спасибо, что пришли помочь с телом. Я не была уверена, как лучше её сжигать… Еретичка покрепче перехватила удерживаемую в руках вазу. Агнесс округлила глаза от свалившегося на неё осознания. — Полагаю, когда тебе переваливает за сотню, твоей ежегодной рутиной становится посещение подобных мероприятий. Потому, я уже довольно неплохо в этом деле поднаторел. До свидания, мисс Каллибур. Последовал тихий хлопок, а фигура старика в рясе за мгновение просто исчезла. Агнесс открыла рот. Одно дело слушать разговор, похожий на бредни сумасшедшего, а совсем другое — получить неопровержимые доказательства творящейся под носом бесовщины. Внезапно она почувствовала, как с её головы исчезает кепка. Она задрала голову наверх и увидела, как кепку будто что-то удерживает в воздухе, а потом зажёвывает и с чавканьем проглатывает. Это было что-то невидимое, большое и заметившие её. Что-то голодное, очевидно. Агнесс завизжала. Очень громко и очень противно, гораздо громче, чем любая из её одноклассниц, если бы на неё напрыгнул кузнечик.