Часть 3

Айен плохо помнил, как оказался в комнате. Он сидел в полумраке, не зажигая света, позволяя темноте постепенно поглотить очертания реальности, будто та больше не заслуживала быть отчётливой. Мир за пределами стен существовал, безусловно, — ротации станций, дипломатические каналы, угроза на границе, всё то, что ежедневно крутилось, как механика внутри звездолёта. Но внутри него — всё остановилось. Не громко, не внезапно, как катастрофа, а тихо, вязко, как умирает гравитация. Она солгала. И это был не обман ради власти. Не политическая игра. Это было тихое, смертельно точное предательство — сделанное не ради выгоды, а из любви. К другим. Не к нему. Айен усмехнулся сам себе. Опять не ко мне. Он вспоминал её — ту, кого, казалось, знал до кончика пальцев, до интонации в дыхании, до ритма шагов. И вспоминал с такой ясностью, что становилось больно: каждое движение, каждый взгляд, каждый момент, когда она что-то не договаривала — а он делал вид, что не замечает. Он ведь не был слеп. Нет, он просто выбирал не задавать вопросов, на которые не готов был услышать ответы. Тишина — самое честное, что он слышал за последние сутки, а может и за месяц. Мерцелла. Она — не холодный агент, не политик, не манипулятор. Она была живой, порой слишком живой, и именно это притягивало. Он любил в ней эту тревожную прямоту, эту силу, прятавшуюся под слоями самообладания. Он хотел верить, что если уж и существует кто-то, кто не подведёт — то это она. И вот — правда. Не выстраданная, не извиняющаяся, а горькая, голая, как нож, оставленный на столе. Слова её звучали сдержанно, почти спокойно, но он слышал в них то, что она, возможно, не озвучивала: отчаяние. Этот голос тех, кто до последнего надеется, что выбор между долгом и кровью можно как-то обойти. И всегда оказывается, что нельзя. Он не мог её ненавидеть. Это было бы слишком просто. Он чувствовал… опустошение. Будто всё, что они вместе строили, оказалось не прочной системой, а тонкой оболочкой, хрупкой мембраной, через которую просочилась реальность. А его реальность никогда не терпела его слабости. Он повторял в голове её признание снова и снова, как механик перебирает повреждённую схему, в надежде найти несломанный контакт. Но все звенья цепи вели к одному: она выбрала семью. Он остался с осознанием, что доверие — не просто роскошь, а выбор, который иногда требует предательства себя. Снаружи что-то мигало, может быть, проходила проверка давления, может, просто гас свет в коридоре. Айен не обратил внимания. Его тело было здесь, а разум — где-то между вчерашним утром, когда он ещё не знал, и сегодняшним, когда уже не мог не знать. И в этом промежутке он, кажется, потерял что-то необратимое. Не человека. Не союзника. А тот самый внутренний вектор, что тянул его к ней сквозь всю эту чертову политическую вселенную. Внутренний диалог не замолкал ни на секунду. Осталось себе задать самые страшные вопросы: – А если бы на её месте был я? Ответ пришел сразу: – Я бы сел рядом. Я бы рассказал все. Потому что у нас союз, а в союзе не бывает задних дверей. И еще кажется, что я тоже люблю ее. Это единственная веская причина, почему в том кабинете она осталась жива.