Глава 2: Первые листья

Прошло два года. Весна только начинала брать своё. На голых склонах ещё лежали клочья снега, но между ними пробивались первые побеги травы, а по узкой тропе, петлявшей вдоль обрыва, уже бежали ручьи. Здесь пахло иначе — не как дома: больше сырости, хвои и какого-то чужого дыма. Мадара шёл медленно, вслушиваясь в тишину. Он знал, что отец запретил бы подходить к этому месту: слишком близко к чужим землям, слишком опасно. Но именно это и тянуло. Он спустился в глубокое ущелье, где река текла медленно и тяжело, словно прятала свою силу под поверхностью. Он поднял с берега плоский камень, метнул. Один, два скачка — и круги пошли по воде. — Маловато, — раздалось с противоположного берега. Мадара резко поднял взгляд. Там стоял мальчик чуть старше его, с тёмными волосами, перехваченными верёвкой, и слишком живыми глазами для того, чтобы сейчас отступить. Тот подкинул свой камень и метнул. Пять скачков. — Видел? — улыбнулся он. Мадара прищурился, поднял ещё один камень — и метнул так, что тот прошёл шесть скачков, последний почти коснулся берега соперника. — Ух, вот это да! — рассмеялся тот и сразу кинул новый. На этот раз всего три. — Ладно, твой ход был лучше. Мадара не улыбался. Он всё ещё не знал, кто перед ним — враг или просто безрассудный чужак. Но, когда мальчик, спрыгнув с камня, оступился и по колено ушёл в ледяную воду, а потом, хохоча, выпрямился, словно ничего не случилось, Мадара невольно задержал на нём взгляд. — Что? — заметил тот. — Думаешь, я испугаюсь немного воды? Не дожидаясь ответа, он достал из-за пояса свёрток и, раскрыв, протянул что-то тёмное, тонкое. — Рыба. Сушёная. Ешь, если не боишься, что я тебя отравлю. Мадара медленно взял кусок. Тёплый дым от рыбы странно смешивался с холодом реки. Он не сказал «спасибо» — просто откусил, не сводя глаз с незнакомца. — Кстати, — сказал тот, с аппетитом жуя, — ты неплох в метании камней. Может, как-нибудь устроим реванш. Мадара всё ещё молчал, но внутри впервые за долгое время почувствовал, что хочет вернуться в это место. Не ради победы. Ради того, чтобы снова увидеть, как этот чужой смеётся, не боясь запачкаться. Река осталась позади. Мадара шёл по тропе, держа в руке камень, когда мальчик с другого берега догнал его. — Эй! — позвал он, чуть запыхавшись. — Тут… ну, не очень безопасно. Если нас заметят, будет плохо. Мадара не обернулся. — Для тебя или для меня? Мальчик хмыкнул: — Для нас обоих. Они шли молча ещё какое-то время. Лес густел, и тропа постепенно терялась. — Знаешь что? — вдруг сказал мальчик. — Давай найдём место, куда никто не заглянет. Только наше. Мадара взглянул на него краем глаза. Тот говорил так, будто всё уже решил. — Зачем? — спросил он. — Чтобы… — мальчик пожал плечами, — можно было приходить, даже если… — он замялся, — даже если дома будут против. Эти слова были слишком прямыми, и Мадара понял, что тот тоже догадывается. Они бродили по лесу, пока не вышли к низкой ложбине, где старое дерево рухнуло, образовав укрытие под корнями. Земля там была сухая, а ветви над головой прятали всё от взгляда сверху. — Подойдёт, — сказал мальчик, уже ныряя под ствол. — Надо только замаскировать. Он не жалел сил: таскал ветки, обрывал мох с камней, работал так, что грязь облепила руки и колени. Пару раз он с грохотом падал, смеялся, отряхивался и продолжал. Мадара сначала наблюдал, но потом тоже взялся за дело — не из-за веселья, а чтобы сделать всё прочнее и надёжнее. Когда укрытие стало напоминать маленькую хижину, мальчик достал короткий обломок верёвки. Разорвал пополам и протянул одну часть. — Это будет… знак. Если кто-то придёт сюда без неё — значит, чужак. Мадара взял верёвку, сжал в кулаке. — А если кто-то забудет? — Тогда он дурак, — усмехнулся мальчик. — И сюда ему нельзя. Они переглянулись. И в этот момент, без слов, как-то само собой, возникла негласная клятва: здесь — они вдвоём. Без имён. Без вопросов. В укрытии было тихо. Сухая земля хранила дневное тепло, а ветви над головой роняли на пол тонкие полосы света. Хаширама — Мадара ещё не знал его имени — сел, вытянув ноги, и с довольным вздохом облокотился на корни. — Знаешь, чего бы я хотел? — вдруг сказал он, глядя куда-то в потолок из веток. — Чтобы все жили без войны. Мадара не ответил. — Представь, — продолжал тот, — нет драк, нет границ… деревни, где все кланы живут вместе. Дети бегают, а взрослые… просто работают. Никто не думает, как убить соседа. Он говорил так, будто видел это прямо сейчас. Голос его был тёплый, немного наивный, но в нём не было фальши. Мадара сидел молча. Слова чужака были слишком… лёгкими. Слишком далекими от того, что он знал. — А ты что думаешь? — спросил тот. Долгая пауза. — Хотел бы, — тихо сказал Мадара. — Но… — он поднял взгляд, — так не бывает. — Почему? — Потому что всегда найдётся тот, кто решит, что сильнее других. И тогда всё начнётся снова. Мальчик задумался, но улыбку не убрал. — Ну, значит, надо стать тем, кто сильнее всех… и просто не воевать. Мадара хмыкнул. Не от насмешки — от неожиданности. Ему ещё никто так не говорил. Снаружи лес шумел ветром, и этот шум казался далёким. Здесь, под упавшим деревом, было ощущение, будто они на другой стороне мира — без кланов, без отцов, без чужих приказов. Время в укрытии текло незаметно. Лес уже начал темнеть, и сквозь ветви пробивался холодный свет заката. — Мне пора, — сказал Мадара, вставая. — Да, мне тоже, — отозвался другой, но не шевельнулся. Сидел, подбрасывая в руках маленький камень, как будто пытался запомнить этот момент. Они вышли наружу. Воздух был прохладным, пахло сырой корой и рекой где-то внизу. Пару шагов они шли вместе, пока тропа не раздвоилась. — Слушай, — сказал мальчик, — мы ведь уже как бы друзья… хоть и без правил. Давай хоть имена узнаем. Мадара чуть замедлил шаг. — Мадара. Тот усмехнулся. — Хаширама. Кивок — короткий, но значимый. — До встречи, — сказал Мадара, и в голосе не было сомнения, что встреча будет. — Ещё как, — ответил Хаширама и развернулся, шагая в сторону, где тьма леса сгущалась быстрее. Когда лес остался позади, на небе уже проступала бледная луна. Мадара шёл быстро — не хотел, чтобы отец заметил его отсутствие. Дом встретил его привычным запахом дыма и тушёных трав. За низким столом сидели мать, Изуна и Сома, а в углу — отец, мрачно перебирающий карты местности. — Ты поздно, — тихо сказала мать, бросив на него короткий взгляд. — Задержался на тренировке, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Отец поднял глаза. — Один? — Да. Взгляд Тадомы был долгим, изучающим, словно он пытался увидеть, врёт ли сын. Но он ничего не сказал, лишь вернулся к своим картам. Дверь заскрипела, и внутрь вошёл Ренджи. На плечах висела потёртая броня с потемневшими пятнами — следами недавней огненной техники. Волосы были спутаны, на щеке тонкий порез, а в глазах — блеск усталого, но довольного воина. — Мы прижали их у старого ущелья, — начал он. — Один из Сенджу бросил в меня кунай, но я успел уйти в сторону. Потом ударил огненной в ответ — их строй сразу рассыпался. Взгляд отца стал чуть мягче. — Хорошо. Ренджи присел рядом с Изуной, и тот тут же подвинул к нему миску. — Ешь, пока не остыло. Старший кивнул и принялся за еду, а Сома тем временем повернулся к Мадаре, протянув палочки. — Мы оставили тебе. — Спасибо, — тихо сказал Мадара, садясь за стол. Он жевал медленно, слушая, как Ренджи рассказывает о дыме над ущельем, о быстрых манёврах, о том, как враги отступали. Изуна внимал каждому слову, Сома смотрел на брата с восхищением. Мать подливала бульон, а отец вернулся к картам, но уголки его рта оставались чуть приподнятыми. Мадара же думал о другом. О тихом месте в лесу, укрытом корнями, и о словах, что прозвучали там сегодня. О том, что есть люди, которые мечтают не о победах, а о мире. После ужина дом погрузился в привычную вечернюю тишину. Ренджи что-то тихо обсуждал с отцом, Изуна убрал миски, Сома зевал, уткнувшись в колени матери. Мадара улёгся на свой футон, чувствуя, как усталость тянет веки вниз. Он закрыл глаза — тьма сомкнулась быстро. …Снова то же место. Огромное дерево, чьи корни тянулись в пустоту, а под ними всё ещё мерцала гладь воды, отражавшая бледную луну с трещиной, как старый щит. Вокруг — тишина, густая, как дым, и чёрное небо без звёзд. На этот раз он был не один. Рядом стояла женщина в белом. Лицо скрывала тень, очертания казались искажёнными, словно он смотрел через рябь на воде. Он не видел её глаз, но ощущал взгляд — холодный и тёплый одновременно, тянущий к себе, как тихая песня. Она подняла руку, медленно протягивая её к нему. Пальцы дрожали, будто между ними был невидимый холод. Мадара сделал шаг… и в тот же миг её ладонь начала осыпаться в пепел. Белая ткань потемнела, тело, словно высушенное ветром, распалось, уносимое в пустоту над водой. Внезапно ветви дерева зацвели — но вместо розовых цветов распускались тёмные, почти чёрные лепестки сакуры. Они падали, чернея в воздухе, и, коснувшись земли, превращались в пепел, исчезая в той же бездне, что забрала женщину. Сквозь тишину донёсся шёпот — тихий, как дыхание над водой: — Если однажды мне станет страшно… не дай мне уйти одной. Холод пронзил до костей. Он потянулся к её руке — пальцы почти коснулись… но сквозь них проскользнуло лишь пустое, ледяное дыхание ветра. Мадара резко открыл глаза. Луна светила в окно, и всё было тихо. Но его правая ладонь всё ещё была сжата, как будто он держал чью-то руку и не успел удержать. Он помнил каждую деталь: трещину на её поверхности, тёмные лепестки, медленное движение руки женщины в белом. Даже шёпот — тихий, как дыхание над водой — звенел в ушах. Он сел на футоны, сжимая правую ладонь. В этот раз сон не казался отдалённым, как тень воспоминания. Он был рядом — настолько, что казалось, стоит лишь протянуть руку, и он вернётся. Это был уже третий раз, когда он видел это дерево. Но только сейчас понял — каждый раз в нём меняется что-то. Он не знал, что это значит. Но знал, что забудет всё остальное, а этот сон — нет. С того дня он всё чаще находил предлоги, чтобы уйти в лес. Говорил Изуне, что пойдёт тренироваться у реки. Иногда возвращался с мокрыми рукавами — для правдоподобия. Хаширама всегда ждал где-то неподалёку. Иногда они соревновались, кто забросит камень дальше. Иногда сидели в укрытии, слушая дождь, и просто молчали. Однажды Хаширама притащил целую охапку мха и устлал им землю под корнями, чтобы сидеть было теплее. — Теперь у нас как настоящий дом, — сказал он, довольный, как будто построил крепость. Мадара не ответил, но заметил, что в груди стало тише. Были и другие дни: они вместе строили плот из поваленных веток, который тут же развалился на середине ручья; спорили, чьё дерево выше для лазанья; сидели на обрыве и глядели, как солнце уходит за горы. И всегда — без лишних слов. И в эти моменты Мадара чувствовал странное спокойствие — такое, которого не было ни дома, ни на тренировках. Но дома перемены не остались незамеченными. Однажды вечером, когда он вернулся чуть позже обычного, Тадома задержал на нём тяжёлый взгляд. — Ты часто стал пропадать, — сказал он тихо, но с той особой тяжестью, от которой дрожали даже старшие братья. — Тренируюсь, — ответил Мадара, глядя прямо в глаза. Это была ложь. Тадома молчал, но взгляд его был долгим, будто он пытался заглянуть глубже. — Тренируйся так, чтобы это имело смысл, — произнёс он наконец и отвернулся. Но Мадара чувствовал — проверка ещё будет. Он молча сел за стол, но внутри всё ещё звучал тихий шёпот из сна. И он уже знал, что завтра снова уйдёт в лес, даже если придётся врать ещё раз. Он действительно тренировался. Иногда — перед встречей с Хаширамой, иногда — после. Не ради того, чтобы доказать что-то отцу или братьям, а потому что тело требовало движения, а руки — веса куная. Он бросал оружие в кору старых сосен, прицеливаясь в едва заметные зарубки, пока металл не бил точно в центр каждый раз. Отрабатывал замах и перехват сюрикена в прыжке, пряча второй в руке для внезапного удара. Иногда он пробегал вдоль реки весь её изгиб, пока ноги не наливались свинцом. Другие дни уходил выше в гору, перепрыгивая с камня на камень, учился сохранять равновесие на узких стволах. Даже простое дыхание он тренировал — задерживал его в ледяной воде до тех пор, пока лёгкие не обжигало изнутри. Иногда Хаширама присоединялся. Они устраивали короткие спарринги без чакры — только тело и оружие. Мадара видел, что тот не так уж медлителен, как кажется, и умел читать движения. Хаширама, в свою очередь, удивлялся силе удара Мадары для его возраста. После таких тренировок руки дрожали от усталости, но внутри было странное чувство — спокойствие и уверенность, что с каждым днём он становится чуть ближе к тому, кем должен быть. На третий день после разговора с отцом он снова ушёл в лес. Хаширама ждал у берега, держа в руках охапку свежесрезанных веток. — Сегодня починим, — сказал он, кивая на обломки их «корабля», что застряли у отмели. Они работали молча, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Руки были в грязи, штаны мокрые по колено, но смех всё равно прорывался сквозь усталость. Когда плот снова стал похож на нечто цельное, Хаширама с довольным видом подтолкнул его в воду. — Теперь поплывёт, — заявил он. — На этот раз — может быть, — хмыкнул Мадара. Они стояли у реки, когда тишину разорвал треск ветки. Из-за поворота вышли трое Сенджу. На их броне — знакомые цвета, в руках — оружие. Со стороны Мадары, между соснами, показались тёмные силуэты. Учиха. Молчание длилось миг, но этого хватило, чтобы воздух стал острым, как перед боем. — Мадара, — негромко произнёс один из Учиха, — отойди. — Хаширама, — так же тихо сказал старший из Сенджу, — в сторону. И они смотрели друг на друга через линию взрослых — с пониманием, что один неверный шаг всё разрушит.