Часть первая

Холодный камень полов дворца Сяньлэ впитывал утреннюю сырость. Шестнадцатилетний Му Цин, уже успевший протереть три длинных коридора, чувствовал, как ноющая боль в пояснице сливается с привычной горечью на душе. Скрип его тряпки по отполированному камню был единственным звуком в предрассветной тишине – ритмичным, монотонным, как удары топора палача, оборвавшие жизнь его отца и любые надежды на достойное существование. Еще один день. Еще одна пылинка в бесконечной пыли этого проклятого дворца. Мысли неизменно возвращались к матери. К ее слабеющим рукам, к ее потухшему взгляду, который когда-то светился любовью и умел создавать красоту из обрезков ткани и мотка нити. Теперь же... теперь вся тяжесть легла на его плечи. Его происхождение, клеймо сына преступника и нищего, было стеной выше горы Тайцан. Он не смел мечтать о том, чтобы учить дао, как те избранные юноши в белых одеждах. Он мог лишь служить им, невидимым призраком, вытирающим их следы. Именно в этот момент тишину взорвал звук, заставивший Му Цина вздрогнуть и чуть не уронить ведро. "Ух! Вот это размахнулись!" Сяо Лань, запыхавшаяся, с ведром, брызгающим водой через край, и мокрой тряпкой, перекинутой через плечо, чуть не врезалась в него на повороте коридора. Ее щеки горели румянцем от бега или просто от привычной для нее неестественной бодрости, а глаза, большие и темные, светились каким-то дурацким задором. "Му Цин! Опять на посту? Да ты весь в пыли, как старый ковер в кладовке!" – она звонко рассмеялась, ставя ведро с грохотом, от которого Му Цин поморщился. "Сяо Лань," – его голос прозвучал глуше, чем он хотел. – "Ты опять несешься как угорелая. Уронишь ведро – нам обоим влетит. Или тебе наплевать?" Он отвернулся, яростно теряя уже и без того чистый участок пола. Помеха. Вечная помеха. Эта девчонка, тоже слуга, его ровесница, казалась пришелицей из другого мира. Откуда у нее эта беспечность? Эта способность смеяться, болтать, светиться, когда их жизнь – бесконечная каторга в позолоченной клетке? Ее семья, наверное, не была обезглавлена. Ее мать, наверное, не слепла от шитья в темной лачуге. Она не знала вкуса грязи из темного переулка королевской столицы. "Ой, не ворчи!" – Сяо Лань ловко выжала тряпку и принялась драить соседний участок с энергией, которой хватило бы на пятерых. "Смотри, солнце скоро выглянет! Хоть чуть-чуть тепла будет. А то тут вечно сквозняки дуют, как из гробницы." Она говорила о холоде, но в ее голосе не было его привычной ледяной тяжести, только легкое раздражение. "Тепло?" – Му Цин фыркнул. "Какое тут может быть тепло? Только от печей на кухне, куда нам с тобой вход только с ведрами угля. Или ты думаешь, принц Сяньлэ пригласит нас погреться у своего камина?" Сяо Лань остановилась, шмыгнув носом, и уперла кулаки в бока. "Ну и ворчун! Вечно ты все в черном цвете видишь. Неужели совсем ничего хорошего нет? Вот, смотри," – она достала из складки своего простого платья маленький, слегка помятый цветок лотоса. "Нашла у задних ворот. Обманул его Южный ветер, а он, бедняжка, раньше времени и распустился. Красивый, правда?" Му Цин бросил быстрый, презрительный взгляд на жалкий цветочек. "Красивый? Ты рвешь цветы для императорского сада? Знаешь, чем это карается?" "Не рвала! Его садовник, господин Ли Бо, убрал его, чтобы когда цвели остальные, этот увядший не портил общей картины." "Ты живешь в каком-то своем дурацком мире, Сяо Лань. В мире, где цветы важнее хлеба." Его слова вышли злее, чем он планировал. В них была вся его накопленная горечь, страх и зависть – зависть к ее способности не видеть вечный кошмар. Тень промелькнула в ее глазах. Быстро, но он заметил. Сяо Лань аккуратно положила цветок обратно в складку. "Может, и дурацком," – сказала она тише, но без прежней радости. "Но в моем мире хоть не так страшно просыпаться по утрам, Му Цин." Она снова взялась за тряпку, но теперь ее движения были резче, почти такими же яростными, как его. "И хлеб я тоже ценю. Но если вижу цветок – почему бы не порадоваться? Или тебе только страдать позволено?" Они работали молча несколько минут. Му Цин чувствовал, как его щеки горят от стыда и злости – в основном на себя. Она всегда умела найти его самое больное место и ткнуть туда с этой своей... жизнерадостностью. Он хотел, чтобы она ушла. Чтобы ее болтовня, ее свет, ее нормальность перестали резать его по живому, напоминая о том, чего у него никогда не было и не будет. "Мне нужно в кладовую за воском," – резко сказал он, вставая. Колени хрустнули от усталости. – "Закончи здесь этот участок. И не разлей воду." Сяо Лань лишь кивнула, не глядя на него. "Не разолью, господин Му Цин." Он ушел быстрыми шагами, чувствуя ее взгляд на спине. Обычно он радовался, когда их пути расходились. Сегодня же по коридору, ведущему в глубь дворца, его шаги звучали гулче. Тишина, которая раньше была привычным фоном, теперь давила. Скрип его собственных сандалий по камню казался слишком громким. Отсутствие ее голоса, ее шумных движений, даже ее раздражающего смеха – создавало вакуум. Он прошел мимо узкого окна, где луч утреннего солнца, такой редкий в этих стенах, золотил пылинки в воздухе. "Смотри, солнце скоро выглянет!" – эхом прозвучало в голове. В кладовой пахло пылью, воском и старостью. Му Цин взял тяжелую банку, его пальцы автоматически сжали ручку. Он стоял там минуту, слушая тиканье где-то пробивающейся воды. И вдруг осознал это странное чувство: пустота там, где только что было раздражение. Острый угол коридора казался теперь слишком пустым без ее ведра и ее вечно неугомонной фигуры. Без ее попыток всунуть в эту серость кусочек глупого цветка. "Черт бы тебя побрал, Сяо Лань", – подумал он с неожиданной горечью, не имевшей ничего общего со злостью. Он скучал по ее назойливому присутствию. Скучал по этому кусочку света, который, как ни пытался, не мог до конца затоптать в грязь своего существования. "Глупая", – подумал он яростно. "Наивная, несносная…". И эта мысль была почти так же невыносима, как и сама грязь. Потому что признаться в этом – значило признать слабость. А слабых во дворце Сяньлэ стирали в пыль. Так же легко, как он стирал ее с пола. Он вышел из кладовой, крепче сжимая банку с воском. Возвращаться назад было нужно. Возвращаться туда, где ее, возможно, еще не сменили на другом задании. Где он снова будет ворчать, а она – улыбаться сквозь его колючки, принося с собой дурацкий, неуместный, но такой живой свет в их общий, вечный кошмар. И он ненавидел себя за то, что часть его ждала этого момента. Сяо Лань сидела на корточках. Руки ее, обычно быстрые и ловкие, двигались с непривычной скованностью. Пальцы… пальцы были синюшными, почти фиолетовыми от ледяной воды и утренней сырости, впитывающейся в камни дворца. Она шмыгнула носом – резкий, совсем не девичий звук – и снова принялась тереть уже вымытый, казалось бы, участок. И напевала. Тихо, сбивчиво, под нос какую-то незамысловатую песенку, которую, наверное, слышала от кухонных девчонок. Это было невеселое напевание, скорее ритмичное бормотание, помогающее терпеть холод и боль. И вот оно – солнце. Тот самый луч, о котором она болтала с глупым оптимизмом. Он пробился сквозь высокое узкое окно в дальнем конце коридора. Не теплый, не ласковый, а скорее резкий, золотисто-холодный. Луч уперся прямо в Сяо Лань. Он поймал ее согнутую спину в грубой холщовой одежде, выхватил из полумрака ее синие, работающие пальцы, осветил влажные ресницы и кончик носа, покрасневший от холода. Му Цин стоял в тени, у входа в коридор, и смотрел. Его привычная злость, та, что кипела в кладовой, вдруг схлынула, оставив странную тяжесть под ложечкой. Она терла пол с той же яростью, что и он, но при этом… напевала. Сопливая, с посиневшими руками, в вечном холоде и унижении – и напевала. Это было невыносимо. Невыносимее, чем ее обычная болтовня. Потому что это было не притворство, не глупость. Это было упрямство. Упрямство жить, дышать, находить звук даже в этом ледяном аду. А ее руки… Он вспомнил, как больно сжимаются собственные пальцы, когда вода слишком холодная. Ее руки выглядели так, будто их отбили палками. Он шагнул из тени, намеренно громко ступая по камню. Сяо Лань вздрогнула, обернулась. Увидев его, она быстро опустила глаза обратно к полу, но не перестала тереть. Напевание оборвалось. "Ты что, совсем дура?" – его голос прозвучал резко, но без прежней язвительности. Он поставил банку с воском с глухим стуком. – "Видишь, вода ледяная – бери горячей из кухни. Руки отморозишь – работать не сможешь. Кому ты нужна тогда?" Он подошел, навис над ней и ее ведром. Вода в нем действительно была мутной и холодной на вид. Сяо Лань не подняла головы. "На кухне Чэнь-гунянь сегодня злая. Швырнула ведро, чуть не попала. Сказала, чтоб не смела горячую просить для полов, не барыня." Ее голос был глухим, без привычных ноток. Она снова шмыгнула носом. Му Цин замер. Он знал Чэнь-гунянь, толстую, вечно недовольную ключницу кухни. Знать – мало. Он однажды видел, как она пинком отшвырнула дворняжку, пришедшую погреться. Мысли о матери, о ее слезящихся глазах, о том, как она боялась потерять и эту жалкую работу, пронзили его. Не барыня. Сяо Лань была для них никем. Так же, как и он. "Дай," – буркнул он, не глядя на неё, и опустился на пол рядом. Сяо Лань подняла на него глаза. В золотистом луче солнца, падавшем теперь и на него, Му Цин увидел, как широко они раскрылись. В них мелькнуло что-то – удивление? Неловкость? – но не та глупая радость, которую он ненавидел. Она молча встала, потерла свои синие пальцы о грубую ткань платья. "Спаси..." – начала она. "Не болтай!" – резко перебил он, яростно водя тряпкой по полу. "Иди уже, я сам закончу! И смотри, чтобы тебя не заметили! И руки отогрей, непутевая!"