Часть 1

Колеса кареты, обитой темным бархатом, беззвучно катились по усыпанной гравием аллее, ведущей к родовому гнезду. Аларик, единственный сын и наследник герцога Орианского, смотрел на приближающиеся шпили замка с тем же бесстрастным любопытством, с каким разглядывал бы узор на обоях в придорожной таверне. Пять лет. Пять долгих, кровавых, безмолвных лет минуло с тех пор, как он, топнув ногой в изящном сапожке из тончайшей кожи, выкрикнул отцу что-то про тиранию и удушающую любовь, а после умчался в столицу, наивно полагая, что мир встретит его с распростертыми объятиями. Мир действительно его встретил. Но вместо мягких перин дружеских гостиных подсунул ему грязную солому в казарме закрытой академии, куда он попал по фальшивым документам, спасаясь от уличных грабителей. Вместо изысканных вин — мутную воду и горькое пойло. Вместо сладких речей пустоголовых красавиц — лязг стали, хрипы умирающих и сухие, точные команды инструкторов, для которых жизнь курсанта стоила меньше, чем хорошо вычищенный клинок. Тот мальчик, Аларик, умер там, в грязи и крови тренировочного полигона. Он умер, когда впервые вонзил нож в живую плоть, почувствовав не ужас, а лишь холодное удовлетворение от идеально выполненного движения. Он умер, когда понял, что слезы — это бесполезная трата влаги, а эмоции — роскошь, ведущая к смерти. На его месте родился другой. Существо, которое научилось ходить так тихо, что даже пыль под ногами не смела подняться. Существо с обостренным до предела слухом, способное различить скрип натянутой тетивы за сотню шагов. Существо, чей разум, не замутненный эмпатией или состраданием, превратился в совершенный тактический инструмент. Он стал Призраком — самым дорогим и неуловимым ассасином на континенте. И вот Призрак, облаченный в личину Аларика, возвращался домой. Ему наскучило. Наскучила кровь, наскучили предсмертные мольбы, наскучило вечное напряжение. Он просто хотел отдохнуть. Поваляться на шелковых простынях, потягивая вино из фамильных погребов, и чтобы никто не пытался его убить хотя бы пару месяцев. Карета остановилась. Лакей в ливрее, чье лицо на мгновение исказилось от изумления, бросился открывать дверцу. — Молодой господин… Аларик? — выдохнул он, не веря своим глазам. Аларик одарил его легкой, чуть капризной улыбкой — той самой, которую он репетировал последние несколько миль пути. — Надеюсь, моя комната не покрылась паутиной за время моего отсутствия, Жан? И скажи повару, чтобы к ужину подали запеченного фазана под ягодным соусом. Я ужасно проголодался. Он ступил на землю, и мир вокруг замер. Слуги, садовники, стражники — все смотрели на блудного сына, вернувшегося домой. Аларик же смотрел сквозь них, оценивая. Стража у ворот расслаблена. Садовник слишком близко подпустил бы к себе незнакомца. Лакей Жан носит под ливреей нож — вероятно, для защиты, но держит его неумело. Привычка анализировать, въевшаяся в подкорку, работала без его воли. Он мысленно подавил ее, заставляя себя расслабить плечи и принять чуть изнеженную позу. Новость о его возвращении долетела до герцога быстрее самого Аларика. Отец встретил его в главном зале. Могучий, седовласый герцог Ориан, второй человек в Империи, чье слово было законом для половины аристократии, выглядел растерянным. Его суровое лицо, привыкшее повелевать, дрогнуло. — Аларик… — выдохнул он, и в этом единственном слове было пять лет боли, страха и отчаяния. Он шагнул вперед и сгреб сына в объятия, такие крепкие, что у обычного человека захрустели бы кости. Аларик замер на долю секунды. Его тело, натренированное реагировать на любую угрозу мгновенным контрударом, взбунтовалось. Мышцы напряглись, готовые вывернуть руку, сломать ребро, вонзить пальцы в сонную артерию. Но разум, холодный и ясный, отдал приказ: «Играй роль». Он обмяк в отцовских руках, неуклюже похлопав его по спине. — Отец, ты меня задушишь, — прохныкал он, идеально имитируя интонации того капризного юнца, которым когда-то был. Герцог отстранился, вглядываясь в его лицо. Слезы блестели в его глазах. — Ты вернулся. Слава богам, ты вернулся. Аларик внутри был спокоен, как ледник. Он не чувствовал ни радости, ни вины, ни любви. Он лишь регистрировал факты: эмоциональная уязвимость отца достигла пика, манипулировать им будет проще, чем когда-либо. План на ленивый отпуск становился все более реальным. Следующие дни превратились в театр одного актера. Аларик спал до полудня. Требовал наряды из столицы, жалуясь, что провинциальная мода невыносимо скучна. Часами просиживал в ванне с ароматическими маслами. Капризничал за столом, отсылая блюда, которые были «недостаточно горячими» или «неправильно приправлены». Слуги, помнившие его именно таким, вздыхали, но исполняли любой его приказ. Никто не замечал, что его изнеженные движения были выверены до миллиметра, что за ленивым взглядом скрывалась хищная оценка обстановки, а его тихие шаги по коврам дворца были не причудой, а смертоносным навыком. Он был призраком в собственном доме, и никто этого не видел. Терпение герцога лопнуло через неделю. За ужином, отослав слуг, он сурово посмотрел на сына, который лениво ковырял вилкой паштет. — Аларик, это не может продолжаться. Ты уже не мальчик. Твои странствия, какими бы они ни были, должны были тебя чему-то научить. Аларик поднял на него свои большие, невинные глаза. — Но я так устал, отец. Я хочу просто отдохнуть. — Отдых окончен, — отрезал герцог. — Я нашел тебе невесту. Леди Серафина из дома Валлуа. Прекрасная, воспитанная девушка. Свадьба укрепит наши позиции. После этого ты отправишься в Имперскую Военную Академию, получишь офицерский чин. Пора тебе становиться мужчиной. Аларик медленно отложил вилку. Внутри него все было тихо и холодно. Невеста. Академия. Ответственность. Все то, от чего он бежал, и все то, что сейчас казалось ему нелепым и скучным спектаклем. Его отпуск был под угрозой. Он надул губы, и его лицо приняло самое жалкое и обиженное выражение, на какое он был способен. — Жениться? На какой-то Серафине, которую я даже не знаю? И снова учиться? Отец, это жестоко! Я только вернулся домой! Ты совсем меня не любишь! — его голос задрожал, и в глазах блеснули слезы, которые он так мастерски научился вызывать. Герцог тяжело вздохнул. Он снова видел перед собой не взрослого мужчину, а своего капризного, избалованного ребенка, которого он так боялся снова потерять. Аларик же, глядя на смятение в отцовских глазах, уже просчитывал варианты. Прямой отказ приведет к конфликту. Нужно действовать тоньше. Он будет ленивым, упрямым, несносным. Он провалит все смотрины с невестой. Он устроит в академии такой балаган, что его вышвырнут через месяц. Он сделает все, чтобы его оставили в покое. В конце концов, Призрак заслужил свой отпуск, и никто, даже второй человек в Империи, не посмеет ему помешать. Он просто еще об этом не знает. План Аларика был прост, как удар стилета под ребро, и столь же эффективен. Он не собирался спорить, кричать или сбегать снова. Это были методы старого, импульсивного мальчика. Новый Аларик, хладнокровный тактик, понимал: чтобы победить в войне, не нужно выигрывать каждую битву. Нужно лишь сделать так, чтобы противник сам отказался от сражения. Его целями были отец, леди Серафина и сама идея его «исправления». Вечер смотрин был назначен через три дня. Все это время Аларик вел себя как образцовый кающийся сын. Он с покорным видом слушал наставления отца о долге, чести и будущем рода, лишь изредка шмыгая носом и утирая несуществующую слезу кружевным платком. Внутри же его мозг работал с безжалостной эффективностью, просчитывая каждую деталь предстоящего спектакля. В назначенный час он спустился в малый обеденный зал. Герцог, уже стоявший у камина в парадном камзоле цвета индиго, бросил на сына взгляд и замер. Аларик был великолепен. Но его великолепие было оскорбительным. На нем был шелковый дублет канареечно-желтого цвета, расшитый жемчугом в виде непристойно извивающихся змей. Кружевные манжеты были такими пышными, что почти скрывали пальцы, а на шее красовался бант из алого бархата, больше подошедший бы любимой болонке какой-нибудь придворной дамы. Он источал аромат тяжелых, сладких духов, которые смешивались с запахом вина, которое он, очевидно, уже успел пригубить. — Что это такое? — прошипел герцог, когда шаги гостей послышались в коридоре. — Что, отец? — невинно захлопал ресницами Аларик. — Разве не нарядно? Я хотел произвести впечатление». У герцога не было времени ответить. Двери распахнулись, и вошли гости: герцог Валлуа, суровый мужчина с жестким взглядом, и его дочь, леди Серафина. Аларик на мгновение оценил ее. Высокая, стройная, с волосами цвета воронова крыла, уложенными в сложную прическу. Платье из темно-синего бархата было строгим, но элегантным. Но главное — глаза. Темные, почти черные, и невероятно умные. В них не было девичьей робости или кокетства, лишь спокойная, уверенная наблюдательность. «Опасна. Цель сложнее, чем предполагалось. Требуется корректировка тактики: усилить гротеск», — пронеслось в его голове. Он расплылся в самой глупой и жеманной улыбке, на которую был способен, и, проигнорировав протянутую для приветствия руку ее отца, подпорхнул к Серафине. — Леди! Вы словно ночная фиалка, расцветшая в саду моей тоски! — пропел он, картинно прикладывая руку к сердцу. — Ваш взор пронзает меня, словно… словно… ну, словно что-то очень острое! Лицо герцога Валлуа окаменело. Серафина же лишь слегка приподняла бровь, ее взгляд стал холоднее. За ужином Аларик превзошел сам себя. Он громко чавкал, жалуясь, что перепела недостаточно жирные. Он рассказывал бесконечные и несмешные истории о своих «приключениях» в столице, в которых фигурировали исключительно модистки, актеры и проигранные в кости деньги. Когда леди Серафина попыталась завести разговор о последнем указе Императора, Аларик прервал ее, громко зевнув. — Ох, политика! Какая скука! — протянул он, лениво вертя в пальцах ножку бокала. — Куда интереснее, какого цвета ленты будут в моде в следующем сезоне. Как вы думаете, леди, розовый все еще актуален? Он видел, как в ее темных глазах вспыхивают и гаснут искры ярости. Она держалась с ледяным достоинством, но ее пальцы, сжимавшие вилку, побелели. Герцог Ориан сидел багровый, его желваки ходили ходуном. Вечер превратился в пытку для всех, кроме Аларика. Он наслаждался своим представлением, оттачивая каждую деталь, каждое движение, каждый капризный тон. Он не просто вел себя как идиот, он создавал шедевр идиотизма, настолько совершенный в своей отвратительности, что в него невозможно было не поверить. Кульминацией стал десерт. Когда подали изысканный миндальный торт, Аларик отодвинул тарелку с гримасой отвращения. — Слишком сладко! У меня от такого слипнется… душа, — заявил он и, повернувшись к ошеломленному лакею, потребовал: — Принеси мне соленых огурцов. И поживее! Это было последней каплей. Герцог Валлуа медленно поднялся из-за стола. — Герцог Ориан, — произнес он ледяным голосом, в котором звенела сталь. — Благодарю за гостеприимство. Но, боюсь, моя дочь почувствовала легкое недомогание. Нам пора. Ни о каком союзе больше не было и речи. Это было ясно всем. Когда за гостями закрылась дверь, герцог медленно повернулся к сыну. Его лицо было белым от ярости. На мгновение Аларику показалось, что отец его ударит. Но он лишь сжал кулаки с такой силой, что хрустнули суставы. — Ты… — выдохнул он, и в этом слове клокотала вся его боль и унижение. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты разрушил все! Аларик опустил голову. Его плечи затряслись. Он разыграл свой последний козырь — слезы обиженного ребенка. — Но отец… я не хотел! Я просто был собой… Я не знал, что ей не понравятся огурцы… Я думал, она другая… Почему я всем должен нравиться? Почему я не могу просто жить? — его голос срывался в жалобный, всхлипывающий лепет. Герцог смотрел на него, и ярость в его глазах медленно сменилась тяжелой, безнадежной усталостью. Он снова видел не мужчину, не наследника, а безнадежного, избалованного инфанта, которого он сам и создал. Он махнул рукой и, не сказав больше ни слова, вышел из зала, оставив Аларика одного. Спектакль был окончен. Аларик выпрямился. Слезы мгновенно высохли. Он подошел к столу, взял кусок торта, который только что отверг, и с невозмутимым видом начал есть. Вкус был превосходный. «Угроза брака нейтрализована. Побочный ущерб: репутация дома Ориан. Допустимые потери. Следующая цель: саботаж поступления в Академию», — бесстрастно заключил он, доедая десерт. Ленивая жизнь была отвоевана. По крайней мере, на сегодня.