Часть 3

Суматоха, вызванная нападением, предоставила им идеальное прикрытие. Пока герцоги, хмурясь, отдавали приказы стражникам и осматривали убитых, Аларик и Серафина оказались в нескольких шагах от остальных, возле старой ивы, склонившей ветви к самой земле. Ее взгляд не отпускал его, и в нем не было ни капли той брезгливости или презрения, которые он так старательно вызывал. Было лишь чистое любопытство. — Это… впечатляющий спектакль, — произнесла она так тихо, что ее слова были слышны только ему. — Но зачем такая сложная ложь? Аларик инстинктивно попытался надеть привычную маску. Он открыл рот, чтобы сказать что-то о случайности, о страхе, который придает сил, но слова застряли в горле. Лгать ей, глядя в эти проницательные темные глаза, которые, казалось, видели не его сиреневый камзол, а то, что скрывалось под ним, было невозможно. Он впервые почувствовал себя разоруженным не перед угрозой меча, а перед тихим, вопросительным взглядом. — Вы не кажетесь счастливым, играя эту роль, — добавила она, и эта простая фраза окончательно сломала его оборону. Он горько усмехнулся и отвел взгляд, устремив его в темную лесную чащу. — Счастье — это роскошь, леди. А я давно научился обходиться без излишеств. Ее молчание было приглашением продолжать. И он, к собственному удивлению, принял его. Слова полились сами, тихие, хриплые, лишенные всякой театральности. — Когда мне было шестнадцать, я сбежал из дома. Мне казалось, что отец и его вечные планы на мою жизнь — это клетка. Я искал свободы. Нашел голод, холод и предательство. Первую зиму я провел в столичных трущобах. Знаете, что я узнал там, леди Серафина? Я узнал, что доброта — это слабость, за которую бьют. Что доверие — это приглашение вонзить тебе нож в спину. Что сочувствие не согреет тебя, когда ты спишь на ледяных камнях. Он посмотрел на свои руки. Изящные, ухоженные руки аристократа. Но он помнил, какими они были тогда — грязными, в ссадинах, стискивающими украденный заплесневелый хлеб. — Я выживал. Сначала воровал. Потом дрался за еду. Потом — за деньги. В какой-то момент я понял, что единственный способ не быть жертвой — это стать хищником. Самым безжалостным и расчетливым. Мягкость, чувствительность, все то, что отец пытался из меня выбить строевой подготовкой, — я выжег это из себя сам, каленым железом нищеты и жестокости. Моя душа… она не то чтобы почерствела. Она покрылась коркой льда, чтобы не замерзнуть насмерть. Он замолчал, вдыхая влажный лесной воздух. — Моя сила стала слабостью, и теперь моя новая сила — это притворство. Я создал Аларика-идиота, капризного и бесполезного шута. И эта маска стала моей лучшей броней. Она защищает меня от ожиданий, от ответственности, от чужих планов. Она дарит мне ту самую свободу, за которую я когда-то заплатил всем, что у меня было. Он наконец повернулся и посмотрел ей в лицо. В его глазах плескалась такая усталость и боль, что Серафина невольно сделала крошечный шаг назад. — Когда отец решил женить меня на вас, я увидел угрозу. Не вам, леди. Своей свободе. Вы умны, проницательны. Вы бы раскусили мою игру. Вы бы потребовали… чего-то настоящего. А я… — он снова посмотрел на свои руки, — я не уверен, что во мне осталось что-то настоящее, кроме этого льда. То, что во мне живо, научилось анализировать, лгать и убивать. Я не знаю, осталось ли там место для… чего-то другого. Его исповедь повисла в воздухе. Он ждал чего угодно: отвращения, жалости, страха. Но Серафина сделала то, чего он ожидал меньше всего. Она медленно, почти невесомо, коснулась его руки — той самой, что мгновения назад держала стилет. Ее прикосновение не было сочувственным или утешающим. Оно было… принимающим. — Вы боитесь не того, что не сможете полюбить, — тихо сказала она, и ее красота в этот миг показалась ему почти невыносимой. — Вы боитесь, что это снова сделает вас уязвимым. Ее слова ударили точнее любого клинка. Она поняла. Поняла все. И это понимание обезоруживало его куда эффективнее, чем любая угроза. Впервые за много лет ледяная корка на его душе треснула, и сквозь нее пробился крошечный, болезненный росток давно забытого тепла. Он смотрел на нее, на эту невероятную женщину, которая не испугалась его тьмы, и понимал, что его тщательно выстроенная крепость одиночества только что была взята штурмом. И он не был уверен, хочет ли он ее восстанавливать.