Глава 1. Девочка и зеркало

Глава 1. Девочка и зеркало

Меня звали Тея. Просто Тея. Так звала меня мама, когда гладила по голове, так шептал отец, когда возвращался домой с пустыми руками, так кричала соседка через забор, когда я помогала ей носить воду. Я не знала, что значит быть нужной. До того дня. Они приехали на красивой карете — как в сказке, только без музыки. Мужчина в тёмном плаще и женщина в тонких перчатках. Мама сразу опустила глаза, а я стояла на крыльце босиком, вся в грязи, с оборванной куклой в руке, выглядывала с интересом на этих красивых людей. Они смотрели на меня долго, пристально, изучая каждый сантиметр, словно искали что–то. Меня пугал этот взгляд: так мы смотрели на скотину, оценивая её здоровье. — Похожа, — сказала женщина. — Только глаза другие. Но это даже лучше. — Она будет слушаться? — спросил мужчина у моих родителей, вкладывая им в руки кошель. — Её научат, — отчеканила женщина. Она ещё раз бросила взгляд в мою сторону, а после села в карету. На следующий день меня увезли.

***

В карете пахло лавандой и кожей. Меня трясло, я держалась за край сиденья и молчала. Я думала о том, как мама обнимала меня на прощание: она не плакала, просто смотрела, как будто знала — это был единственный выбор. «У тебя будет лучшая жизнь», — сказала она. А я не знала, что значит лучшая жизнь. Я знала только, что больше никогда не увижу свой дом.

***

В первый день во дворце мне вымыли волосы, вычесали колтуны и надели красивое платье. Оно было слишком тяжёлым, с вышивкой по краям и мелкими жемчужинами на вороте. В нём я едва могла дышать. Потом меня вывели в комнату и поставили перед зеркалом, на пьедестале, словно я живой манекен. Затем вошла она — принцесса Селин. Она была такой же, как я, словно нас нарисовал один художник, только с прямой спиной и взглядом серых строгих глаз, от которого хотелось спрятаться. Мои глаза же были, как подтаявший по весне снег — голубыми. Мы стояли рядом, как две капли воды. — Теперь ты будешь её тенью, — сказала женщина с перчатками. — Или зеркалом, — добавил кто–то другой и все усмехнулись. Селин молчала. Она только смотрела на меня свысока, хоть мы были одного роста. В её взгляде не было неприязни, но мне казалось, что я сделала что–то не так. А потом она впервые улыбнулась — и в комнате словно засияло солнце. И я поняла: теперь моя жизнь будет её отражением. Эта улыбка была словно объятия — тёплой, мягкой, дарящей веру в то, что всё будет хорошо. И я поверила ей. Что было с меня взять? Я была совсем маленькой и наивной. Любая на моем месте поддалась бы её чарам.

***

Меня поселили в смежную комнату со спальней принцессы. Здесь пахло свечами и дорогим парфюмом, которым пользовалась принцесса. В сундуке возле кровати были платья, о которых я и не могла мечтать, на туалетном столике душистые масла и розовая вода, даже фрукты, которых я раньше не видела — и те выглядывали на меня из чаши. За что все эти подарки? Тогда я не понимала… Вечером ко мне вошла женщина, на вид не старше моей матери, и представилась Эссой. — Я буду вам служить, миледи, только позовите, и я к вашим услугам, — в её голосе ощущалась тихая грусть, которую она даже не скрывала. У меня своя служанка… Сказал бы мне кто–то, что я буду жить во дворце, ходить в платьях принцессы и иметь собственную прислугу — я бы не поверила. Эсса переодела меня в ночную сорочку, расчесала волосы и удалилась. Она ходила тихо, словно плыла по воздуху. Я осталась одна. Темнота обволакивала комнату, словно вуаль. Окна были завешены тяжёлыми портьерами. Мне не спалось. Спустя какое-то время после ухода Эссы, я услышала шаги, и кто-то вошёл. Фигура быстро юркнула под одеяло и прикрыла мне рот рукой. — Не пугайся, это я, Селин, — принцесса говорила шепотом. — Я хотела узнать, кто ты такая? — её голос был таким повелительным, что, даже не зная ответа на этот вопрос, я понимала, что должна что–то сказать. Кто я? — Я Тея… — это все, что мне пришло в голову. — Когда говоришь с принцессой надо обращаться «ваше высочество» или «ваша милость». Ты, видно совсем деревенщина… — она была разочарована. — Кто твои родители, какие-то обнищавшие дворяне? — Простые люди… ваше высочество, — добавила я после заминки. — Ясно, это даже как-то оскорбительно, что они выбрали крестьянку… — она фыркнула. — Я научу тебя всему, не бойся, — её тон смягчился. В темноте принцесса протянула руку и коснулась моих волос, слегка погладила по голове. Так странно… — Ваше высочество, почему я здесь? — от этой неожиданной ласки на глаза навернулись слезы. — Чтобы тебя били вместо меня, — от её слов стало холодно. Она сказала это так, словно в этом не было ничего необычного. — Если я провинюсь, то за это накажут тебя. Меня нельзя наказывать — я ведь принцесса, понимаешь? За проступки принцессы будут бить меня, за каждую её ошибку буду нести вину я, даже если я не сделала ничего плохого…. — Эй, ты что? Не плачь… Я очень редко делаю ошибки и ещё ни разу не получала выговора от учителей. Всё будет хорошо, — её руки обхватили меня, но я всё равно не могла перестать плакать. — Ты будешь жить со мной, учиться, есть и гулять — мы все будем делать вместе, как сёстры… Она шмыгнула носом, я ощутила, как сорочка на плече стала мокрой. Принцесса вцепилась в меня ещё крепче. — Я наконец–то не буду одна… — её голос дрожал. Так я провела свою первую ночь в замке: плача вместе с принцессой, каждая из–за своей боли. Так ли мы отличались друг от друга в этот момент?

***

Проснулась я от лёгкого шороха. В комнате было ещё темно, только полоска света пробивалась сквозь неплотно прикрытые портьеры. Надо мной склонилась Эсса. Она была высокая, сухопарая, с узким лицом и внимательными глазами. Волосы, убранные под чепец, отливали сталью — то ли седые, то ли просто слишком светлые. Голос — тихий, будто всегда боялась разбудить кого‑то важного. — Доброе утро, миледи, — сказала она так, словно это было для неё привычным делом. — Вставайте, день уже ждёт вас. Её руки были тёплые, осторожные, но движения точные и уверенные. Она вымыла мне лицо, расчесала волосы длинными плавными движениями, убирая каждую выбившуюся прядь. — Не бойтесь, я всё сделаю сама, — успокоила она, заметив, как я неуверенно коснулась тяжёлого платья. — Ваша задача только стоять прямо и дышать спокойно. Когда я уже едва могла шевельнуться в корсете, Эсса опустилась на колени, застёгивая туфли. — Вы очень похожи на её высочество, — тихо проговорила она, будто сама себе. — Только взгляд мягче. Не теряйте это.

***

В столовой всё сияло золотом и мрамором, и я боялась ступить лишний шаг. Принцесса уже сидела за длинным столом — маленькая фигурка в окружении хрусталя и серебра. Когда я вошла, она улыбнулась так, будто мы были подругами. — Садись рядом, — велела она. Эсса незаметно подтолкнула меня вперёд. Я села, едва касаясь пальцами посуды — хрусталь звенел, будто предупреждая, что всё здесь слишком хрупкое, слишком чужое. На столе были блюда, которых я никогда не видела: сладкие булочки с корицей, тонкие ломтики окорока, жареные голуби, фрукты, похожие на драгоценные камни. Я не знала, за что браться, и Селин, заметив это, рассмеялась: — Смотри, Тея, вот так, — она взяла виноградину и поднесла мне прямо к губам. — Ешь, не бойся. Здесь всё для нас. Слуги стояли вдоль стен, не поднимая глаз. Я почувствовала, как от их немого присутствия у меня похолодела спина. — Ты должна запомнить: когда сидишь за столом, никогда не торопись, — шепнула Селин. — Ешь медленно, ты должна вести себя так же, как я. Я посмотрела на неё и поняла, что она говорит это не со злостью, а как очевидную истину, словно учит меня, как держать ложку. Так что я взяла приборы и начала копировать её движения, даже на всякий случай брать те же блюда. Моя неуклюжесть веселила Селин, она то и дело хихикала, но беззлобно, невольно заставляя меня улыбаться тоже. Вилка дрогнула у меня в руках, и соус соскользнул прямо на белоснежную скатерть. Я застыла, не зная, что делать. Слуги, как по команде, шагнули вперёд, но остановились, дожидаясь реакции принцессы. — Ничего страшного, — Селин улыбнулась ещё шире, как будто это её только развлекало. — Просто будь аккуратнее. Она наклонилась ближе и прошептала: — В другой раз за это могут отчитать. Не меня — тебя. Я кивнула, чувствуя, как лицо заливает жар. Завтрак закончился так же внезапно, как начался: принцесса встала, не дожидаясь, пока кто‑то из слуг уберёт блюда. Эсса подняла меня с места и, словно невидимая тень, повела следом. — Теперь у вас уроки вместе с её высочеством, — тихо сказала она, поправляя складки моего платья на ходу. — Смотрите, слушайте и повторяйте.

***

Мы вошли в зал, где пахло воском и сухими цветами. Большие окна затягивало утренним туманом, и пол, натёртый до блеска, отражал нас, будто мы шли по воде. Женщина, ожидавшая нас, была высокой и худой, с прямой спиной и лицом без тени улыбки. Волосы убраны в гладкий пучок, платье цвета угля, казалось, даже складки на нём подчинялись строгим правилам. — Ваше высочество, — поклонилась она Селин и тут же выпрямилась. На меня не посмотрела вовсе. — Сегодня мы начнём с походки. Селин кивнула, словно это было что‑то само собой разумеющееся. — Встаньте здесь. Шаг вперёд, плавно. Нога за ногу, ровная спина. Плечи ровно, не сутультесь. Я встала рядом с принцессой и попыталась повторить её движения. Она ступала легко, будто скользила, а я споткнулась на первом же шаге. — Ваше высочество, ваша тень отражает вас плохо, — холодно заметила наставница, не поворачиваясь ко мне. — Если её шаги не станут чище, народ решит, что вы сами не умеете ходить. Селин посмотрела на меня с укором, но без злости — как на шкодливого щенка. Это учитель обо мне говорит — тень? — Попробуй ещё раз, — шепнула она. — Смотри, вот так. Мы прошли зал несколько раз. Наставница не повышала голоса, но каждое её замечание било, как хлыст. Она обращалась только к Селин: — Не опускайте подбородок. — Смотрите прямо. — Ваша тень сутулится. Исправьте это. К концу урока я чувствовала себя не человеком, а куклой, которую пытаются подогнать под образ. — Запомните, ваше высочество, — наставница подала Селин тонкий золотой жезл, символ «царственной осанки». — В день, когда вы выйдете к народу, ваша тень должна быть неотличима от вас. Любая неловкость — ваш позор. Селин взяла жезл и вдруг улыбнулась мне, словно всё это было игрой. — Мы будем тренироваться вместе, Тея, — сказала она, и в её голосе была искренняя радость. — Ты у меня научишься всему. Но я видела, как наставница смотрела на меня — холодно, без малейшей капли тепла. Для неё я не была ребёнком, а только лишь отражением, и отражение должно быть безупречным.

***

Следующим уроком нас привели в маленькую залу с окнами под самым потолком. Туман понемногу рассеивался, но в зале все ещё было темновато, здесь пахло чернилами и пылью от старых книг. За широким столом сидел седой мужчина с короткой бородой и острым, как перо, взглядом. На нём был чёрный камзол без украшений, рукава сияли белизной. — Ваше высочество, — сухо поклонился он Селин, его глаза едва скользнули по мне — скорее, как по предмету мебели. — Сегодня повторим основы грамматики и письма. Перед нами разложили чистые листы и гусиные перья. Селин уверенно взяла перо, будто держала его всю жизнь, я же не знала даже, с какой стороны к нему подступиться. Пальцы дрожали, перо выскальзывало, оставляя кляксы на белом. — Ваша тень неграмотна, — заметил учитель так же спокойно, как если бы говорил о погоде. — Это недопустимо. Народ должен видеть, что вы одинаково искусны даже в мелочах. Вновь меня назвали «тень», будто это стало моим настоящим именем. Селин вспыхнула — то ли от стыда за меня, то ли от неожиданности. — Но я умею писать, господин Арвен! — возразила она. — Зачем мне заново учиться буквам? — Чтобы научить её, — невозмутимо ответил он, взглянув на меня. — Повторение полезно даже тем, кто всё знает. Ваши движения станут увереннее, а если она не научится — позор падёт на вас. Селин закусила губу, но кивнула. — Ладно, Тея, смотри. Вот так держишь перо… нет, не так, вот — мягче… — она взяла мою руку в свою, показывая, как вести линии. Чернила расплывались пятнами, буквы ломались и ползли по строчке, но Селин терпеливо поправляла. Я видела, как в глубине её серых глаз мелькает азарт — для неё это была игра, испытание, в котором она тоже хотела быть лучшей. Арвен же, не меняя выражения лица, записывал что‑то в свою тетрадь: — Двести раз пропишете каждую букву, через неделю хочу видеть одинаковый почерк — ваш и её. Я сжала губы так крепко, что они побелели. Селин ободряюще улыбнулась: — Не бойся, Тея, я помогу тебе. Мы справимся. А я думала о том, что чернила пахнут железом, словно кровь. И чем может обернуться то, что я не справлюсь?

***

Следующим уроком была музыка. Мои пальцы перестали слушаться ещё после каллиграфии, а тут — новое испытание. Учитель музыки, сухощавый мужчина с длинными волосами, поморщился, глядя, как мои мозолистые руки неловко елозят по клавишам клавесина. Но хотя бы он не называл меня «тенью». Мы сидели в светлом танцевальном зале, звуки музыки отскакивали от стен, будто сами насмехались надо мной. — Девочка, пожалуйста, с инструментом нужно обращаться осторожно. Ты же не отбиваешь бельё камнем в реке… — учитель нервно растирал виски, будто моя игра причиняла ему физическую боль. Селин терпеливо объясняла мне, что такое ноты, как составлять аккорды. Мы садились за клавесин по очереди, играя одни и те же простые упражнения. У принцессы звуки были чистыми и звонкими, словно она играла солнечным светом, у меня же клавиши отзывались хриплым жалобным звоном, будто где-то скулит собака. В конце концов учитель раздражённо захлопнул ноты и удалился из зала размашистой походкой. Дверь громко хлопнула за ним. Я замерла, сердце ухнуло вниз. Я ждала наказания, окрика, чего угодно. Принцесса же сидела совершенно спокойно и даже немного развеселилась. — Это ничего, он всегда такой, — сказала она, перебирая клавиши и извлекая мягкую, певучую мелодию. — Франс любит только музыку, а людей терпит постольку‑поскольку. Мне стало неловко, будто я оскорбила не учителя, а сам инструмент. — У меня совсем не получается?.. — я опустила глаза в пол, чувствуя, как уши горят от стыда. Селин взглянула на меня с улыбкой, в которой было и утешение, и что‑то стальное: — Получится, не волнуйся, у тебя нет другого выбора. Слова были сказаны легко, почти ласково, но они звенели холодом. Не как угроза — как простая истина, с которой нельзя спорить. — Что это значит?.. — спросила я, но Селин уже снова играла — плавно, уверенно, будто музыка текла прямо из её пальцев. Я слушала и думала: если она так спокойно говорит о вещах, от которых мне страшно… что же будет дальше?

***

Слуги проводили нас в комнату, где мы завтракали. Насколько я поняла, это была личная обеденная принцессы — маленький зал с низким столом и окнами, выходящими в сад. На столе стоял лёгкий полдник: золотистые груши, виноград, тонкие ломтики сыра, маленькие пирожные, которые пахли розовой водой. Селин уселась на высокий стул, болтая ногами, как обычная девочка, и поманила меня рукой: — Садись рядом, здесь никто не будет делать тебе замечаний. Я села, осторожно дотрагиваясь до спинки стула, будто он мог рассыпаться от одного прикосновения. Эсса бесшумно наполнила чашу водой и поставила передо мной. — Ты хорошо справилась, — сказала Селин, выбирая себе виноградную гроздь. — Даже Франс не сумел тебя напугать. Я покосилась на неё: — Но у меня всё выходит ужасно… — И что? — принцесса пожала плечами. — Мне тоже было трудно в первый раз, но если я могу — значит, и ты сможешь. Ты должна. В её голосе не было ни капли сомнения — ни в себе, ни во мне. Я взяла кусочек груши и почувствовала, как сладкий сок растёкся по языку. Странно — никогда не пробовала ничего настолько сладкого. Селин смотрела на меня внимательно, будто изучала, как я ем, потом вдруг рассмеялась: — Ты ешь, как будто всё это тебе снится. Привыкай, Тея, это теперь твоя жизнь. Я хотела спросить: «А надолго ли?» — но не решилась. Слуги стояли вдоль стен, молчаливые, как тени. Эсса, проходя мимо, незаметно подала мне салфетку — мягкий жест, будто она видела, как дрожат мои руки. Я встретилась с её взглядом и впервые почувствовала тепло: не всё во дворце сделано из камня. — Что же ты ела у себя дома? — с интересом спросила принцесса. Я замялась. В голове промелькнули образы: глиняная миска с похлёбкой, горбушка хлеба, разделённая на всех, репа, которую приходилось грызть сырой, иногда яйца — если удавалось найти птичьи гнёзда. Мясо бывало только на праздники. — Разное… — пробормотала я, не поднимая глаз. — Хлеб… похлёбку из капусты… рыбу, когда старшим братьям везло её ловить. Селин нахмурилась, словно пыталась представить, как это — есть что-то подобное. — Это же совсем не еда, — сказала она без злобы, но так уверенно, будто знала, что говорит. — Ты, наверное, недоедала? Ты довольно худая. Я хотела возразить — сказать, что мы привыкли и что так живут многие, — но в горле встал ком. — Бывало… — выдавила я. Селин задумчиво взяла с блюда пирожное, надломила его пополам и протянула мне кусочек: — Тогда ешь больше, здесь всё для нас. Ты не должна экономить, — мягкий крем растекался на её пальцах, капая на стол, но её это вовсе не беспокоило. Она говорила так просто, будто в мире не существовало голода — только выбор, сколько взять со стола. Эсса стояла неподалёку, делая вид, что не слушает, но я уловила, как её взгляд стал мягче. — У меня дома много братьев и сестёр, — вырвалось у меня. — Мы делили всё поровну, даже если было мало и не хватало. Селин внимательно посмотрела на меня — совсем не как принцесса, а как девочка моего возраста, которая впервые узнала что-то новое и непонятное. — А здесь всё наше, — сказала она тихо. — Моё и твоё, запомни это. Я кивнула, все ещё как-то в это не веря. Окинув взглядом обилие пищи на столе, я думала, как долго мы бы растягивали это, будь я дома. Всё так быстро изменилось. Странно вот так есть столько, сколько я хочу, зная, что дома мои братья и сестры прямо сейчас голодают. От этих мыслей стало грустно, перехотелось есть. — Что с тобой? Тебе не нравится еда? Велеть принести что-то другое? — принцесса обеспокоенно елозила на стуле. Она уже махнула рукой и открыла рот, чтобы отдать приказ, но я её остановила. — Не нужно, еда очень вкусная! Я просто… не привыкла еще. Селин нахмурилась, но не стала спорить. Она соскочила со стула так резко, что хрусталь на столе звякнул. — Ладно, тогда пошли гулять, — объявила она, словно всё решила за нас обеих. — После еды полезно пройтись. Эсса что‑то едва слышно пробормотала себе под нос, но поклонилась и отворила дверь. Мы вышли в галерею, полы которой сверкали, как зеркало, и оттуда — прямо в сад. Сначала меня ослепил свет: после прохладных залов солнце било прямо в глаза. Воздух был густой и тёплый, пах розами и влажной землёй. Аллеи были выметены так чисто, что я боялась оставить на них следы. Селин шла быстро, почти бегом, держа меня за руку. Казалось, она вырывается из дворцовой клетки — и тащит меня за собой. — Здесь можно играть в прятки! — крикнула она, и её голос эхом отозвался в арках. — А там лабиринт из кустов — я тебе покажу. Я поскользнулась на гравии, но она только засмеялась и потянула дальше. В её смехе не было ни капли злости — просто радость, такая чистая и искренняя, что я невольно улыбнулась тоже. Мы свернули за угол, и я увидела фонтан: в воде сверкали золотые рыбки, а мраморные ангелы держали чаши, из которых струились прозрачные струи. Я замерла — никогда в жизни не видела ничего подобного. — Тебе нравится? — спросила Селин, вглядываясь в моё лицо. — Очень, — прошептала я. Она кивнула удовлетворённо, будто это была её собственная победа, и вдруг толкнула меня в бок: — Беги! Догонишь — расскажу секрет. Я рванула за ней, спотыкаясь, едва не теряя туфли. Смеялись мы обе — но где‑то глубоко внутри я чувствовала: всё это похоже на сон, слишком красивый, чтобы быть правдой. И слишком хрупкий, чтобы длиться вечно. Мы бежали по гравиевой дорожке, дыхание сбивалось, сердце колотилось где‑то в горле. Я уже почти настигла её, когда она резко свернула за угол и юркнула в маленькую беседку, увитую плющом. Я влетела следом, задыхаясь от бега. Селин стояла посреди беседки, её щеки порозовели, волосы выбились из идеальной причёски, она выглядела совсем не как принцесса — просто девочка, которой хотелось играть. — Ну что, поймала, — хмыкнула она, отдуваясь. — Придётся сказать секрет. Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её духов — тонкий, как цветы в саду. — Никому нельзя рассказывать, даже Эссе. Поняла? Я кивнула серьёзно. Селин наклонилась и почти шёпотом произнесла: — Я иногда притворяюсь больной, чтобы меня не беспокоили, и я могла побыть одна. Я моргнула, не зная, что ответить. В моём мире притворяться больной значило пропустить работу или помочь себе избежать наказания, но что такого могла бояться принцесса? — Зачем? — спросила я осторожно. Селин усмехнулась, но невесело: — Чтобы никто не видел, как я плачу. Она сказала это буднично, будто речь шла о чём‑то совсем обычном, но мне стало не по себе. Я привыкла думать, что плачут только бедные дети, у которых нечего есть, но принцесса, окружённая роскошью, призналась мне в том же самом. — Только теперь у меня есть ты, — добавила она, и её голос стал мягким. — Я не буду притворяться, если ты всегда будешь рядом, — она подошла совсем близко и обняла меня. — Ты должна всегда быть со мной… Она приказывала или просила — я не понимала, но я была не в силе отказать. Или не в праве… — Я буду, ваше высочество, — я разрешила себе обнять её в ответ. Она прижалась ко мне всем телом, как воробей. — Тогда я тоже обещаю, — тихо сказала она, не разжимая объятий. — Я буду вести себя очень‑очень хорошо, чтобы тебя никогда не наказывали. Я почувствовала, как её голос дрогнул. В этот момент она была просто ребёнком, который страшно боится потерять единственного друга. Я хотела, что‑то ответить, но не успела, с дорожки за беседкой донеслись шаги и шелест юбок. Селин отпрянула от меня так резко, будто нас застали за чем‑то запретным. — Ваше высочество, вы здесь? — раздался звонкий женский голос. В арку беседки вошла высокая придворная дама в лиловом, за ней — две служанки и какой‑то мальчик‑паж с корзиной свежих цветов. За их спинами медленно приближалась фигура королевы, даже издалека я поняла, кто это — походка величавая, взгляд прямой, словно сквозь тебя. Селин мгновенно выпрямилась, лицо её стало серьёзным и холодным, в ней не осталось ни следа той девочки, что только что делилась со мной секретами. — Мы просто гуляли, матушка, — сказала она звонким голосом и поклонилась, будто репетировала эту фразу заранее. Я поспешила сделать поклон тоже, хоть он и получился до того нелепым, что дамы тихонько начали посмеиваться. Королева окинула нас обеих быстрым взглядом, остановившись на мне чуть дольше, чем хотелось бы. Её глаза были такие же серые, как у Селин, но в них не было тепла. — Это та самая девочка, о которой я упоминала, — вся свита чуть заметно кивнула. Я почувствовала, как у меня похолодели руки. Королева смотрела так, словно решала, гожусь ли я вообще для чего‑то. — Убедитесь, что её обучают как следует, — сказала она наконец. — Если будет похожа на Селин только лицом — толку не будет. Селин шагнула вперёд и взяла меня за руку — крепко, так что я едва сдержала вздох. — Всё будет хорошо, матушка, — её голос звучал почти по‑взрослому. — Я прослежу сама, — это заставило королеву слегка улыбнуться. — Я слышала, эта практика очень популярна в других королевствах, так что мы тоже решили не отставать, — она переговаривалась со своими дамами. — Моя дорогая подруга, королева Астрея пишет, что после того, как их сыну Ренару завели мальчика для битья, он стал гораздо усерднее учиться, — эти слова вызвали восхищенные возгласы. Свита с королевой во главе прошествовали по алее, оставляя за собой лишь шлейф духов, попутно обсуждая какие-то известия. Селин крепче сжала мою ладонь и прошептала так, чтобы слышала только я: — Видишь? Теперь нам придётся быть идеальными, но мы справимся. Вместе...

***

Мы вернулись в покои, когда сад уже утонул в сиреневом свете заката. Слуги, как всегда, двигались тихо и незаметно, переодевая нас в лёгкие ночные рубашки и расчесывая волосы. Я сидела неподвижно, глядя в пол, пока Эсса мягкими движениями распутывала пряди. Селин болтала о завтрашнем дне — что нас ждёт верховая езда, урок истории, а потом она хочет показать мне какой-то «особенный уголок» в замке. Её голос был ровным, почти весёлым, будто в саду ничего не произошло. Но я всё ещё чувствовала на себе взгляд королевы — холодный, оценивающий, как на вещь на рынке. Когда мы остались одни, Селин быстро забралась в свою кровать с высоким балдахином. Её шёлковые подушки и одеяла выглядели как облака. Я поклонилась и направилась в свою комнату. Спустя несколько минут, дверь в мою комнату скрипнула, и Селин снова забралась в мою постель, прижимаясь ко мне. — Почему вы не спите у себя, ваше высочество? — я говорила шепотом, хотя не думаю, что нас бы кто-то услышал. — Никому не скажешь? — она волновалась. — Клянусь, — да и кому бы я сказала? — Я боюсь темноты… Честно, я жуткая трусиха, но принцесса должна ведь быть смелой? А у меня не получается, хоть я стараюсь, но в темноте живёт что-то страшное… — Мои младшие сёстры тоже боялись темноты, и я рассказывала им сказки, чтобы им лучше спалось, — мне вдруг вспомнилось, как я сидела с сёстрами, гладила их волосы перед сном и выдумывала истории. — Расскажи и мне тогда… Я на мгновение задумалась, перебирая в памяти все истории, что когда-то рассказывала сёстрам и решила сочинить новую. — Ладно… Жили-были в лесу маленький заяц с длинным пушистым хвостом и большая добрая лиса. Лиса умела улыбаться так, что ей верили даже воробьи, и говорила сладко, будто пела. Она помогала зайцу находить самые сочные травы, прятала его от дождя в своей тёплой норе и обещала, что всегда будет о нём заботиться. Когда наступила зима, лиса сказала: «Ты можешь перезимовать в моей норе, заяц, но взамен должен отдать мне что-то от себя», — сказала лиса. Селин слушала, замерев. — «Что ты хочешь, чтобы я тебе отдал?» — спросил заяц. «Да хотя бы кусочек от своего хвоста, он у тебя вон какой длинный», — лиса улыбнулась, облизываясь. Я замолчала, не зная, как продолжить. — И что было дальше? — шёпотом спросила Селин. — «Нет, лиса, это неправильно!» — закричал заяц и бросился наутёк, но лиса прыгнула на него и вцепилась в его длинный хвост зубами. Заяц ударил её задними лапами, да так, что она осталась лишь с его хвостом в зубах, а он побежал со всех ног с маленьким клочком шерсти, оставшимся вместо хвоста. С тех пор все зайцы живут с маленькими хвостиками и опасаются лис… Селин уткнулась в моё плечо, сопя, будто сказка ей понравилась, спустя несколько мгновений она уснула. Могла ли я знать тогда, что история, выдуманная мною в ту ночь, станет пророчеством для меня? Что я сама — тот заяц, от которого будут откусывать по кусочку, пока я совсем перестану быть прежней собой?..