Глава 5. День рождение

Коридоры замка стали похожи на муравейник. Повсюду носились слуги с лентами и цветами, мастера везли сундуки с тканями и драгоценными камнями, повара спорили о специях для праздничного пирога. Все улыбались — слишком широко, будто и вправду было чему радоваться. Шла подготовка ко дню рождения принцессы. Я ловила себя на том, что едва дышу, в груди стало тесно, будто внутри рос камень, становящийся тяжелее с каждым днём. Я смотрела на Ренара — спокойного, с его привычной ленивой улыбкой, — и не понимала: как он может? Ему ведь тоже скоро десять. Разве ему не страшно? В зале уже развешивали гирлянды, а за окнами на площади начиналась раздача хлеба и вина. Народ шумел, смеялся, благодарил за «королевскую милость». Я видела в этом совсем другое: их подкупали, как детей сладостями перед горьким лекарством, чтобы улыбались и были добры, когда в день рождения принцессы я должна буду стать их жертвой. А Селин сияла. Её платье примеряли прямо в её покоях — пышное, золотистое, переливчатое, словно сотканное из солнечных лучей. Она крутилась перед зеркалом, смеялась, спрашивала меня, как красиво смотрятся вышитые пуссоны. Я кивала. Я всегда кивала… Но каждый её смех отдавался во мне тупой болью, потому что я знала: её праздник — это мой приговор. Я пыталась повторять за всеми: улыбаться, кивать, держать ровную спину, когда мимо проходили придворные дамы и щебетали о танцах, но внутри меня всё рвалось, трепетало, как птичка в силке. Иногда по ночам я ловила себя на том, что жду — шагов в коридоре, скрипа двери, шёпота за спиной, будто уже сегодня должны прийти за мной. Ренар, напротив, оставался невозмутимым. Он мог сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, и лениво листать какую-то книгу о древних легендах. Его глаза скользили по строкам, а губы то и дело трогала улыбка. Я не выдержала и однажды спросила слишком прямо: — Ваше высочество, вам… не страшно? Он поднял взгляд, задержал его на мне дольше, чем обычно, слишком долго и тихо ответил: — А чего мне боятся? — он был удивлён. Селин вбежала в комнату в тот же миг, и её смех, звонкий и светлый, разорвал напряжение между нами. Она тянула нас обоих к зеркалу, показывала новые ленты для причёски, новые перчатки, новые туфельки, и её сияние было невыносимым. Она, как солнце, заслоняла собой всё. Но иногда, когда она увлекалась болтовнёй с портнихой, я ловила взгляд Ренара — прямой, слишком внимательный, слегка ехидный, будто он знал то, что не решался сказать. И я ждала момента, когда он заговорит первым.

***

Сайлас пришёл за мной неожиданно, как это всегда бывало: словно тень, отделившаяся от камня. Вечером, в тот момент, когда Селин принимала ювелира. — Его высочество желает вас видеть, — сказал он без выражения и, не дав возразить, повёл по лестнице вверх, к стене. Там, где камень старых зубцов упирался в серое небо, открывался вид на внутренний двор, и именно здесь Ренар ждал меня, опершись на парапет. — Оставь нас, — приказал он Сайласу, даже не оборачиваясь, тот молча кивнул и исчез. — Смотрите, — Ренар указал вниз за стену, прямо на город. Я проследила за его жестом — и дыхание сбилось. На высоком помосте, обшитом свежим деревом, трудились плотники. Стучали молотки, скрипели доски. Уже вырисовывалась площадка с балдахином, украшенным королевским гербом. — Что это? — мой голос предательски дрогнул. — Сцена, — спокойно сказал он. — Сцена позора. Отсюда принцессу поведут к церкви, там она будет исповедоваться — перед всеми. Народ любит такие зрелища, они чувствуют власть, когда могут услышать грехи тех, кто выше их. Иногда — даже требовать кары. Я не знала, что сказать, мне стало холодно, будто сама я уже стояла там, под взглядами сотен глаз. Ренар обернулся, посмотрел на меня пристально, слишком пристально. — Видите ли, Тея, когда вы окажетесь на том помосте — никто и слова не скажет в вашу защиту, никто не заслонит вас собой и не спрячет от всего, что вы увидите. Вы ощутите на себе власть народа… Я сжала ладони, чувствуя, как в груди нарастает паника. — А вы? — спросила я, сама не понимая зачем. — Вам тоже скоро десять, и вы пройдёте через то же самое! Он усмехнулся, но без веселья, даже никак не отреагировав на мою дерзость. — Нет. Народ любит меня, а если не любит — то они бояться армии моего отца. У меня есть стены, солдаты, золото, за мою безопасность заплатят золотом и железом — никто не посмеет тронуть меня, — он торжествующе посмотрел на меня, ожидая реакции. Между нами повисла тишина, нарушаемая только стуком молотков вдали. — Вот и разница, Тея, — мягко добавил он, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой угрозе. — В отношении к вам и к принцессе. Если бы вас не было — король и королева из кожи вон лезли бы, чтобы повлиять на народ. Еще раз бросив взгляд на силуэт будущей сцены, он хмыкнул и направился к лестнице вниз. — Вы уж постарайтесь вести себя, как подобает принцессе. Мы же не хотим, чтобы ваш маленький секрет раскрыли, — почти шепотом произнес Ренар, проходя мимо. Я осталась одна, прижатая к камню, с гулом ветра и его словами в ушах. «Ваш маленький секрет» — они звенели во мне, как цепи. Даже ветер показался чужим. В тот миг я ясно поняла: у них есть сила, которой у меня никогда не будет. И от неё некуда бежать.

***

Дни текли, растворяясь один в другом, и если для Селин всё происходящее было сладким предвкушением бала и подарков, то для меня они отмеряли время казни. Замок шумел, в покоях витал запах красок и ароматных масел, в коридорах сновали портные и мастера, на площади возводили злополучный помост, но все эти приготовления были лишь фоном, незначительным звуком рядом с главной симфонией. Вечером, в канун праздника, мы с принцессой остались одни. Селин лежала на кровати, глядя на потолок, и болтала ногами, а я сидела у окна, пряча руки в складках платья. — Ты словно тень, — тихо сказала Селин, приподнявшись на локтях. — Ходишь по замку, будто за тобой идёт целая толпа призраков, — от её слов меня пробрало холодом. Неужели и моя принцесса тоже теперь зовёт меня тенью?.. — А разве не так? — голос дрогнул. — Для вас завтра — день рождения, а для меня… приговор. Селин резко поднялась, подошла и села рядом, она взяла мою руку, крепко, по-детски. — Никто не смеет тронуть тебя. Все будет хорошо, они осыпят тебя цветами, ты слышишь? — её глаза блестели решимостью в свете свечей. Я попыталась улыбнуться, но взгляд оставался пустым. — Вы не властны над завтрашним днем, мы ничего не можем сделать… Мы долго сидели молча. Потом усталость взяла своё — мы уснули рядом, плечом к плечу, будто стремились удержать друг друга в этом зыбком покое. Я так привыкла обнимать её во сне, привыкла к тому, что она прижимается ко мне, как котёнок, её тепло согревало мои ночи, даже сегодня, когда за мной пришли. Эсса, старая служанка, осторожно коснулась моего плеча. — Вставайте, дитя. Идёмте. Нас не должны видеть, — произнесла она шепотом. Всё происходило словно во сне: тёплая рука тянула меня сквозь тёмные коридоры, тени свечей дрожали по стенам. Я не сопротивлялась — знала, что это часть замысла. Меня отвели в покои, где уже ждали слуги. Они вымыли и расчесали мне волосы, укладывая их в причудливую причёску, которую делали для Селин. Надели платье-близнец, тяжёлое и нарядное — такое же сшили и для принцессы. В зеркале, куда меня поставили, отражалась принцесса, я заглянула в отражение, тщетно ища там малышку Тею. Кто эта девушка? Мне хотелось кричать всему миру, что это не я, а как же тогда выгляжу я, если сейчас передо мной принцесса? — Вот так, — сказала одна из служанок. — Никто не должен даже заподозрить. Народ увидит только одну Селин. Дверь закрыли. Замок щёлкнул. Я осталась одна в гулкой комнате — тишина давила сильнее, чем толпа. Я чувствовала себя призраком, двойником, у которого украли не только имя, но и лицо. За окнами виднелось зарево рассвета, похожее на пламя костра. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать… Часы тянулись мучительно медленно. Я сидела, не находя себе места, и пыталась представить — вот сейчас, наверное, принцесса уже проснулась, заметила ли она, что меня нет рядом? А вот сейчас её одели в такое же платье, и, должно быть, она завтракает вместе с Ренаром. Может, именно в этот миг её поздравляют, и Селин — вежливо, чуть устало — улыбается и благодарит каждого… В эту зыбкую грёзу ворвался скрип двери. Вошла гувернантка, за ней — распорядитель в чёрном камзоле. Их шаги были быстрыми и отрывистыми, как удары в барабан. — Встань, — приказала гувернантка, даже не посмотрев мне в лицо. — Время пришло. Распорядитель подошёл ближе, его глаза сверкнули жёстким блеском: — С этого мгновения ты — принцесса. Ты должна идти, как она, смотреть, как она, говорить её голосом. Любой крестьянин, любая торговка на улице должны поверить, что перед ними сама Селин. Ошибёшься — будет поздно. Я сглотнула, в груди поднималась паника. Я шагнула назад, и в этот миг резкий удар ладони по щеке отбросил мои мысли в сторону. — Держи себя в руках, — процедила гувернантка, словно речь шла о непослушном ребёнке, а не о живом человеке. — Ты должна быть убедительной. Удар жёг, в глазах защипали слёзы. Я поняла: вот теперь кошмар действительно начинается. Вести себя, как принцесса… Я жила с ней рядом изо дня в день, видела её улыбку, ощущала её лёгкость и исходящий от неё свет. Смогу ли я стать на один день её отражением? — Послушай, девочка, — голос распорядителя стал мягче. — Мы купили тебя у бедной крестьянской семьи, где ртов было больше, чем рук, способных их прокормить, — я подняла на него глаза полные слёз. Мужчина продолжил. — Ты же не хочешь, чтобы с твоими братьями и сёстрами случилось что-то плохое, правда? Твои родители клялись, что ты будешь послушной девочкой, когда продавали тебя — не разочаруй их… Я почувствовала, как холод пронзил меня до костей. Каждое их слово будто вбивало гвоздь в сердце: я больше не принадлежала себе. Моё «я» переставало существовать. — Вот и умница, — распорядитель улыбнулся тонко, словно ножом резанул. — Плачь, но улыбайся. Дрожи, но держи спину прямо — это и есть твоя роль. Гувернантка приблизилась и грубо подхватила меня за подбородок, заставив всмотреться в высокое зеркало, стоявшее у стены. — Смотри, — сказала она. — Видишь? Это больше не ты. В отражении я увидела бледное лицо с распухшими от слёз щеками, волосы аккуратно уложены, платье идеально сидит — и всё же… в этом образе не было ни капли Теи. Только пустая оболочка, в которую впихнули чужую душу. — Запомни, — прошипела гувернантка, её дыхание обжигало щеку. — Сегодня ты — Селин. Если хоть кто-то заметит подмену, ты и твоя жалкая семья умрёте раньше, чем успеешь вдохнуть. Мир качнулся, в животе стянуло тугой узел. Я кивнула — не потому, что верила в свои силы, а потому что выбора у меня не было. Распорядитель отступил, бросил взгляд на дверь: — Время. Двери распахнулись, и шум залы ворвался внутрь — смех, аплодисменты, звон бокалов. Мне оставалось только шагнуть вперёд — прямо в свой кошмар, и я сделала этот шаг сама. В ярком утреннем свете блестели золочёные резные колонны. Придворные — женщины в громоздких юбках и мужчины в камзолах с кружевными манжетами — разом повернули головы. Я услышала их перешёптывания, будто шипение множества змей. — Смотри-ка, как настоящая принцесса… — Не дрожит ни капли. — Гляди, как держит подбородок, словно Селин… Я знала: они в курсе, что это обман, но их слова всё равно вонзались, как иглы. Они играли в театр вместе со мной, и каждый из них ждал, когда я оступлюсь. Гувернантка и распорядитель шли рядом, словно палачи возле осуждённого. Я шла, как учили: спина прямая, шаги лёгкие, взгляд чуть сверху вниз — не человек, а отражение величия. Я прошла весь зал — спокойно, с достоинством — и вышла к мраморным ступеням, там внизу стояла карета, чёрная, с гербом королевского дома на дверце — золотая корона на алом фоне. Шаг за шагом — я будто спускалась в бездну. Я видела, как придворные склоняются передо мной, произнося имя принцессы — моё имя, всего на один день. Сегодня я Селин… Слуги открыли дверцу кареты, я послушно ступила внутрь. Подушки были мягкими, но в груди всё сжималось, как от петли. Мгновение — и лошади тронулись, за окнами мелькали улицы, я слышала гул толпы, чем дальше — тем громче. Волнение народа передавалось в дрожь мостовой, и каждый стук копыт отзывался в моей голове, как барабан. Когда карета остановилась, сердце уже билось так, будто готово вырваться наружу. Дверца распахнулась, и в лицо ударил холодный воздух. Передо мной возвышался помост, там ждала сцена, ради выступления на которой меня купили и подготовили, ради этого меня кормили и растили рядом с принцессой. Толпа колыхалась внизу, как море, ждущее, когда в него бросят жертву. Я вошла на ступени, ведущие к помосту, каждая доска под ногами гулко отзывалась в груди, словно сама земля знала, что я иду на заклание. Глашатай, высокий и худой, с развевающимся плащом, вышел вперёд. В руке у него был свиток, а голос, когда он заговорил, раскатился над площадью так, что затих даже ропот толпы: — Народ Морвейна! Сегодня — день, когда кровь королевского рода течёт в унисон с кровью каждого из вас! День, когда принцесса делит свою судьбу с подданными, день искупления! Толпа загудела в ответ, словно море на ветру. Я замерла — ноги налились свинцом, дыхание стало тяжёлым. — В этот день, — продолжал глашатай, — дочь короля выходит к вам не как госпожа, но как равная. Она обнажает свои грехи пред вами, и народ решает: простить или наказать! Шум усилился, и в этом гуле было всё — жадность, любопытство, ненависть, жажда зрелища. Я обвела толпу взглядом: люди тянулись вперёд, поднимались на цыпочки, дети сидели на плечах у отцов, старухи хватались за бока, мужчины кричали, их глаза блестели жадным светом. Они ждут крови, им всё равно, чья она. Я стояла на самом краю сцены, под ярким солнцем, которое безжалостно высвечивало каждую черту лица. Внизу — море лиц, их было так много, что я перестала различать. Только глаза, тысячи глаз, пронзающих меня, будто стрелами. Всё, что мне оставалось, — не выдать себя. Я подняла подбородок, как учила Селин, и сделала вид, будто в груди у меня пылает то же величие, что и у принцессы, но внутри всё дрожало, и я молилась, чтобы никто не увидел этой дрожи. Глашатай ударил жезлом о доски. — Принцесса Селин! — его голос взлетел ввысь, и толпа взревела, словно зверь, почуявший добычу. Я знала: с этой минуты я — лишь маска, актриса в чужом спектакле, я должна играть свою роль так хорошо, как могу, я должна быть настоящей принцессой… — Сегодня, пред взором народа и всевышнего — её не спасут ни дорогие одеяния, ни вычурные речи — сегодня в день равенства, она разделит судьбу каждого из вас! — глашатай поднял руку и взмахнул, будто разрезая воздух. — Снимите с принцессы её роскошные одежды! Всё обмерло и зазвенело, как стекло, внутри. Я испуганно завертелась, ища глазами распорядителя или хоть кого-то, кто сказал бы мне — успокойся, так нужно. Но здесь были лишь стражники, что приблизились ко мне явно не для защиты. Руками в грубых перчатках они рвали моё платье, оставив от него лишь жалкие лохмотья, дорогой шелк трещал, кружева и ленты разлетались, подхваченные ветром в толпу, каменья со стуком падали на доски — кто-то из толпы уже дрался за них, пытаясь прикарманить себе. — Не надо! — стало страшно и стыдно, толпа гудела одобрительными возгласами. Неужели людям нравится всё это? Я уже хотела умолять их остановиться, но вспомнила — принцесса бы не стала этого делать. — Я приказываю, прекратите! — я пыталась звучать настойчиво. Смех обрушился на меня, как дождь из камней. Что смешного? Почему они смеются… Я закрыла лицо ладонями, но разве можно спрятаться от тысяч глаз? — Вы слышали, она приказывает?! — кто-то выкрикнул из толпы, и люди взорвались хохотом. — Смотрите, а принцесса-то полуголая! — А чем она лучше нас? Грязь и гнилые овощи полетели в меня, липко размазываясь по коже. Я не смела плакать, разве принцесса плачет? Разве Селин, настоящая Селин, позволила бы кому-то увидеть её слабость? Я попыталась выпрямиться, поднять голову, но тело предательски дрожало так, что стучали зубы. Глашатай, довольный зрелищем, шагнул вперёд, возвысив голос: — Видите, люди Морвейна? Перед вами принцесса, и ныне она как одна из вас! Никакой разницы, сегодня каждая душа равна — будь то корона или нищета. Толпа заревела, будто его слова были искрой, упавшей в костёр. Стражники, вырвав из моих пальцев последние клочья ткани, отступили. На помост вынесли ящик, в нём лежало то, что глашатай с восторгом назвал «одеждой справедливости». — Вериги равенства! — выкрикнул он, и толпа откликнулась ревом. Я увидела кольчужное платье, тяжёлое, как сама безысходность, его звенья звенели, будто тысячи крошечных колокольчиков, зовущих к мучению. Вместо пояса — ржавая цепь, идущая витками, словно змея, что готова оплести моё тело. Вместо лент — железные кольца, затягивающиеся на запястьях и щиколотках. А венец… венец был хуже всего: корона с острыми шипами, загнутыми внутрь, будто сама власть впивалась в череп и требовала платы кровью. — Пусть принцесса познает тяжесть своего звания, — выкрикнул глашатай. — Пусть узнает цену короны, что сияла на её челе! Толпа заржала, закричала, загудела. Я слышала: — Наденьте! — Пусть кровью искупит! — Вот она, принцесса! Глянь, как дрожит! Железо коснулось моей кожи, и тело качнулось от его тяжести. Кольчужное платье оказалось ледяным и неподъемным, будто меня окунули в ледяную реку. Его натягивали на меня, сдирая звеньями кожу, заставляя сгибаться под тяжестью. На плечи легли цепи, каждая — как чья-то рука, грубо хватающая и не отпускающая. Когда мне возложили на голову венец, я тихо вскрикнула — шипы впились в кожу, и по лицу потекла первая тонкая, предательская струйка крови. Толпа заревела от восторга. Я стояла в этих железных лохмотьях, едва удерживаясь на ногах, и вдруг поняла: в их глазах теперь я стала настоящей принцессой. Не той, что в бархатах и жемчугах, а той, что разделяет с ними страдание, превращаясь в их ритуальную жертву. — Вот она! — закричал кто-то из толпы. — Теперь верю, что она — из той же плоти и крови, что и мы! И я поняла: мой спектакль продолжается. — А теперь, — торжественно прокричал глашатай, растягивая слова так, будто смаковал каждое, — да будет шествие к святой церкви, где произойдет тайная исповедь! Толпа раздвинулась, образуя коридор, длинный и узкий, как чрево зверя, готового проглотить меня. Я пошла. Босые ноги сразу увязли в холодной жижице: грязи и нечистотах, которыми были залиты улицы. Каждое движение отдавалось в теле болью: железо врезалось в плечи и спину, кольчужные звенья, как ледяные змеи, тянули вниз, а корона с шипами будто специально находила самые нежные места на коже. В уши ударяли выкрики, смех, свист, мерзкие слова, которые я не сразу понимала — слишком привыкла к другой речи, к разговорам во дворце, но потом услышала то из-за чего сердце ухнуло вниз. — Изнеженная богачка! — раздалось слева. — Пусть будет наказана! — справа. И вдруг я увидела их среди толпы — мои сёстры. Их лица, такие знакомые и родные, искажены ожесточением, их глаза горели, но не узнавали меня. — Вот она, наша «принцесса»! — крикнула одна, та, что некогда делилась со мной земляникой и песней перед сном. — Срамота! — Неряха, уродка! — подхватила другая, любимая, нежная когда-то. Я споткнулась, чуть не упала, и грязь брызнула на голени. Толпа хохотнула, заулюлюкала. Кто-то кинул в меня ком грязи, и он с чавкающим звуком попал в плечо, оставив мокрое пятно на железе. Сёстры смеялись, они меня не узнали, да и как они могли узнать… Значит ли это, что я играю свою роль хорошо? Значит ли это, что я делаю все правильно? Из глаз текли горячие слезы, размазывая грязь и кровь по лицу. Я держала обеими руками свое железное платье, чтобы хоть как-то продвигаться вперёд. И с каждым шагом, с каждым уколом шипов и каждым глумлением толпы, я чувствовала, как моя жизнь делится надвое: до и после. Чья-то рука, грубая и сухая, рванула меня за волосы, и острая боль пронзила голову. Я вскрикнула и едва удержалась на ногах, кто-то другой — мальчишка, кажется, — протянул пальцы и успел коснуться щеки, размазывая по коже грязь, будто проверяя, настоящая ли я. Толпа дрожала вокруг, как живое существо: оно то наваливалось, то отстранялось, то кидало в меня камень или мерзкое слово. Я шла, и вот впереди выросла величественная громада церкви. Её двери распахнулись, словно пасть, готовая проглотить, над ступенями стоял священник в тяжёлом облачении, лицо его оставалось бесстрастным, только глаза смотрели на меня без сожаления. — Склонись и уповай на милость всевышнего, дитя. Ты готова покаяться за свои грехи? Толпа замолкла — так внезапно, что уши зазвенели. Так вот как происходит таинство исповеди — на глазах у всех, громко и постыдно… Я упала на колени, почти касаясь лицом земли — мышцы гудели под тяжестью вериг, ноги разодраны, но я чувствовала — этот ещё не все. Он развернул свиток, и глухой голос понёсся над площадью: — Она виновна… в том, что народ обложен налогами сверх меры. Она виновна… в том, что многие остались без хлеба и без работы. Она виновна… в том, что кровь сынов и мужей проливалась за прихоти короны. Она виновна… Каждая строка вонзалась в меня острее шипа. Я хотела возразить: «Но это не моя вина, я ни при чем!» — но язык будто прилип к нёбу, да и что бы это изменило… Толпа внимала, и в глазах их росла ненависть, как буря, готовая сорваться с цепи. Я стояла на коленях перед этими словами, с ужасом ожидая, когда список «моих» грехов завершится. Наконец, голос священника затих. Толпа загудела, словно море перед бурей. — Наказать её! — кричали одни. — Она дитя, она не виновна! — возражали другие. Голоса переплетались, но постепенно общий ропот начал смыкаться в единую волну. Вперёд вышел высокий мужчина в простом крестьянском кафтане. Его лицо было сурово, но в глазах не было ненависти — только усталость и решимость. Толпа затихла: все узнали его, это был староста деревни, пережившей недавний голод. — Послушайте меня, братья и сёстры, — начал он, его голос звучал так, словно каждое слово вытекало из прожитой боли. — Она — принцесса, будущая королева. Верно, что ещё мала, чтобы вершить дела короны, но пусть её детские плечи станут свидетелями того, что мы терпим, пусть будет посланием её отцу и матери. Он посмотрел прямо на меня, и мне показалось, что его взгляд прожигает насквозь. — Сегодня ты будешь стоять здесь, на коленях, до заката, ты будешь выслушивать каждого, кто подойдёт, попросишь прощения у народа — не за себя, за короля и королеву. Ты передашь им каждое слово: и слёзы вдов, и крик сирот, и горечь тех, кто потерял землю — таков наш приговор. Толпа загудела вновь, но уже не в разноголосице, а в согласии. Кто-то крикнул: «Да, так будет справедливо!» Другой добавил: «Пусть станет голосом народа!» — и вскоре площадь наполнилась одобрительным ревом. Священник не возразил, он лишь склонил голову, как бы признавая в этом волю неба. Я стояла на коленях, плача и покорно принимая их приговор. Я знала: это будет длинный день. День, который навсегда врежется в мою плоть, как шипы венца, что резал кожу. Люди подходили один за другим. Кто-то сжимал кулаки и плевал прямо передо мной, кто-то хватал за волосы, тянул вниз, словно хотел заставить склониться сильнее. Другие же, наоборот, осторожно дотрагивались кончиками пальцев — будто проверяя, настоящая ли я, эта закованная «грешница». — Простите, госпожа, — прошептала старуха с лицом, иссохшим, как осенний лист. — Ваши люди забирали наши хлеба налогом, а нам оставалось только лебедой питаться. Детишки с голоду всех лягушек в округе вывели, всякую мелкую живность извели… Едва различая её через пелену грязи и слёз, я всё равно ответила: — Простите… За ней — мужчина с обветренными руками кузнеца. Его пальцы были крепки, грубы, и он толкнул меня в грудь, отчего кольчуга больно врезалась в кости. — Работы нет, ты и твои знати всё отняли. Дети мои голодны! — выкрикнул он, и мне показалось, что его голос оглушил площадь. — Простите… — выдавила я. Я повторяла это снова и снова, каждому, кто подходил. Иногда слова звучали искренне, иногда уже механически — так много их было. Люди тянулись, менялись лицами и голосами, толпа не убывала. День тянулся бесконечно. Солнце медленно катилось к закату, но крики и упрёки не смолкали. Когда я начинала оседать без сил, стража грубо хватала меня за плечи, поднимала, не позволяя упасть. Раз — и на лицо вылили ведро ледяной воды, так что я задохнулась и закашлялась, но поднялась снова, чтобы слушать, просить прощения, повторять: — Простите… я прошу прощения… К вечеру воздух сгустился, и огни факелов зажглись над площадью. Люди всё ещё подходили, одни плакали, другие смеялись, третьи кричали, будто хотели выгрызть кусок моей плоти вместе со своей болью. Я почти не чувствовала тела: железо стало частью меня, шипы — моим дыханием. Только боль и усталость оставались живыми. Наконец ударили колокола полуночи, гул их разнёсся по площади, и толпа постепенно стала стихать. Голоса угасли, шаги растворились в темноте, я осталась одна, качаясь, как сломанный стебель, под мёртвым светом луны. И всё-таки стража снова схватила меня, не позволив рухнуть. Я ничего не ела и не пила весь день, все тело болело, но каким-то ужасающим усилием воли я все ещё была в сознании. Ночь опустилась окончательно, когда на площадь выкатилась карета, колёса скрипнули по булыжникам, и в мёртвой тишине это прозвучало так, будто прибыло не спасение, а продолжение пытки. Дверца отворилась, и вышел распорядитель — строгий, без выражения на лице, словно весь сегодняшний ужас был для него частью привычного распорядка. — Вставай, — коротко бросил он. Стража подхватила меня под руки, практически волоком довела до кареты. Железо гремело на каждом шаге. Оно прилипло к коже, покрылось коркой из застывшей крови и грязи. Казалось, что я оставляю за собой кровавый след. Я не сопротивлялась, сил не было. Голова качнулась, и мир полыл перед глазами: лица, факелы, камень, звёзды... Меня усадили внутрь, дверь захлопнулась, и карета тронулась. Гул копыт гремел в ушах, но всё дальше, всё глуше — как будто уносил меня в другое измерение. Я пыталась удержаться в сознании, но веки тяжелели. Боль, холод, голод и стыд переплелись в одно вязкое облако, которое постепенно окутывало меня изнутри. В последний миг, перед тем как тьма окончательно сомкнулась надо мной, я услышала тихий, почти ласковый голос распорядителя, будто он говорил сам себе: — Всё закончилось, девочка, ты молодец… — Они должны были бросать цветы, — мой голос был хриплым, горло сухим, а во рту будто скрипел песок. — Вы не видели цветы?.. И я провалилась в беспамятство.